Эллиот Меррик. Без слов

Эллиот Меррик. Без слов

Расовая дискриминация — позор современной Америки. Это унизительные надписи «только белых», взрывы бомб в негритянских церквах, суд Линча; это медленное угасание целых народностей — индейцев.

Расисты, стремясь доказать неполноценность «черных» и «цветных» людей, рисуют их порочными, ленивыми и не приспособленными к современной жизни, к бурным темпам развития цивилизации.

Эти бредни, каждодневно повторяемые буржуазной печатью, преследуют цель — развратить сознание простых тружеников Америки.

Так, с чувством пренебрежения и превосходства, думает поначалу об индейцах и траппер Йэн Маккензи, герой рассказа Эллиота Меррика «Без слов».

Но Йэн убеждается, что индеец, которого он хотел убить из-за куска хлеба, выше и человечнее его.

В разоблачении человеконенавистнической сущности расовых предрассудков, волчьих законов буржуазного мира — гуманистический пафос рассказа молодого американского писателя Эллиота Меррика, впервые переведенного на русский язык.

В 1962 году за рассказ «Без слов» писатель был удостоен премии О'Генри, присуждаемой за лучший короткий рассказ года.

Йэн Маккензи перевалил через холм и остановился, запрокинув голову. В одной руке он держал ружье, в другой — топор. Внизу простиралась заснеженная наледь реки, стиснутая невысокими холмами, а на том берегу всего за милю-полторы уже начинал голубеть в сумерках перелесок.

Йэн не был расположен к поэтическому раздумью, это не в характере траппера, оказавшегося в полном одиночестве где-то в пустынных лесах в центре Лабрадора. И все же его неизменно трогало, когда после многих дней и ночей, которые он провел в дебрях, неутомимо продвигаясь на восток, спускаясь по многочисленным ручьям, которые никуда не вели, продираясь сквозь заросли ивняка, он выходил, наконец, к реке. Он вбирал в себя этот неоглядный простор, как будто, распахнув дверь тесной комнаты, впервые видел эту широкую реку, которая, извиваясь, скрывалась вдали за холмами. Река для него была той нитью, которая соединяла его с ближайшим траппером в 50 милях вниз по течению. Река была дорогой к дому, к жене Люс.

Прошло уже девять недель с того дня в сентябре, когда его каноэ вместе с каноэ других трапперов Тернер-Харбора выбралось из бухточки и начало борьбу со стремительным потоком. Люди на берегу махали руками, и вдруг по старинному обычаю воздух раскололся прощальным залпом двустволок— бум-бу-ум, перезарядили (пауза)... бум... «Гуд бай... Лак! — «До свиданья... Удачи!» Тогда трапперы, выгребающие на перегруженных каноэ против течения, вскинули ружья и выстрелили в ответ один раз: «Удачи!» А потом снова налегли на весла, исчезая там, за поворотом, на долгих-предолгих пять месяцев. И когда городка уже даже не было видно, в ушах у них все еще стояло, как последний зов: бум-бу-ум... бум... Да, парням было что помнить всю долгую дорогу сюда, где ничего не услышишь, кроме разве собственного голоса.

Как ни говори, а только через три месяца он вернется со своими шкурками к Люс, думал Йэн, спускаясь по склону обрыва и скользя по льду реки к своему «дому» с окном, дверью на петлях, добротной крышей из березовой коры. Внутри жилища его ждала такая роскошь, как спальный мешок, — ничего этого не было в его шалашах в глубине леса.

Когда он добрался до «дома», было уже темно, но и в темноте он смог различить на снегу перед домом отпечатки чужих мокасин. А в том месте, где поток убыстрялся и лед был тоньше, кто-то продолбил прорубь.

«Эй!» — крикнул он в направлении хижины. Застывший лес отозвался звеняще-насмешливым «эй!», а через несколько секунд, уже гораздо тише, прозвучало далекое «эй!» с того берега реки, отзвук отзвука, Йэн подошел ближе и, нагнувшись, стал рассматривать следы. Три цепочки следов: две — от маленьких мокасин и одна — от больших. Маленькие — у женщин. Женщины тащили бревно на дрова.

Йэн отбросил свой мешок и вошел внутрь «дома». Мокасины такой выделки носил только Мэтью Су-Сака-Ши, индеец с Семи Озер. Никто, кроме него, не знал об этой хижине. Он, его жена и дочь приходили сюда в прошлом году выпросить немного чаю и сахару. Теперь они снова побывали здесь. Эти индейцы думают, что еда принадлежит всякому, кто голоден. Грязные свиньи! Из трех его мешков муки ост лось только два. Они закапали свечным воском всю лежанку и не вымыли после себя котелок. Он нырнул под лежанку и вытащил ящики с провизией. Не хватает нескольких банок бобов и фасоли, да и десятка свечей тоже нет. А большой кусок солонины аккуратно срезан по самую серединку.

В бешенстве Йэн рванул мешок с мехами. Нет, все шкурки целы, да еще и лоснящаяся черная выдра поверх всех его норок, куниц, лис и горностаев. Он поднял выдру и подул против ворса, потом пощупал плотный и длинный мех, погладил иссиня-черный глянец. Вот это подарок, потянет что-нибудь этак долларов на шестьдесят. И все же вид шкурки разозлил его еще больше.

«Вот, значит, как, — бормотал он, — Мэтью думает одной несчастной шкуркой заплатить мне за все, что он тут нажрал». Трясущимися от злости руками Йэн зажег свечу. С этого дня ему придется жить впроголодь и охотиться на дичь, вместо того чтобы обходить капканы. Он вспомнил жену, теплые одеяла, окна, лодку, и сети, и новую печь,, которая так бы сгодилась им. Пять месяцев в лесу — это весь его заработок за год. И если он держится все это время, то только хорошей едой. А Мэтью думает, что ее можно просто так красть? Он, наверное, считает, что может каждый год наведываться сюда и набивать брюхо?

Йэн взял ружье и вытащил патрон. Конечно, это один мешок муки, и только, но ведь были же парни, которые сдохли там, в лесу, только потому, что им: не хватило одного стакана, да что там — одной горсти муки. Медленно он вложил в ружье патрон с мягкой гильзой. С такими он ходил на карибу, только на карибу... до сих пор. Сможет ли он рассказать Люс, сможет ли он вообще когда-нибудь забыть сам, что где-то в дебрях, у затерянного озерка, о котором никто и слыхом не слыхал, он убил трех индейцев и затолкал трупы под лед? Но разве в библии не говорится: око за око, зуб за зуб?

Предстояло еще испечь хлеб и ободрать несколько тушек, так что было уже за полночь, когда он, наконец, загасил печку и свернулся на лежанке, чтобы в последний раз поспать хорошо. Когда-то теперь придется... В пять утра он был уже на берегу реки с самодельным фонарем, переделанным из мучной жестянки. Вот и следы. Гладкая неглубокая колея от двух саней проступала настолько явно, что ее мог бы проследить даже ребенок. Мэтью двигался впереди большими шагами, он спешил. Две женщины шли следом. Они волокли сани в парной упряжке, на манер тандема. На спуске одна из них упала — на снегу остался отпечаток ее колена. Йэн улыбнулся: он как будто видел все это и слышал, как она тихонько выругалась.

Идя по следу, он пересек реку и поднялся на перевал между двумя холмами. Там, в лучах восхода, он обернулся и оглядел сверкающий от мороза лед и длинные тени холмов, лежащие голубоватыми пятнами в мягко-золотистом утреннем свете. По мере того как он спускался с холмов, углубляясь в густеющий лес, у него возникало зловещее чувство какой-то необъяснимой утраты. Может статься, Мэтью сам устроит ему засаду: когда идешь по такому следу, это ничего не стоит. Догадается ли Мэтью, что его преследуют?

Йэн изучал след, подсознательно запоминая каждую мелочь. Что ж, на этой снеговой книге он, наверное, сможет прочитать все мысли Мэтью, даже предупреждение о засаде. Но эти индейцы в лесу как дома. Неужели он думает, что и вправду сможет выследить индейца-охотника?

«Все же стоит попытаться, это уж как бог свят», — сказал он шепотом сам себе.

Пожалуй, под этими елями они прошли два дня назад. Два дня — немного для начала. И потом, они волокут сани, а он нет. Еще Мэтью приходится прокладывать тропу, а он идет по готовой, натвердо замерзшей колее. Они тащат с собой весь свой зимний скарб: одеяла, чайники, печку и палатку, капканы, да, наверно, и сети на форель. А у него на спине только легкий мешок для дичи, девять хлебов, сахар и чай, топор, ружье да одно одеяло. Похоже, что он может двигаться вдвое быстрее их.

Он миновал их первый костер — здесь они остановились, чтобы вскипятить чай, и побросали листья на угли — вот они, эти чайные листья, твердые, окаменевшие от мороза.

Этот день Йэн рвался вперед, продираясь сквозь заросли, скользя через лес, легко и неутомимо, как ласка. На спусках он двигался мерной рысью, так же как и по открытой ровной дороге. Только раз он присел на упавшую лесину, пожевал сухарь, выкурил трубочку и ринулся дальше. Стоял мороз, и края его меховой кепки скоро покрылись от дыхания белесой оторочкой.

К заходу он был уже далеко от первого ночного лагеря. В полумраке ранних зимних сумерек он стремился вперед по их следу, уже даже не видя, а скорее ощущая под ногой его затвердевшие края. Уже при свете звезд он развел костер в лощинке у ручья и вскипятил чай. Время от времени потрескивали схваченные морозом деревья, подо льдом бормотал ручей. Откуда-то с холмов, с запада, доносились крики совы.

Каждый час он просыпался от холода, подбрасывал дров в костер, переворачивался на другой бок и снова засыпал. Около трех он проснулся и уже не смог заснуть. Завернувшись в одеяло, он ссутулился над костром и. глядя в огонь, думал какой же он дурак. Ему бы сейчас обходить ловушки, а он вот здесь. Но стоило ли тащиться вверх по реке так далеко от дома, чтобы терять время, выслеживая по холмам каких-то индейцев? Голод уже давал себя знать, и Йэн пожалел, что захватил так мало еды. Паршиво, что нельзя просто застрелить Мэтью. Что толку, если он оставит в живых женщин, которым придется бродить по лесу, пока не умрут с голода? При мысли о том, как ему действительно придется нажать на спуск и как они повалятся на снег, он содрогнулся.

В половине четвертого он уже вскипятил чай, поел и снова двинулся вдоль колеи. Следовало бы отдохнуть еще с часок, он это знал, — в темноте так медленно идешь! Но он не мог отдыхать, хотя и устал.

Он хотел скорей покончить с этим. Наверно не будет крови: ведь дикий мороз.

Индейцы по-прежнему направлялись на северо-запад. Вероятно, к стокилометровому озеру Панчи-камате, недалеко от истоков многочисленных речек впадающих в Гудзонов залив. Там Мэтью почувствует себя в безопасности. Да так оно, собственно, и будет. Это гораздо дальше, чем Йэн мог преследовать его, имея лишь трехдневный запас еды.

Поутру он миновал их второй лагерь. К полудню он вышел на берег огромного овальной формы болота, которое в самом узком месте достигало шести миль в ширину. На голой его равнине виднелись только редкие кучи валежника, можжевельник да елки, чахлые и гниющие, не выше человеческого роста, исхлестанные безжалостным ветром. По сравнению с мрачной, дикой безжизненностью болота лесная опушка казалась уютной и дружелюбной. И так же, как беспощадный норд-вест уродовал и губил деревья, он вполне имеет право истерзать и убить человека, если захватит его в круговорот своего мертвящего танца: ведь он же украл его еду!

Какая-нибудь миля — и перед глазами только лысые сверкающие пятна снежных наносов, пересеченные следом полозьев; еще две мили — и вот Мэтью повернул на восток, отклоняясь от прежнего пути на северо-запад. Наконец-то след вел прямо на восток, но теперь он был едва-едва виден. Если Мэтью в самом деле шел на северо-запад, то перевал, голубовато выступающий на дальнем конце болота, самое что ни на есть подходящее место для него. Но с чего бы тогда он стал прямо в середине болота сворачивать к крутой гряде на востоке?

Йэн потоптался на месте, похлопывая рукавицей о рукавицу и пытаясь размять онемевшие в мокасинах пальцы ног. Снег скользил вокруг, как песок, закручиваясь в поземку, когда поднимался ветер!

Он остановился и подставил ветру согнутую спину. Мэтью раздумывал, он пробирался к голубому перевалу — это было слишком уж явно. Он знал, что там его след проступит наверняка. Поэтому он и свернул, полагая, что ветер заметет следы на болоте, и вот он сделал круг и теперь держит путь прямехонько в ту долину. Ну конечно пока женщины тащат сани, для них нет дороги в холмах. Им пришлось выбрать долину.

Йэн поднял свой мешок и зарысил к невидимому теперь перевалу. Господи боже, до чего же он голоден! На ветру появилось желание петь — ветер поглощал звуки, ветер пел свою песню, избавляя от ощущения, что тебя слушают притихшие лесные дали. И Йэн завел сильным баритоном:

По дальним морям мы носились немало дней
За бортом штормы бесились ада страшней
Мы шатались по свету, но лучше нету,
Дом мой, твоих огней.

Движение снежных масс сровняло болото с берегом, и снова он был один-одинешенек среди, снежного моря — снег сверху, снег снизу, со всех сторон снег. Но он не думал об этом. Ветер служил ему достаточно надежным компасом всю жизнь с самого далекого детства.

Он прижал локтем к боку ружье и топор, свернул варежку, приставил ее ко рту и стал изображать губную гармонику, раскачиваясь всем телом, — согнутый танцор в мокасинах на пронизывающем ветру.

Уже в сумерках, оставив голубой перевал далеко позади, он скова напал на след индейцев: его так и обдало теплым приливом охотничьей гордости. Теперь им не уйти, они обречены, если... если только не пойдет снег.

Вот здесь они разбили лагерь, и здесь же он разобьет свой. Он раскопал золу — угольки были еще теплыми. В этот момент он увидел узел, висевший на нижних ветвях ели. Это была волосатая шкура карибу, сеть и тяжелая железная голландская печка. Так они облегчают свой груз? Значит, поняли, что за ними гонятся? Но как?

Йэн присел на еловую подстилку в том месте, где стояла их палатка, и задумался. Да нет, не знали они, не могли знать. Мэтью проделал это так, на всякий случай, и все; он вроде объявил, что если за ним и гонятся, то он вылезет из кожи вон, а удерет да еще будет измываться над преследователем, как бы говоря: «Я знаю, что ты за мной гонишься». Так будет с неделю, а потом Мэтью оставит женщин в добротном зимнем лагере, сделает огромный круг и вернется, чтобы подобрать свое барахло, охотясь по дороге в свое удовольствие.

Ты ведь так и думаешь, Мэтью?

В эту ночь Йэн съел половину хлеба, всего половину, а мог бы легко проглотить целых три каравая. И что он за дурак, что отправился так налегке! Не дай бог, он их случайно не сцапает, придется тогда замерзать здесь без еды.

Тем не менее он завернулся в одеяло и оставленную ими шкуру и отлично поспал. Это было здорово опасно — ружье он положил рядом.

Мэтью мог появиться через неделю, но мог и прямо сейчас. Его окружала темнота, но в середине круга горел яркий костер. Отличная мишень для стрелка. Все это, конечно, так, но Мэтью не сможет убить его. Как-никак отец Мэтью, бывало, раскидывал свой летний лагерь прямо в Тернер-Харборе, на берегу. А двоюродный брат Мэтью — тот часами возился с Йэном, да и сам Мэтью когда-то бегал с ними вперегонки по песчаному берегу над прозрачной голубой бухтой.

Он присел и поворошил поленья в костре. Мэтью в тебя стрелять не станет, а вот ты застрелишь его за милую душу. Но Мэтью украл его еду, а уж он бы никогда не стал тащить еду Мэтью. Подперев руками голову, он раскачивался из стороны в сторону, ошарашенный, разозленный собственным неумением выбраться из лабиринта своих путаных мыслей. О, если бы Мэтью вообще не появлялся, если бы он не стащил целый мешок муки, Йэн был бы рад, так рад за Мэтью. И он порешил: если Мэтью придет и застрелит его этой ночью, то пусть, значит, ему, Мэтью, повезло, но если нет, то тогда уж он сам завтра получит свое.

Звезды в это утро были такими же бледными, а восток таким же серым, как и во многие утра до этого. Йэн не выходил, пока не забрезжил рассвет. И что стоило Мэтью подкараулить его у тропы!

Он зашагал, подставляя одно ухо морозу, и, когда оно замерзало, он сдвигал шапку на другую сторону и открывал другое ухо. Каждую милю он останавливался и внимательно вслушивался, не дыша, приоткрыв рот. Около полудня, когда он осматривал небольшую лощину, заросшую ивняком, он заметил уголком глаза, как шапка снега скользнула на землю с зеленой еловой лапы слева от него. Неужто там кто-то стоял? Он резко повернулся и помчался, виляя между деревьями. Срезав угол зарослей, он бесшумно прокрался к тропе с другой стороны. Нет, никого. Должно быть, ветер качнул лапу. А вот и три следа, все те же три следа: след Мэтью, едва различимый под колеями саней, и маленькие следы женщин. Они перестали тянуть тандемом. Они тянут теперь в одиночку, по очереди, и когда они меняются, Мэтью их не ждет. Чтобы нагнать его, им приходится немножко пробежать. Бедняги! Люс, наверно, ни за что не смогла бы тянуть вот так.

Шагая, он подумал вдруг о той шкурке, которую оставил ему Мэтью. Забавно все же получается у этих индейцев со жратвой. Они здесь охотятся веками, а всё считают, что мешок муки, так же как карибу, принадлежит каждому, кому он нужен. Но они не станут красть меха! Индейцы — они как дети. Уж куда было бы лучше, если бы они крали меха и не трогали пищу. Они могли бы запасаться едой, как и все порядочные охотники, но слишком уж они ленивы. Другие должны за них выматываться до предела, выгребая против течения в нагруженных до фальшборта каноэ; рисковать жизнью в белых от пены стремнинах, а потом тащить лодки волоком с милю по склону Грейт-Бэнк, который круче, чем лоб самого сатаны, и тянуть их до треска в спине двенадцать миль по ручьям и болотам Гран-Портаж, да так, что лямки на лбу вырывали клочками волосы. Но они тянули, пока не заволакивало чернотой глаза, а дрожащие колени уже не держали их. И вот тут приходили индейцы и одалживались себе вволю, как будто бы мука стоила здесь столько же, сколько внизу, на побережье.

«Ну, мое-то им впрок не пойдет, — злорадно подумал Йэн. — Этак я когда-нибудь приду в «дом», а там все подчищено. Что же мне тогда останется? Жрать воробьев да мох, пока не сдохну где-нибудь в снегу?»

Сероватое небо темнело, ночь наступила рано. В промозглом воздухе ощущалась сырость. Упади сейчас на их след хорошенькая глыба снега, вот тогда он попляшет, без еды-то. Ветер донес запах снегопада. Он должен начаться еще дотемна, а он их едва ли до тех пор настигнет. «Должно быть, слабею», — скорбно подумал он. Может, стоит поставить ловушку на кролика. А может, сейчас он схлопочет пулю. А может, нет.

Он стоял на берегу маленького озерка, прислонясь к дереву, в полной нерешительности. Темнота и свежевыпавший снег сделают след едва различимым, а к утру его и совсем заметет. Но откуда этот резкий запах?

Он вскинул голову и шумно втянул воздух. Запах дыма! Он поймал их. Теперь снег может валить тучами, пусть его нанесет хоть на два метра до утра. Он поймал их, и теперь им не уйти.

Странно, однако, что они разбили лагерь перед тем, как начался снегопад, — еще час, и они были бы в безопасности. Что ж, тут Мэтью ошибся, ошибся в последний раз. На полянке, тщательно скрытой елями, Йэн разложил маленький костер, чтобы только вскипятить чайник. Он устал, как черт, но в глазах его горел хищный огонь. Они отдыхают. Ну что ж, пусть себе отдохнут, пока он будет готов покончить с ними. Пока ветер дует в его сторону, они не учуют дыма его костра.

Он съел свой последний хлеб и выкурил табак — до последней крошки. Потом отложил в сторону мешок, топор, взял ружье и бесшумно заскользил через озеро. Оно было чернильно-темным, а свежий снег мягко стлался под ноги, скрадывая звук шагов. Даже отсюда, с дальнего берега озера, он видел мерцающий огонек в их куполообразном чигваме. Наверно, там горит свечка, одна из его свечей.

Теперь он уже полз на животе, метр за метром, ближе, еще ближе. Двое саней были привязаны к дереву, рядом лежала вязанка хвороста, щепки, топор. На суку висели мокасины: две пары маленьких мокасин. Женщины внутри пекли хлеб. Он слышал, как звякнула сковорода о железо печки. Женщины переговаривались мягкими, мелодичными голосами, похожими скорее на бормотанье бегущего подо льдом ручья, чем на человеческий голос. Все же как-никак они были людьми. Нет, он не мог заставить себя войти в палатку и хладнокровно пристрелить их обеих. Сначала он разделается с Мэтью. Но где же большие мокасины? Где сам Мэтью? Стоит за деревом со взведенным курком?

Он лежал тихо, едва дыша, напряженно вслушиваясь в каждый звук и слыша лишь шум ветра, шорох падающего снега и голоса женщин.

Так он лежал минут пятнадцать, полчаса. Становилось холодно, да и не мог же он пролежать здесь всю ночь. Медленно-медленно он пополз назад. Бесшумно, как тень, метнулся к озеру. Теперь опасность была повсюду, в каждом движении каждого мускула. Он чувствовал ее вокруг, так же как чувствовал биение жилки у виска. С какой-то неестественной ясностью он сознавал, что пока он выслеживал Мэтью, тот выследил его самого. Осторожно часто и подолгу замирая на месте, он приблизился к своему костру. Огонь уже погас. Йэн ощупал мешок и вдруг отпрянул. В мешке что-то было, хотя не должно было быть ничего. Он нырнул туда, где под ветвями сгущалась темнота, понимая с очевидностью бессилия, что сейчас этот сгусток темноты изрыгнет вспышку выстрела и ослепит его. В темноте его глаза округлились от напряжения. Он ждал окаменев.

Ни единого звука. Ничего, кроме мягкого шороха падающих хлопьев.

Тогда он понюхал мешок. Это был хлеб, свежеиспеченный хлеб, запах которого был сейчас для его обоняния сладок, как сама жизнь. Он стянул варежку и ощупал мешок. Движением пальцев он пересчитал их — семь хрустящих кукурузных караваев, еще даже теплых:
— Мэтью — прошептал он в обволакивающую темноту. Ответа не было. Он зажег спичку и осмотрел хлебы. Надкусил один и затряс головой, пристыженный. Все его мышцы обмякли, он опустился прямо на снег и вздохнул глубоко-глубоко, кажется, впервые за много дней.

Теперь все изменилось. Он шумно свалил здоровенное дерево для костра, воткнул рогатины для него.

Теперь его пронизывал холод, но это был холод ночи, а не леденящий ужас того, другого, немыслимого дела. Боже, да пусть бы уж лучше Мэтью изрешетил его всего, чем он сам взял бы на мушку Мэтью. Это было как пробуждение от кошмара. Он даже подумывал: а не перейти ли ему через озеро к Мэтью и не попросить ли женщин заштопать дырку на бриджах и позволения остаться на ночь в теплой палатке индейцев? Как они будут хихикать, и как много скажут их глаза!

Но ему было стыдно. Мэтью оказался лучшим человеком, чем он сам, вот и все; искуснее, как охотник, и более человечным сердцем. «Я не хотел простить ему один мешок муки, — размышлял Йэн, — а он прощает мне даже то, что я собирался убить его. Все время снег так и валит; прошел бы он еще немного, и я потерял бы след. Мэтью знал это, но взял и прокрался сюда, чтобы дать мне хлеб, мне, который выслеживал его и хотел убить. Мэтью не хочет, чтобы я голодал всю дорогу обратно к реке, Мэтью не хочет, чтобы мы расстались врагами. Господи боже, даже не верится. Если рассказать об этом Люс, она скажет, что я самый большой лгун на милю вверх и вниз по реке».

Он доел один из пахучих нежных хлебцев и улегся спиной к костру. Уже давно он не чувствовал себя таким счастливым. Все-таки это удивительно, как много они с Мэтью смогли сказать друг другу без слов, здесь, в лесах, даже не повидавшись, насыщаясь тем, что принадлежало другому.

К утру снегопад прекратился. Сразу же после восхода солнца индейцы свернули лагерь и стали карабкаться вверх по обрыву. Стоя на холме на другом берегу озера, Йэн видел их силуэты — три темные фигурки на белесой кромке перевала. Он вскинул ружье, и взлетело прощальное приветствие. Бум-бу-ум... Бу-ум... Он увидел, как женщины, испугавшись, юркнули за сани.

Но Мэтью остался стоять, прямой и гордый на фоне светлеющего неба. Он поднял свое ружье и выстрелил один раз в ответ. На какой-то момент они застыли на холмах друг против друга со вскинутыми над головой руками. «До свиданья... Удачи!»

Перевод с английского А. Розенцвейга

 
# Вопрос-Ответ