Железный век будущего

Железный век будущего

Танец льва в племени самбуру исполняют неженатые юноши, чтобы произвести впечатление на незамужних девушек: чем выше ты прыгаешь, тем сильнее впечатление и больше шансы на успех. Его танцуют все юноши, в том числе и те, что закончили школу и колледж

За десятидневный тур по городам и заповедникам Кении вы вряд ли поймете об этой стране что-либо, кроме того что все ваши ожидания были ошибочны

— Ты понимаешь, дома все слишком предсказуемо, — говорит Дерек, потягивая «Таскер», местное жиденькое пиво. — Тебе исполняется пятьдесят лет, и ты уже не ждешь никаких сюрпризов. Скука! А здесь скучно не бывает.

Мы стоим между барной стойкой и камином в лобби роскошного кемпинга, расположенного посреди Великой рифтовой долины, неподалеку от озера Накуру. Весь день мы и другие гости гоняли по окрестностям на джипах с открытым верхом, высунув наружу объективы фотоаппаратов и высматривая в саванне львов, орлов и куропаток. Большую пятерку — слона, льва, буйвола, носорога и леопарда — в прежние времена каждый охотник желал подстрелить. Теперь многие виды под угрозой, охота на них запрещена, а рейнджерам в заповедниках разрешено стрелять на поражение, если они заметят браконьеров. Поэтому теперь максимум трофеев, доступных в Кении, — это удачные кадры, за которыми все и охотятся.

Наше путешествие протекает самым банальным туристическим образом: утром сафари, затем ланч, дневное сафари, ужин, утром снова сафари. Мы перемещаемся из кемпинга в кемпинг, палатки которых не уступают номерам в пятизвездочных гостиницах, и трижды в день едим в ресторанах мишленовского уровня. Все устроено так, что мы почти не соприкасаемся с реальностью, но, когда это случается, она оказывается довольно неожиданной.

Как-то мы останавливаемся в очередном лодже рядом с деревней самбуру — одного из 42 кенийских племен. Самбуру — сравнительно немногочисленное племя — около 200 000 человек, живущих на территории более 20 000 км2. На веранде нас встречают двое молодых людей в красно-оранжевых национальных костюмах и бисерных ожерельях на шее. Они улыбаются, учтиво здороваются и подают нам холодный лимонад. Почти все выводы, которые можно сделать из этой мизансцены, окажутся ошибочными. Энтони и Сэм вовсе не официанты, и национальные костюмы они, как и все деревенские жители, носят не для увеселения туристов.

Несколько лет назад в Кении в Национальном заповеднике Самбуру появилась феминистская деревня Умоджа. Около 40 брошенных женщин и жертв насилия собрала вместе Ребекка Лолосоли. Фото: GETTY IMAGES/FOTOBANK.COM

Анна, наша сопровождающая, рассказывает про своего друга Зака, директора крупной неправительственной организации, которая строит дороги и колодцы с питьевой водой. Зак — современный, образованный человек. В свой офис в Найроби он ходит в костюме в любую жару. Но возвращаясь в родной поселок, он первым делом переодевается в обычную одежду, бисерные украшения и амулеты, которые там принято носить каждый день. Просто потому, что так привычнее и удобнее.

Энтони гораздо старше, чем выглядит. Ему 27 лет, у него есть жена и восьмимесячный сын. Он выпускник колледжа, специалист по экологии и дикой природе. Подавать лимонад — далеко не основная его работа. Он сопровождает туристов в прогулках по национальным паркам и может часами рассказывать про повадки и биологию всех животных, которых можно тут встретить. Он был бы рад изучать и охранять окружающую среду, но работа с туристами лучше оплачивается. А у Энтони ребенок, и в перспективе будет еще не один: «Обычно у самбуру много детей и бывает по несколько жен, — говорит он на безупречном английском языке. — У тех, кто может себе это позволить. Например, если у тебя сто голов скота, то тебе по карману иметь и десять детей. У меня тридцать голов, но этого хватает. Пока я работаю, за животиной следит брат, пасет и своих, и моих».

Дальше нам показывают весь дежурный набор туристических аттракционов: хижину простого скотовода, добывание огня трением, танец льва, который исполняют неженатые юноши, чтобы произвести впечатление на девушек, и песню, которую исполняют девушки, чтобы произвести ответное впечатление. Достоинство, с которым местные жители проделывают все это, такое же поистине британское, как акцент Энтони и других его соплеменников.

Традиционные образ жизни и форма одежды не мешают кенийцам быть современными людьми. Мобильными телефонами пользуется больше половины населения страны, интернетом — больше трети. Фото: TON KOENE/HOLLANDSE HOOGHT/GRINBERG AGENCY

Вечером мы прибываем в кемпинг, расположенный в непосредственной близости от озера Накуру. В каждом из десяти шале есть горячая вода и телефон, на стенах висят картины, дважды в день в номерах перестилают постель.

Перед ужином подают аперитив, и в лобби собирается интернациональная тусовка. Вот пара американских пенсионеров в шортах ведет small talk с английским летчиком-испытателем Чарли. Он сегодня экстренно посадил самолет неподалеку в чистом поле и теперь празднует свое второе рождение. Вот немолодая прожигательница жизни из Испании, представившаяся Африкой. Африка преподает йогу и собирается открыть в Кении студию, кажется, при поддержке стоящего рядом Нагиба Попата, совладельца и директора этого кемпинга и нескольких других. Нагиб с супругой Нимой — кенийцы индийского происхождения. В Кении с конца XIX века процветает индийская диаспора. Когда-то несколько тысяч индийских рабочих прибыли сюда, чтобы строить железную дорогу. Теперь их в Кении около 100 000, и большинство заняты собственным крупным и средним бизнесом.

Фермеры Дерек и Дайони приехали в Африку три года назад из английской глубинки, купили землю в поселке у подножия горы Кения и работают на ней так же, как на родине. Только вместо привычных овощей выращивают кукурузу и прочие теплолюбивые культуры. С работой на ферме им помогают местные жители. А англичане, в свою очередь, помогают двум местным детям, спонсируют их обучение в хорошей платной школе.

— Да, природа здесь захватывающая, — говорит Дайони, когда на ужине мы оказываемся с ней рядом за большим столом. — Но что действительно поражает, это люди. В них столько оптимизма. Особенно дети отличаются от британских. Они гораздо серьезнее относятся и к жизни, и к своему будущему, и к образованию. Они очень ценят все это. Понимаете, что я имею в виду?

Я понимаю, кажется, лучше, чем Дайони может себе представить. Потому что сам отношусь к поколению советских детей, про которых то же самое говорили первые западные интуристы в конце 1980-х.

После ужина мы снова перебираемся к камину, чтобы пропустить по дижестиву. Тем более что в палатках нет отопления, а летние ночи в саванне оказываются неожиданно холодными. Теперь я замечаю, что в этой компании мы с моими российскими коллегами самые молодые, всем остальным хорошо за сорок. Молодежи в таких кемпингах почти не бывает — дорого.

Фото: СЕРГЕЙ МАКСИМИШИН

Железных зверей делают всего несколько лет и только в одном месте в стране. Тем не менее они уже стали визитной карточкой Кении . Фото: СЕРГЕЙ МАКСИМИШИН

— Это так неправильно, что коренные кенийцы не могут себе позволить в своей стране то, что доступно белым туристам! — говорит Нима, эмоционально жестикулируя. — Это все продолжение отвратительных колониальных законов!

Допивая очередной коктейль, Нима начинает рассуждать о несправедливости мироустройства, привилегиях белых и низких заработках кенийцев. Большинству кенийцев действительно путешествия такого уровня в собственной стране не по карману. Цена за номер в отеле, принадлежащем супругу Нимы, начинается от 300 евро за ночь. Средний рабочий получает столько месяца за полтора.

Уже за полночь я оказываюсь в своем номере, и первое, что вижу на полке над кроватью, — обнаженные фигурки мужчины и женщины, грубо сваренные из металлических пластин. Такого же по материалу и технике исполнения носорога, только в натуральную носорожью величину, я видел перед входом в очередной отель класса люкс за день до этого. И еще парой дней раньше посреди города нам повстречалось аналогичное семейство железных жирафов, рыжих от ржавчины. Все эти этнические диковины, от мелких сувениров до городских скульптурных ансамблей, имеют общее название — джуа кали. У этого словосочетания есть множество смыслов, самый распространенный — это нарицательное имя кенийских мастеров по дереву и металлу, к которым мы наведались после бесконечных сафари, отелей и коктейлей.

*****

Если выехать из центра Найроби и отправиться на восток, вскоре окажешься в Гикомбе — знаменитых столичных трущобах. Этими местами гордятся, сюда возят туристов, желающих увидеть «настоящую жизнь» кенийцев. Гикомба — вторые по величине трущобы во всей Африке, здесь живет 230 000 человек.

Мы выходим из машины, кажущейся вызывающе белой посреди этой улицы. Зелени здесь нет, асфальт клали давно и скупо, редкие многоэтажные дома, кажется, начали осыпаться еще до того, как их успели достроить. Вдоль улицы стоят прилавки с овощами, фанерные киоски с разделанными мясными тушами, сидят лавочники, старьевщики и просто праздные люди. Эти трущобы немногим отличаются от какой-нибудь окраины индийского Варанаси, бразильских фавел или предместья Рабочее в городе Иркутске. Разве что здесь над тобой не нависает ощущение опасности, и в этом смысле Кения больше похожа на Индию, чем на Бразилию или Россию. Впрочем, наше частное ощущение защищенности обеспечивают Тату и Роза — две высокие, солидные молодые женщины в ярких платьях, которые сопровождают нас здесь. Тату — социальный работник, отвечающий за этот район, а Роза — первая женщина — глава местного сообщества джуа кали.

Объединения мастеров начали спонтанно появляться по всей стране в середине 1970-х, в Гикомбе первые джуа кали поселились в 1976 году. Это были молодые выпускники техникумов, для которых в немногочисленных промышленных компаниях не нашлось работы. Тогда они стали строить свои мастерские прямо на пустырях посреди трущоб.

Перед нами пересекает дорогу группа людей в белом. «Это израэлиты, — говорит Тату. — Их церковь расположена неподалеку. Хотя это скорее исключение, большинство кенийцев не особенно религиозно. Мы христиане, но у нас собственная религия». Именно так: собственная религия.

Это выражение я слышу не первый раз. То же самое говорил мой новый приятель Энтони из племени самбуру: «Это очень просто, христианство и наша религия особенно не отличаются. У нас тоже всего один бог, Нкаи, который защищает, наказывает и прощает, так что все то же самое, никакого конфликта». Джуа кали исповедуют тот извод протестантизма, который наиболее близок к пятидесятничеству. Эта христианская традиция в отношении ритуалов наиболее созвучна африканским «собственным религиям»: во время службы участники впадают в мистический транс, начинают говорить на несуществующих языках, петь и танцевать.

В основном джуа кали используют металлолом. Стараниями мастеров в Кении уже не осталось собственных старых цистерн из-под топлива, так что они начинают закупать их в соседних странах. Фото: СЕРГЕЙ МАКСИМИШИН

Фото: СЕРГЕЙ МАКСИМИШИН

Мы с Розой и Эриком сворачиваем с улицы в узкий проход между огороженными сеткой-рабицей складами металлолома. Это территория мастеров по металлу, и лежащее за сеткой вторсырье — основной расходный материал для работы джуа кали. «Металлолом дешевле, поэтому везде, где возможно, мы используем его, — объясняет Эрик, который работает в офисе профсоюза джуа кали и согласился провести мне экскурсию по мастерским. — Из дна топливной канистры можно за час-полтора выковать сковороду, из металла потолще можно сварить печь или ванну. Но, конечно, многие вещи можно делать только из новых листов металла. Те же сундуки и ящики».

Тут же мы натыкаемся на ряды готовых изделий: синих металлических чемоданов-сундуков разного размера. Скоро учебный год, поэтому сейчас их делают особенно много. Самые маленькие похожи на хипстерские кейсы, в крупные запросто уместится не только весь скарб среднего школьника, но и он сам.

С тех пор как в семидесятых появилось это место, здесь родилось и выросло уже два поколения, так что некоторые мастерские — это семейный бизнес.

— А сколько детей у вас принято заводить? — спрашиваю я Розу.

— У нас не принято считать детей, примета плохая, — серьезно отвечает она. — Есть такая поговорка на суахили: ребенок появляется по собственному благословению. Но обычно это четверо или пятеро.

У самой Розы пока только двое детей, вероятно, потому, что она слишком занята политикой. Каждые три года джуа кали выбирают председателей общины — мужчину и женщину, которые представляют интересы джуа кали в городских органах власти. Прямые выборы проходят с соблюдением всех демократических принципов и ритуалов , включая предвыборную кампанию. На столбах и заборах я вижу потрепанные листки с эмоциональными лозунгами и фотографиями кандидатов.

Днища бочек из-под топлива могут много на что сгодиться. Например, из них джуа кали вручную выковывают заготовки для сковород и другой кухонной утвари. Фото: СЕРГЕЙ МАКСИМИШИН

Роза говорит, что на свою предвыборную кампанию она потратила 100 000 шиллингов. Это сработало. «Хотя у нас тут патриархат, — смеется Роза. — Мужчина лучший лидер, так думают даже многие женщины».

Сейчас в мастерских по металлу работает 4000 человек, в том числе 600 женщин.

«У нас тут рабочий день обычно длится с восьми до пяти, — говорит Роза, перекрикивая плотную какофонию металлического грохота, лязга станков и звона молотков. — И по два выходных в неделю. Хотя, когда сезон в разгаре, мы работаем и по 10 часов в день, и больше». Самый загруженный сезон — это январь и февраль. «Зарплата рабочего, напрямую зависящая от объема производства, в пиковый сезон достигает 100 000 кенийских шиллингов в месяц», — с гордостью сообщает мне Роза. Это большие деньги, чуть больше 1000 долларов. Столько в Кении зарабатывает далеко не каждый образованный горожанин, менеджер в филиале западной компании. При этом сами рабочие, когда их спрашиваешь про зарплаты, говорят про 100–200 долларов в месяц. Впрочем, даже этих денег в Кении может хватить, чтобы свести концы с концами небольшой семье.

Питер стал джуа кали в 1998 году, когда потерял работу на заводе. «Сначала у меня не было ничего, кроме шлифовального станка, — рассказывает он. — Но за год удалось скопить денег, теперь открыл собственную мастерскую. Правда, не на пустом месте, конечно...»

Фото: СЕРГЕЙ МАКСИМИШИН

В Кении существует программа «Практическое действие», которая поддерживает частных мастеров. Открываются центры, в которых можно выучиться ремеслу или арендовать инструменты для работы, если у тебя нет денег. Более того, вольным работникам даются уникальные налоговые льготы: гражданин, объявивший себя джуа кали (то есть зарегистрировавшийся таким образом в налоговых органах), платит фиксированную налоговую ставку — 30 долларов в год.

Кроме того, джуа кали объединены организацией вроде профсоюза, с членскими взносами и председателем. В последние годы это самая быстро растущая отрасль в Кении. Как пишут в кенийских газетах, они приносят обществу больше пользы, чем любая другая сфера промышленности. Кухонная утварь, мебель и инструменты — около 90% товаров, которые может позволить себе большинство кенийцев, делаются не в Китае, а в ближайшем поселении джуа кали. Две трети безработной молодежи становится джуа кали, чтобы выжить и получить профессию. Причем производят они гораздо больше, чем нужно для внутреннего рынка: сегодня 80% их продукции экспортируются в Танзанию, Конго, Мозамбик и другие соседние государства.

Мастера широкого профиля

В самом общем смысле «джуа кали» означает всех официально безработных мастеров, которые чинят все, вдыхая в вещи вторую, третью и тридцать третью жизнь. На английский манер это выражение работает не только как существительное, но и как глагол, означающий «починить то, что другой бы давно выбросил». Сапожники, автомеханики, старьевщики и электрики, кустари всех профилей и специализаций — это все джуа кали. Трудяги без страховок, официального трудоустройства, часто без собственности. В этом смысле джуа кали — это больше 70% работающего населения страны .

В Гикомбе делают только полезные прикладные товары. На другом конце Найроби, на шоссе Нгонг, есть второй небольшой центр джуа кали, у которого свой специалитет — скульптуры животных.

Эта традиция началась с единственного мастера по имени Мозес. Восемь лет назад он открыл мастерскую на обочине шоссе Нгонг и сконструировал своего первого двухметрового жирафа. Не успел он выставить свое произведение на дороге, как его купили. Каждый следующий жираф, сделанный по образу и подобию первого, моментально продавался, так что вскоре стало ясно, что Мозес нашел золотую жилу. Постепенно ассортимент и производство на Нгонге расширялись, и теперь здесь работает полтора десятка мастерских, в каждой трудится минимум 5–6 человек, и все они делают стилизованных зверей из металлолома или листового железа.

Блестящий пример экологичного «зеленого» производства: джуа кали в основном используют пустые цистерны из-под топлива. С этим расходным материалом, который на Нгонг привозят из Гикомбы, дела обстоят все хуже — бочки заканчиваются. Сначала их свозили в Гикомбу со всей столицы, затем из окрестностей, теперь же говорят, что ресурсы страны на исходе, и пустые бочки для джуа кали везут из соседней Эфиопии.

Обычно на скульптуру уходит не больше 3–5 дней. Сначала строится проволочный каркас. Эскизом для будущей модели обычно служит даже не фото животного, а рисунок из букварей. Вырезки из детских книжек есть в каждой мастерской. Затем поверх проволочного каркаса привариваются металлические пластины. Килограмм металлолома стоит 70 шиллингов (около одного доллара). Следовательно, производство небольшого зверя весом 20 килограммов обойдется, вместе с работой и энергозатратами, в 40 долларов. Сегодня джуа кали продают свои скульптуры в среднем по 150–200 долларов, то есть мастера на Нгонге делают неплохие деньги.

— Почему же люди, которые столько зарабатывают, живут в трущобах? — спрашиваю я Эрика. Мы идем по извилистым проходам между мастерскими в тени нависающих надстроек.

— Ну большинство все-таки не так много зарабатывает. А многие тут и не живут, приезжают из других районов. Когда много работы, часто и ночуют в мастерских. Как говорится, тратят всю свою мужскую силу на работу и падают спать тут же. Хотя многие, даже неплохо зарабатывая, остаются здесь. Это менталитет. Как у самбуру, которые держат по 5000 голов скота, а сами живут в глиняных домиках в поле. У них там все есть: и телевизоры, и музыкальные системы, и мобильные телефоны. Но жить им привычнее в хижинах.

На выходе с территории мастерских стоят два парня, у одного в руках пучок травы, от которого он отщипывает и жует. Это кат, или «арабский чай», который по всей Восточной Африке и в арабских странах жуют на каждом шагу. В листьях содержится немного стимулятора, подобного амфетамину, поэтому кат относится к легким наркотикам. Но всю эту фармакологию я узнаю позже из интернета, а сейчас из чистого любопытства прошу у парня листик попробовать. Он расплывается в улыбке: «У тебя есть жвачка?

Без нее очень горько», — и протягивает мне стебелек, от которого моментально сводит скулы до боли.

*****

Второй раз попробовать кат мне довелось в городе-курорте Момбаса. После ужина на корабле XIX века, фланирующем по заливу, нас ведут знакомиться с ночной жизнью в диско-бар при отеле. Ревущие хиты девяностых, группа индийской молодежи, группа европейских пенсионеров и несколько активных кокеток местного населения.

Закончив короткий визит вежливости, мои спутники отправляются по номерам. Их можно понять. Настоящая ночная жизнь Момбасы небезопасна. Экстремисты из Сомали исправно взрывают клубы. За 10 дней нашего путешествия в Кении было два теракта: в первом, в Момбасе, погиб один человек, во втором — 10. И вообще, мало ли что может случиться с белым европейцем ночью, это же Африка...

Формулируя эти дежурные правильные мысли, я выхожу на улицу и ловлю такси, чтобы доехать до «Флориды» — единственной в городе гей-дискотеки, как мне успели объяснить местные друзья. Я доезжаю до рынка, где вдоль дороги стоят вагончики и контейнеры, переоборудованные под лавки. Днем здесь идет бойкая торговля, а ночью во втором ряду за ними загораются огни клубов и баров местного значения, в которые редко ступает нога белого туриста. «Флорида» технически устроена, как простецкая дискотека в любом приморском городе: просторная терраса, плетенная из пальмовых веток крыша, грязные пластиковые столы, потертый бильярд и две барных стойки. Обычное такое заведение, правда, с нюансами. Например, обе барные стойки забраны крепкими металлическими решетками, и деньги нужно просовывать в узкое окошко. Также было непривычно оказаться единственным белокожим человеком в полуторатысячной не слишком трезвой толпе. Войдя, я подумал даже, что сейчас случится немая сцена, как в кино, когда герой попадает туда, где его явно не ждут, музыка умолкает и в тишине на него устремляются мрачные взгляды.

Реальность оказалась гораздо веселее моей параноидальной фантазии. Никто не остановил музыку. Никто вообще не обратил особого внимания на меня. После пары пива и рома я перестал чувствовать себя чужим и начал отчетливо понимать местный акцент. На танцполе я обнаружил толпу развеселых девушек и парней, танцующих под рэп и реггетон так отчаянно и технично, как это бывает опять же только в кино. За всю ночь я не ощутил никакой агрессии. Как и в деревне самбуру, и в кварталах джуа кали, большинство присутствующих смотрят на тебя исполненным достоинства, слегка настороженным взглядом, но если проявить доброжелательность, абсолютно каждый расплывается в ответной улыбке. Может быть, потому, что кенийцы, с которыми мне посчастливилось встретиться, все были лишены пресловутых колониальных — и не только — комплексов. И это особенное ощущение. Конечно, за 10 дней ты не можешь понять законы этой жизни, но зато сполна ощущаешь ее ритм и глубину.

Я летел в Кению, не зная про эту страну ничего, кроме информационной справки из выхолощенного путеводителя. Я ничего не понимал про Африку. Уезжая, я знаю про Кению очень много, но понимаю еще меньше, чем 10 дней назад.

 
# Вопрос-Ответ