Патриотическая авантюра

Патриотическая авантюра

Покинув полк в Тарутине с 2000 рублей, выданными ему на хозяйственные нужды, Роман Медокс заказывает у портного мундир поручика лейб-гвардии — войск, предназначенных для охраны коронованных особ

Судьба превращала Романа Медокса то в Хлестакова, то в Жанну д'Арк, то в князя Пожарского, а то и в маленького Бонапарта. Закончилось все Шлиссельбургом

Представим нашего героя — Роман Медокс, авантюрист, сын англичанина Михаила Медокса, одного из создателей московского Большого театра. Портретов Медокса-младшего не сохранилось, но мы можем нарисовать его в своем воображении, воспользовавшись подробным описанием, составленным бывшим московским губернатором Федором Ростопчиным (тем самым, что сжег Москву): «Ростом два аршина семь вершков (1,7 м), лицом бел, худощав, волосы на голове и бровях белокурые, глаза серые, от роду ему лет двадцать. Говорит по-французски, по-немецки, по-английски и хорошо по-русски; заикается». «Воспитывался в Петербурге, — продолжает Ростопчин. — Отец его имеет жительство Тульской губернии, в селе Притыкине Каширского уезда, но сына он за распутство у себя не держит. Сын же был писарем при полиции. Определился унтер-офицером в какой-то армейский полк, бывший в походе во время последней войны с Швециею в Финляндии (1809. — Р.А.). Оттуда, по-видимому, утек, и… при наборе Московской военной силы (август 1812) пристал к формирующемуся полку в Дмитрове, коего шефом был… князь Касаткин, у коего Медокс, взяв 200 р. для доставления его людям, пропал из Тарутина, и здесь его до сих пор нет...» Правда, Ростопчин заблуждался, Роман Медокс в октябре 1812 года оставил Тарутинский лагерь, прикарманив не 200, а 2000 рублей, выданные ему на хозяйственные нужды. Что подвигло его на это? Банальная ссора с полковым командиром, авантюристические наклонности или же им двигали благородные чувства?   Документы, по которым восстанавливалась эта история, показывают, что в его поступках смешалось все.

На полученные деньги Медокс заказывает у портного мундир поручика лейб-гвардии (войск, предназначенных для охраны коронованных особ) и под именем флигель-адъютанта конногвардейского поручика Романа Михайловича Соковнина, адъютанта министра полиции Александра Балашова, отправляется по подложной подорожной на юг России, в город Георгиевск, бывший тогда центром Кавказской губернии — Кавказской линии. Все документы были подделаны им самим, в том числе и особая инструкция от имени военного министра, дававшая ему самые широкие и неопределенные полномочия для действий на Кавказе от высочайшего имени.

Впоследствии выяснилось, что в губернских городах (Ярославле, Воронеже и др.) Медоксвел себя как заправский гоголевский Хлестаков, выманивая у местных властей где 200, а где и 300 рублей якобы во исполнение высочайшей воли царствующего монарха. Не исключено, что Пушкин подарил сюжет «Ревизора» Гоголю, прослышав о проделках Медокса, хотя, впрочем, еще в 1827 году вышла пьеса украинского писателя Квитки-Основьяненко «Приезжий из столицы, или Суматоха в уездном городе», где описывалась аналогичная ситуация.

Магия мундира

В Георгиевск Роман Медокс прибывает 13 декабря 1812 года. Согласно рапорту  главнокомандующему в Грузии и главноуправляющему по гражданской части Николаю Федоровичу Ртищеву от статского советника Марка Леонтьевича Малинского, направленного для разбирательства этого дела и впоследствии назначенного кавказким губернатором (В соответствии с рапортом исполняющего должность кавказского грузинского гражданского губернатора, статского советника М.Л. Малинского Н.Ф. Ртищеву от 6 августа 1813 года.), Соковнин тотчас явился к вице-губернатору Врангелю. Скорее всего, так оно и было, но вначале на коменданта Георгиевской крепости плац-майора Булгакова пало подозрение в том, что именно он первым встретился с Медоксом и спустя рукава отнесся к своим обязанностям. Именно поэтому Булгаков в рапорте Следственной комиссии от 12 февраля 1813 года вынужден оправдываться (В соответствии с рапортом Следственной комиссии над назвавшимся подложно поручиком и адъютантом господина министра полиции Соковниным от Правившего в крепости Георгиевской должность коменданта плац-майора Булгакова от 12 февраля 1813 года.). Он отрицает, что познакомился с Медоксом в тот же вечер, утверждая, что встреча произошла на следующий день на приеме у командующего войсками на Кавказской линии генерал-майора и георгиевского кавалера Семена Андреевича Портнягина. Булгаков объяснял, что Медокс без его ведома получил от полиции квартиру для постоя. Возможно, так оно и было, но, как бы то ни было, самооправдание майора касалось его прямых обязанностей — именно он должен был проверить подорожную Медокса, и если бы он это сделал, то, возможно, миссия мнимого поручика Соковнина пресеклась бы, не начавшись, поскольку комендант без обиняков обязан был отправить его на гауптвахту.

Булгаков мог бы распознать лживость миссии Медокса, стоило ему только внимательнее вглядеться в обязательный для всех путешественников документ для проезда по дорогам России. Подорожная со многими подчистками и исправлениями не имела номера — вещь совершенно немыслимая для документов такого рода. Мало того — в титуле министра полиции была ошибка, а печать стояла не министерская, а какая-то, как сказано в одном из рапортов, «безобразная». Но магия мундира поручика лейб-гвардии — великое дело в стране, где люди носят либо военный мундир, либо вицмундир — форменный сюртук гражданских чиновников. Медокс, безусловно, как все великие авантюристы, обладал огромным даром убеждения и, очевидно, со свойственным ему мастерством произвел впечатление на  провинциального майора, тем более что разговаривал с ним в доверительном тоне как с человеком, которому он поверяет тайны государственного уровня.

В это время гражданский губернатор Кавказской губернии Яков Максимович Брискорн был жестоко болен, и его должность исправлял вице-губернатор коллежский советник Петр Карлович Врангель. Нанеся визит Врангелю, Медокс предъявляет ему предписание министра полиции Балашова (который в то время уже не занимал этой должности!). В оном говорилось, что по повелению императора поручик Соковнин уполномочен из преданных России князей, «живущих в Кабарде и других местах за Тереком», сформировать ополчение — кавалерийскую сотню «для поражения общего врага». Врангель, не обратив внимания на формальные неувязки — чрезвычайную юность поручика (Медоксу исполнилось 19 лет), отсутствие у него прогонных денег и денег на организацию порученного ему предприятия, соответствующих распоряжений, получаемых с фельдъегерской почтой или с эстафетой, взялся за исполнение воли императора с невиданной энергией и предприимчивостью.

Объяснение столь скоропалительного поведения вице-губернатора кроется, возможно, в том, что идея организации горской сотни действительно изначально принадлежала не кому иному, как самому Александру I. В 1811 году в Санкт-Петербург с петицией прибыла делегация от кабардинского дворянства. Александр I удовлетворил большую часть их просьб, которые касались торговых отношений и прав на использование «пустопорожних» земель.

Именно тогда кабардинские депутаты согласились сформировать вооруженную сотню для службы в царской гвардии. В грамоте, данной депутатам Александром I, говорилось, что он «соизволил» иметь при себе «конную сотню из почетнейших владельческих и узденских (дворянских) фамилий». Но в результате кабардинская сотня по каким-то причинам так и не была сформирована, и вице-губернатор Врангель воспринял приезд Соковнина как начало исполнения планов императора. 

Медокс и компания

В истории создания горского ополчения три главных героя. Конечно, прежде всего это Медокс — инициатор и организатор дела. Но без помощи двух человек — исполняющего обязанности гражданского губернатора Кавказской губернии Врангеля и командующего войсками на Кавказской линии генерал-майора Портнягина — Медокс ничего бы не добился. Это были разные люди: один — ловкий царедворец, другой — отважный командир, о котором главноначальствующий в Грузии и астраханский генерал-губернатор князь П.Д. Цицианов в донесении царю в 1803 году после взятия Гянджи писал: «Титло храброго не я даю ему, а солдаты, которых он водил на ганжинский приступ».

Уже 14 декабря Врангель отправляет распоряжение ногайскому султану, генерал-майору и георгиевскому кавалеру Менгли-Гирею, исправлявшему должность ногайского пристава, явиться в Георгиевскую крепость для исполнения высочайшей воли. В тот же день он знакомит Медокса с Портнягиным и предлагает помочь ему в исполнении поручения, данного императором.

Портнягин оказался в сложном положении. Именно в этот момент у него были серьезные трения с Менгли-Гиреем, потомком Чингисхана и одним из наиболее влиятельных владетельных ногайских князей. Еще в 1809 году родной брат Менгли-Гирея абадзехский князь Бахты-Гирей был убит абазинским князем Лоовым. Убийство было совершено на русской территории, и Менгли-Гирей потребовал, чтобы убийцу судили по русским законам. Сам Лоов бежал в горы, но его обманом заставили приехать в Георгиевск якобы для примирения с Менгли-Гиреем. Едва он переступил границу Кавказской линии, как был схвачен, привезен в Георгиевск и посажен в тюрьму. Портнягин явно симпатизировал прямодушному Лоову и не торопился отправлять его в Астрахань, хотя имел на этот счет прямые указания от нового главнокомандующего на Кавказе Ртищева. После жалобы Менгли-Гирея он все-таки вынужден был отправить Лоова в Астрахань, но тот по дороге сбежал вместе со своим охранником. Менгли-Гирей, возможно, не без оснований полагал, что Портнягин помог  тому, так что отношения между ними были натянутыми. Это противостояние очень печально закончилось для генерала, поскольку он был отстранен от должности в 1813 году именно из-за вражды с Менгли-Гиреем. Но во исполнение распоряжения императора генерал приложил все силы для того, чтобы Соковнин добился успеха в порученной ему миссии, и в этих целях тесно сотрудничал с ногайским князем.

Предусмотрительный Медокс уже при первой встрече с Врангелем подает ему письмо от 24 ноября 1812 года за подписью министра финансов Дмитрия Александровича Гурьева, согласно которому Кавказской казенной палате надлежало «немедленно отпустить все нужные суммы денег, числа коих по экстренности сделанного ему поручения означить невозможно». Врангель тотчас же передал это письмо в Казенную палату с устным предписанием выдать Соковнину 10 000 рублей ассигнациями и 2000 рублей серебром, как того требовал Медокс. Но по поводу выдачи денег в Казенной палате разыгралась целая драма.

Благородный вор

Запрос о деньгах поступил в тот момент, когда советник губернской палаты Иван Иванович Хондаков тяжело болел, но в связи с чрезвычайными обстоятельствами он был вызван на службу. Прочитав предложение министра, изумленный нарушением всех и всяческих правил сношений с министерством финансов, Хондаков сличил надпись на конверте с самим письмом и обнаружил, что они написаны одним почерком. Затем он сравнил подпись под письмом с подлинной подписью Гурьева на имевшихся в палате документах и увидел их совершенное различие. Вместе с губернским казначеем Сирским они пришли к выводу, что письмо фальшивое. После чего был приглашен губернский прокурор Озерский, который подтвердил их худшие опасения. Но вице-губернатор Врангель, поставленный об этом в известность, не попытавшись выслушать никаких доказательств, с азартом принялся убеждать их, что он имеет предписание от императора об оказании помощи Соковнину (В соответствии с рапортом исполняющего должность кавказского грузинского гражданского губернатора, статского советника М.Л. Малинского Н.Ф. Ртищеву от 6 августа 1813 года.). Как следует из рапорта Малинского, Врангель, более  того, решился на прямую ложь, заявив, что лично знает Соковнина по Петербургу и потребовал, чтобы палата немедленно выплатила ему деньги, иначе он квалифицирует действия Хондакова как государственное преступление. Струхнувший прокурор принял сторону Врангеля , и не имеющий сил сопротивляться Хондаков сдался и согласился выдать 10 000 рублей ассигнациями. Правда, по его настоянию Врангель, как следует из материалов дела, отдал письменное распоряжение о выдаче денег (Согласно копии предложения исправляющего должность кавказского гражданского губернатора г-на вице-губернатора Врангеля от 28 декабря 1812 г. за № 4168-м Кавказской казенной палате.).

Самое удивительное во всей этой истории то, что, завладев в результате авантюры огромной суммой, Медокс всю ее до последней копейки потратил на создание кавказского ополчения. Когда Портнягин вез его по всем крепостям Кавказской линии, часто переходя границу, для того чтобы представить мнимого императорского посланника местным князьям, Медокс в переговорах проявил себя как тонкий политик, знающий секреты восточного этикета. Он действовал где лестью, где уговорами, где обещаниями возможности пограбить местное население на тех территориях вне России, где будет действовать кавказское ополчение. И главное — Медокс делал денежные подношения князьям. Формально деньги отпускались для экипировки горцев под расписку в присутствии коменданта, но было понятно, что отдача этих денег имела и другой смысл. По восточному обычаю эти деньги не считались взяткой, а, скорее, своеобразным подарком, бакшишем, знаком уважения, проявленного «белым царем» по отношению к горским князьям. Медокс подарил восьмилетней дочери Менгли-Гирея турецкую шаль за 600 рублей, а когда выяснилось, что местные жители страдают от отсутствия соли, то Медокс закупил 200 пудов соли (3200 килограммов) и отправил ее князю Айтеку Мисоустову для раздачи по аулам.

Вообще, Медокс взялся за создание кавказской сотни с огромным желанием достичь успеха. Но дело портил неуемный Хондаков, твердо намеренный сообщить о происходящем министру финансов Гурьеву.

И Медокс, естественно, опасаясь за свою судьбу и за судьбу столь удачно начатого предприятия, решается на перехват  почты. По возвращении с Кавказской линии в отсутствие Портнягина, задержавшегося в одной из крепостей, Медокс подает коменданту Георгиевской крепости Булгакову рапорт , в котором сообщает о полученном им тайном распоряжении министра полиции «на перехвачение ожидаемого, по-видимому, на представление Казенной палаты из Санкт-Петербурга с нарочным или эстафетой к здешнему гражданскому начальству куверта, в коем скрываться может какое-либо государственное зло» (из рапорта его высокоблагородию, исправляющему в Георгиевской крепости должность коменданта, господину плац-майору Булгакову от Адъютанта министра полиции лейб-гвардии конного полка поручика Соковнина от 13 января 1813 года. — Прим. ред.). Булгаков мгновенно отправляет приказ уряднику Гурову, чтобы тот отконвоировывал к нему всех едущих откуда бы то ни было фельдъегерей, курьеров и эстафеты. Затем Булгаков написал отношение к местному почтмейстеру Клементьеву, в котором, указав на особую секретность поручения министра полиции, просил его принять строжайшие меры предосторожности, чтобы никакая эстафета или нарочный курьер, «к какой бы особе он ни был адресован, или на имя начальства военного или гражданского, тотчас с депешами к нему, Булгакову, доставить» (из того же рапорта Соковнина Булгакову от 13 января 1813 года. — Прим. ред.). Клементьеву указывалось распространить просьбу-распоряжение на всю территорию до Ставрополя и далее, дабы, не доезжая до Георгиевска, депеши не были отданы адресатам. Почтмейстер Клементьев отдал распоряжение Александрийскому почтсодержателю Здвишкову, и тем самым почта вплоть до Ставрополя была отныне подконтрольна Медоксу.

Как только с границы в Георгиевск прибыл Портнягин, Булгаков доложил ему о последних распоряжениях Соковнина. Тот эти распоряжения одобрил и приказал исполнять их в точности.

29 января в город прибывает конверт из Петербурга на имя Врангеля. Как было на нем написано — от самого министра финансов Гурьева. Настырному Хондакову все-таки удалось известить Петербург  о происходящем в Георгиевске (скорее всего, он послал в столицу секретного нарочного). Булгаков передал конверт Медоксу. Затем они поехали к Портнягину, который осмотрел конверт и вновь отдал его мнимому адъютанту. Медокс знал, что в конверте лежало письмо Гурьева, сообщающего, что никаких заданий поручик Соковнин от министерства не получал. Поэтому, не вскрывая письма, Медокс заявил, что отправляет бумагу министру полиции. Он потребовал от Портнягина смышленого курьера, и тот отрядил портупей-прапорщика Зверева для доставки писем флигель-адъютанта в СанктПетербург. Медокс пишет министру рапорт от имени поручика Соковнина и подробно рассказывает о проделанной работе и об успехе «сделанного ему поручения о изыскании лучших средств к приглашению горских народов ко вступлению в российскую службу его императорского величества».

Маски сорваны

В тот же конверт Медокс вкладывает саморазоблачительное письмо, в котором, не называя своего имени, объясняет свои действия патриотическими мотивами, сравнивает себя с Жанной д'Арк, Мининым и Пожарским и просит покровительства и заступничества (Рапорт Его превосходительству генерал-лейтенанту Государственного совета члену и разных орденов кавалеру Александру Дмитриевичу Балашову от Адъютанта лейб-гвардии конного полка поручика Соковнина.). «Может быть, нарочный от вашего высокопревосходительства летит уже арестовать меня как преступника. Без страха ожидаю его и без малейшего раскаяния умру, споспешествуя благу отечества и монарху». С тем же портупей-прапорщиком Зверевым было отправлено письмо министру финансов Гурьеву. В нем Медокс, признаваясь в подлоге, просит ничего не предпринимать, а прежде обратиться к министру полиции, «который все знает». В то же время он предупреждает Гурьева, что ему еще понадобятся деньги.

Между тем усилия Медокса стали приносить плоды. Идея кавказского ополчения получила столь широкое распространение, что при поддержке правительства Медокс легко мог бы собрать ополчение в 5000 сабель.

6 февраля 1813 года посланцу министра полиции удалось миновать все кордоны, выставленные Булгаковым на пути следования фельдъегерей и конных курьеров, и вручить секретный пакет вице-губернатору  Врангелю. Прочитав приказ министра полиции с требованием арестовать самозванца Соковнина, Врангель оказался в состоянии крайней растерянности. Конечно, он немедленно сообщил о депеше министра Портнягину, и тот отдал приказ Булгакову арестовать Соковнина и посадить его на гауптвахту. Но поведение Врангеля во время ареста Медокса показывает, что он не совсем еще убежден в виновности мнимого поручика. По свидетельству Булгакова, когда они вдвоем с Врангелем приехали в дом полковника Осипа Дебу, где Медокс по обыкновению играл в карты, то сам Булгаков остался в прихожей, а Врангель вошел в гостиную. Выйдя некоторое время спустя, он неожиданно сказал Булгакову: «Подождите! Пусть убьют двойку!» При аресте Булгаков сорвал с Медокса знаки российско-императорского конногвардейского мундира, но когда через несколько дней Медокса отправляли по этапу в Санкт-Петербург, Врангель настоял на том, чтобы ему эти знаки были возвращены.

Поведение Врангеля, Булгакова и Портнягина в ситуации, когда дело, которым они занимались почти два месяца, лопнуло как мыльный пузырь, когда им надлежало оправдаться в своем поведении, показало, насколько различны по характеру эти люди. Врангель настаивал, что его участие в этом деле ограничилось только знакомством Соковнина с Портнягиным, так что за самозванца должен отвечать Портнягин, а ему, Врангелю, оставалась лишь роль зрителя (Рапорт Господину главнокомандующему в Санкт-Петербурге от Кавказского вице-губернатора Врангеля от 28 марта 1813 года.). Булгаков оскорбился выдвинутыми обвинениями и был готов требовать удовлетворения даже от специальной комиссии, назначенной расследовать дело Соковнина. Он винил во всем Врангеля: «Со времени прибытия Соковнина в Георгиевск я видел и слышал: что господин вице-губернатор Врангель оказывает ему гораздо более уважения, нежели чин и звание Соковнина того требовали; хотя сначала и непостижимо было столь особенное благорасположение, но отлично дружественное с ним обращение и знатнейших здесь особ, от коих слышанное о важных Соковнину порученностях было последствием от многих к нему уважения» (из рапорта Следственной комиссии над назвавшимся подложно поручиком  и адъютантом господина министра полиции Соковниным от правившего в крепости Георгиевской должность коменданта плац-майора Булгакова от 12 февраля 1813 года. — Прим. ред.). И тут же эскапады в адрес недавно столь почитаемого им Соковнина: «Обращение Соковнина было невежественно и несоответственно его назначению. Он являлся во всех лучших здешних домах, даже и у господина генерал-майора и кавалера Портнягина, не быв болен, без шпаги и в сюртуке, с завернутою вокруг шеи с распущенными концами шалью; и в столах занимал место выше многих штаб-офицеров». И только старый воин Портнягин никого не пытается обвинить, он лишь просит вернуть ему подаренную им Соковнину шашку, поскольку не хочет, чтобы ее продавали на торгах в числе вещей самозванца в восполнение ущерба, нанесенного его действиями короне.

Вообще, на Соковнина, недавнего кумира местных салонов, после ареста накинулись все кому не лень, кто еще недавно задаривал подарками сиятельную особу. Майор Казанского полка Вознесенский требует возвратить ему золотые часы с цепочкой и пару пистолетов, которые Медокс оплатил лишь частично. Коллежский советник Воронский требует вернуть ему енотовую шубу, пеньковую трубку, оправленную в серебро, полосатую кашемировую шаль, два тома книг XVII века и т. д. Отличился тот же Врангель, присвоивший под шумок, как видно из документов, эту роскошную енотовую шубу.

Соковнин находится в довольно сносных условиях, не закованный в кандалы. Удивленный Булгаков доносит начальству, что Соковнин легко мог бы убежать, поскольку окна в доме широко отворены, а часовой не мог следить за ним постоянно, но, видимо, уповавший на курьера Зверева Медокс ждал положительного для себя развития событий.

Вскоре Соковнин был отправлен в Санкт-Петербург. При аресте он назвался Всеволжским. Пока выяснили, что это ложь, Медокс уже находился в Северной столице и объявил на допросе, что он не кто иной, как князь Голицын. Чехарда с именами не более чем продолжение театральной игры Медокса. Но выяснилось и его подлинное имя. Об этом фантастическом случае было доложено  уже греющемуся в лучах славы Александру I. Разгневанный император немедленно повелел посадить Медокса под замок и содержать его в самых строгих условиях. Просидел он 14 лет и был выпущен под надзор полиции из Шлиссельбургской крепости только потому, что не хватало камер для узников, арестованных в связи с делом 14 декабря 1825 года.

Врангеля обязали уплатить 10 000 рублей, полученных в Казенной палате, и затем отстранили от дел. Портнягин вынужден был оплатить казенные суммы, затраченные на поездку портупей-прапорщика Зверева, но до конца жизни ему пришлось судиться с крючкотворами, обвинявшими его в соучастии в создании Кавказского ополчения.

А в жизни Медокса была еще одна крупная авантюра, связанная с вымышленным вторым восстанием декабристов, которое он сам и придумал. По сути, он просто водил за нос и шефа жандармов Бенкендорфа, и самого императора Николая I. Его можно осуждать за то, что он вовлек в круг своей авантюры много славных декабристских имен, а можно и понять мотивы его поведения, но это уже другая история. После второй авантюры он просидел в Шлиссельбурге и Петропавловской крепости еще двадцать два года и был отпущен на свободу только в 1856 году, после смерти Николая I. Медокс прожил еще три года в имении одного из своих братьев и скончался от двойного апоплексического удара 5 декабря 1859 года. Его похоронили в Тульской губернии, в селении Поповка Каширского уезда. Кто-то называет его жизнь нелепой, но едва ли кто мог бы похвастаться столь яркими моментами жизни, наполненной пусть и не всегда законными, но романтичными поступками, которые можно назвать попытками взлета в пространство истории. Как бы то ни было, в истории он и остался.

А горское ополчение было создано позже, в 1827 году, когда были сформированы лейб-гвардии кавказско-горский полуэскадрон, служивший в Петербурге, и Конно-мусульманский полк с кавказско-горским дивизионом. Как и мечтал Медокс, особый отряд, составленный из представителей горского кабардинского дворянства, стал личным конвоем императора Николая I. 

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи