Таежная нефть

Таежная нефть

«Где ты, Наташа?» — Начало поиска. — Под северным сиянием. — Дороги, которые мы выбираем. — Вышка над утренним небом.

1

Аэропорт в Кондинске невелик.
По краям песчаного поля топорщится чахлый ельничек. Бродит по полю ветер — ворошит песок, крутит бумажный мусор. Хлопает вымпел над крышей низкого бревенчатого дома. Домик содрогается от голосов и сапожного топота. Он не вмещает в себя пассажиров. Те, кто строил его, вряд ли могли предположить его близкое будущее.

Здесь, в глуши, в стороне от больших дорог, жизнь текла неторопливо; казалось, время обходит стороной пустынную и огромную приобскую тайгу. И вот все изменилось. Изменилось внезапно и круто. С того момента, когда была открыта первая в Сибири большая нефть.

С темна до темна гудит переполненный аэропорт. Вокруг, на сотни километров — лесотундра. Тайга не густая, пропитанная кислыми испарениями болот, вся в путанице обских притоков — медленных, илистых, туманных. Тут основной, самый надежный транспорт — самолет.

Со всех концов страны прибывают сюда люди. Различные люди. Несхожие обликом. Изыскатели, снабженцы, практиканты столичных вузов. Беспокойная эпоха свела их здесь, переплела пути их и судьбы. Они толкутся в тесном, задымленном зале. Созваниваются с начальством. Дожидаются попутных рейсов в глубинку. Спорят, и поют, и помалкивают мечтательно.

Фасад домика испещрен надписями. Самая верхняя и, видимо, давняя гласит:
«Стена жалоб и предложений и вообще». Под ней начертано:
«Здесь в ожидании летной погоды скучали трое — Галя, Люба и Семен Кириллович».
И рядом:
«Жизнь — серьезный предмет для наблюдения...»
«Андрей, — выведено ниже, — будешь в конторе, напомни о спальных мешках... Мы не могли дозвониться. А время не ждет».
В углу над крылечком нацарапано:
«Где ты, Наташа? Ждали тебя, ждали... А тебя все нет. В общем Морозов велел скорее следовать к месту работы. Если сможешь — догоняй... Коля».

Было видно по всему: он шибко волновался, этот неведомый Коля. Неровные поблекшие буквы сползали по тесовой стене. Вплотную к ним льнула свежая, четко врезанная надпись:
«Эх, Колька, эх, ты! Что же ты? Обидно... Наташа».

И, перекрывая все, чернел восклицательный знак. Огромный знак. Жирный и радужный, в густых потеках: кто-то провел по стенке пальцами, измазанными в нефти.

Я долго смотрел на этот любопытный фасад. Многие надписи выглядели как стихи — взволнованно и недоговоренно и оттого чуть загадочно. Здесь сочеталось все: приметы времени — цифры и даты, веселый лиризм и скупость документа.

Человек в скрипучей кожанке подошел, постоял прищурясь. Усмехнулся, собрав у рта морщины.
— Забавно! — сказал он. — Две сотни надписей. А ведь я позавчера вытер стенку начисто... Что делается! А впрочем, что ж... Нефть! Это слово особое.

Серьезное слово. С большой буквы. Под большим восклицательным знаком!
— Нефть!

Начальник Шаимской экспедиции Иван Федорович Морозов произносит это слово негромко и протяжно; он как бы смакует его.

— Нефть! Богатейшее химическое сырье.

Он задумывается на мгновение. Потом медленно говорит:
— Есть на юге, недалеко от Тамани, небольшой обелиск. Он воздвигнут в честь первых российских нефтяников — Новосельцева, Губкина и Менделеева. Да, да, великий химик Менделеев знал цену нефти и всю жизнь интересовался ею! Три имени у истоков отечественной нефти! Это ведь символично, что они обозначены рядом — инженерная мысль, геологическая наука и русская химия!

У Морозова крупное, лобастое, облитое медным таежным загаром лицо. Весь его облик исполнен сдержанной силы. Это знающий разведчик. С нефтью, с ее поисками и проблемами связана, по существу, вся его жизнь.

...Он вырос в Татарии, в глухом прикамском селе. В памяти его навсегда сохранились суровые сороковые годы. Избяной полумрак. Жидкие отблески керосиновой лампы. Керосин экономили, его не хватало — шла война. И, может быть, именно тогда впервые задумался Морозов о нефти.

— Враг рвется к Кавказу, — говорили взрослые, — к нефтяным промыслам.

Шли пароходы вдоль камских плесов, трубили, и пенили воду, и оставляли блескучий след. Шипя, накатывала на берег волна. На ней сверкали радужные разводы: это была нефть.

Она была всюду. Освещала жилье. Вспарывала воздух винтами самолетов. Питала грозные танки и мирные тракторы. Она нужна была легкой промышленности; синтетика и медикаменты — все это тоже нефть! И с каждым годом потребность в ней становилась все насущнее; страна залечивала военные раны, отстраивалась, выполняла новые большие планы.

Окончив Пермский нефтяной техникум, Морозов сразу же, двадцатилетним пареньком, ушел в экспедицию; он твердо знал, как жить ему и что искать...

Он ушел, пообещав родителям непременно вернуться домой... И так до сих пор в пути. В дальней дороге. В бессменном поиске.

За эти годы он побывал в Якутии, бродил по югу Сибири — полустепному и ветреному — и замерзал в уральской тайге.

В 1958 году буровые вышки поднялись у Салехарда — на севере Тюменской области. И вот тут начинается история большой сибирской нефти.

Нет, в ту пору она еще не была открыта. И все же о ней заговорили сразу: был обнаружен газ. Ценный сам по себе, газ, как правило, сопутствует нефти, состоит с ней в теснейшем родстве.

Итак, нефть должна быть! Морозов одним «м первых поверил в Тюменское месторождение.

Долго длился поиск...

3

Низовья Оби суровы и сумрачны. Всюду, куда ни глянешь, только чахлый березняк, да кочки, да голые, вымытые метелями валуны.

Ветры здесь небывало яростны и прочны. Они идут с Обской губы, с берегов Ледовитого океана, ширятся и гремят на три стороны света.

...Ночью в такую вот метель по тундре полз вездеход. Он дрожал и захлебывался и, наконец, зарывшись в сугроб, заглох.

— Спекся! — сказал шофер. — Закуривай! — Он глянул в лицо Морозова и отвернулся. И вдруг закричал в отчаянии: — Я докладывал механику: мотор разболтался, ему «капиталка» требуется! Я толковал...
— Сколько до Салехарда? — негромко спросил Морозов.
— Двадцать километров.
— Н-да, приключеньице! — сказал из глубины кабины геолог-новичок. — Что теперь делать будем, Иван Федорович?
— Закуривай! — усмехнулся Морозов. Нащупал в кармане «Беломор», вытряхнул из пачки папиросу и старательно размял ее. Потом он долго молчал — слушал ночь.
— Ветер слабнет, — сказал он, гася окурок. — Слышите? Часа через два метель кончится. Но тогда мороз завернет — не дай бог...

Он медленно и крепко потер ладонь о ладонь. Запахнулся. Натянул меховые рукавицы.
— В общем ждать бессмысленно.
— То есть как? — испуганно дернулся водитель. — А вездеход?
— Что вездеход? — грузно, всем корпусом, повернулся к нему Морозов. — Это, брат, не вездеход, а гробница... Да и вообще о машине раньше нужно было думать. Здесь мы ее не спасем. И себя тоже... Надо пробиваться к Салехарду.

Они вылезли из машины и сразу ослепли от снега — окунулись в свистящее месиво. Ветер забивал дыхание.

Геолог сказал:
— Двадцать километров — дико подумать! — Он пошатнулся, закашлялся. С трудом перевел дух. — Нет, я не пойду. Лучше отсидеться.
— Пойдешь! — сказал Морозов. Он сказал это жестко и хрипло, с трудом разлепляя губы.

Он двинулся во мглу, кренясь и проваливаясь в сугробы. Махнул спутникам:
— Давай за мной! Вплотную. След в след...

Потом метель угасла. Воздух загустел, стал звонок и жгуч. И сразу ресницы и губы задубели, взялись колючим инеем. Полыхнуло сияние. Зеленый неживой огонь распался на небе и пролился в тишине. Легли ломкие тени — из края в край перечеркнули тундру, и казалось, нет этой тундре края.

Так они шли: впереди — Морозов, за ним след в след — двое. Вокруг плясали столбы зеленого света. Монотонно и нескончаемо похрустывал наст... Они пришли в Салехард на исходе ночи.

Морозов вывел людей из беды. Он всегда верил в силу свою и удачу... И всякий раз, бредя по завьюженной пустыне, он думал о нефти. Знал, что отыщет ее; не теперь, так позднее. Все равно найдет!

Но иногда приходили раздумья. Да, он умеет вести людей; они не зря ему верят. Но сейчас речь идет о большом, государственной важности деле, об огромной ответственности перед страной...

Начальник Тюменского геологоразведочного управления, седеющий, грузный, медленный в движениях, однажды сказал ему, щуря острые свои глаза:
— Знаешь, во сколько обходится государству каждая буровая установка? То-то... Затягивать разведку нельзя. Попробуем переместиться южнее, в Кондинский район. Там условия благоприятнее. Постарайся проникнуть в нижние горизонты, к более древним отложениям. Надо идти в глубину!

Вскоре вышки вознеслись над туманными берегами Конды. С удвоенной энергией развернулся здесь поиск: упорный, глубинный, пристальный... А затем — как всегда, почти внезапно — пришла удача. В бригаде бурового мастера Семена Урусова на участке Морозова ударила первая нефть.

Теперь поиск шел двумя путями: в тайге и бессонной тиши кабинетов. Мало было пробиться к нефти, предстояло еще определить масштабы и ценность месторождения. Этим и занялись геологи.

Тюменская область — крупнейшая впадина Европейского материка. Она опускается к морю. И всюду одинаковый рельеф, схожее строение пород.

И всюду признаки нефти; одни и те же для всей зоны. А значит, здесь единая нефтяная провинция.
Постепенно была создана новая геологическая карта области, доказывающая наличие мощного нефтяного месторождения, простершегося от Конды до Ямала, от Енисея до Уральских гор...

4

Утром, еще до света, я отправляюсь в знаменитую урусовскую бригаду.
— Края, само собой, не курортные, — задумчиво говорит шофер. — Чащобы, топи — одно слово, север!
Но, между прочим, мне по нутру. Охота богатейшая!
И вообще... Каждый сам выбирает себе дорогу!

Линялая синева, запах изморози. Шелест шин. Вспыхивают выхваченные фарами стволы. Ослепительные и плоские, они летят навстречу нам и пропадают за окнами кабины. До бригады Урусова от экспедиционной базы — 25 километров. Путь по здешним местам не простой, и шофер торопится к началу утренней смены.

Он словоохотлив и деловит, этот шофер. Большерукий, в лоснящемся ватнике, он говорит, не отрывая глаз от ветрового исполосованного мглой стекла:
— Раньше, само собой, трудно было: ни жилья путного, ни дорог... Однако обжились!

В этот момент грузовик сотрясается, разворачивается боком и медленно ползет под откос...

Потом мы яростно рвали рукоятку стартера и, задохнувшись, валились наземь, на скрипучую хвою.

Мы отдыхали под осенними звездами, они текли и блекли в вышине, и, глядя на них, шофер вздохнул.

— Звезды... Когда мы в первый раз перевозили оборудование к урусовской скважине, тут, брат, были дела... Помню, застрял я в болоте — один, в феврале. Чую: дело гиблое. Замерзаю. А вокруг — пустота! Ни звука, ни огня, только звезды — ледяные, колючие... Посмотришь на них, и еще холодней становится. И в ушах словно бы песня какая-то все звенит, звенит, наплывает издалека... В общем спасло меня то, что машина грузовая, понимаешь? Дощатый кузов... Рванул я доску с борта, а руки уже слабые, костяные. Плеснул бензину, а сам плачу. Греюсь и плачу. И машину жалко, и себя жалко, и деваться некуда. И так до зари. Шофер резко поднялся. Отряхнул ладони.

— Кузов потом пришлось за свой счет ремонтировать. Но это по совести... — Он шагнул к радиатору.
Рванул стартер. — Такие дела... А сейчас — что ж...
Можно сказать, одно удовольствие...
Три раза останавливались мы, три раза — за недолгий этот срок — хлопотали у замолкшей машины; выбивались из сил и снова лезли в кабину, и так незаметно иссякла ночь.

Выпукло и подробно обозначилась тайга; плотно обступила дорогу. Стали видны размоины и коряги, глинистые оползни, рыжие щебенистые сбросы.

Таежные дороги! Суровый, исполненный тревог и беспокойства мир. Часто с таких вот путей — ухабистых и глубинных — начинаются новые стройки. Я сидел в тряской, пропахшей бензином кабине, глядел на шофера и думал о нашем времени.

Можно по-разному вообразить себе приметы эпохи: она многолика. Но почему-то мне всегда представляются они в образе таежного паренька — изыскателя, строителя или шофера. Его нетрудно встретить у любых широт. Он первым вламывается в тайгу, прокладывает пути в ней, преобразует землю... С сильными руками, в ватной спецовке, он общителен и деловит.

А дорога все светлей. Еловая грива редеет, и за поворотом начинается утро. Пронзительный свет течет над равниной, над зыбкими кочками и бледной травой. Равнина пустынна и однообразна. Даже сейчас, в заревом освещении, она кажется пасмурной. Сизый иней. Тусклое олово луж. Курчавится вдали березнячок, неяркий и жиденький: там оседает туман.

Дорога обрушивается в распадок, и шофер говорит пригибаясь:
— Последний ложок. Выберемся — и все дела!

Он цепко обнимает баранку. Нервное, угловатое лицо его напряжено. Упорно, с тягостным скрежетом ползет грузовик на подъем. Вот-вот опять ослабнет мотор, заглохнет и не вытянет...

— Вытянем! — отрывисто, как заклинание, цедит шофер. — Вытянем, вытянем, вытянем!
И словно в такт ему постукивает мотор. Машина переваливает через откос и набирает скорость.
— Полный порядок! — смеется шофер. — Теперь до бригады рукой подать.

И тотчас навстречу нам из-за дальнего березняка ударяет солнце. Огромное, сплющенное, белое, оно затопляет дорогу. И туда, в пекло, в сияющий день, грохоча, пролетает машина.

5

Я встретил Семена Урусова неподалеку от буровой вышки. Он стоял на краю песчаного котлована, широколицый, в потертом свитере и кирзовых, забрызганных нефтью сапогах.

У ног его — почти вровень с краями котлована — посверкивала густая маслянистая жидкость.

Объемистый рубчатый шланг тянулся к котловану — отводил нефть из скважины; вдали маячили огни, двигались людские силуэты. А надо всем, глуша голоса и сотрясая почву, высилась сорокаметровая буровая.

Ее опоры, металлические ноги, были расставлены широко и прочно. Их опоясывал туман; слоился понизу, медленно редел, и только верхушка буровой чернела остро и отчетливо. И мне на мгновение почудилось: это упало и клубится рассветное небо, белесое и низкое, пронзенное насквозь стальным острием.

Урусов сказал:
— Богатая скважина! — Он задержал взгляд на вышке. — Сейчас у нас уже несколько десятков таких; скоро счет потеряем. Но, конечно, первая скважина — дело особое. Ее не скоро забудешь. Тогда ведь что было? Глушь, бездорожье, сомнения всяческие... Теперь и сравнения быть не может.

— Одно удовольствие! — улыбнулся я, невольно припомнив моего знакомого, шофера.
— А что? — Урусов поднял белесую бровь, передвинул папироску в угол рта. — Если вдуматься — верно. Здесь все, кого ни спроси, живут настоящим делом. Их в другую жизнь калачом не заманишь... А вспомнить в самом деле можно многое.

И он умолкает. Глаза его уходят в тень.
— Впервые нефть ударила осенью, в такое же вот
раннее утро...

Рисунки И. Бруни
М. Демин, наш спец. корр.

(Окончание в следующем номере)

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи