«Орлиный услышишь там крик...»

«Орлиный услышишь там крик...»

Ты пиши. Мы встретимся. Мы должны встретиться. Это говорит Юра. Его голос стал глуше, повлажнели глаза. Я жму колючую, обветренную руку, потом стискиваю его плечи и прижимаюсь к черной бороде.

— Я через год в отпуск. Ты жди.
Он говорит так, словно через год — это через день. А год — это долго. Может быть, встречи и не будет. Мало ли куда уведут нас дороги... Будут другие дни и разлуки. Отсеется мимолетное. Останутся в памяти только тяжелые крупицы событий. И только эти крупицы будут рождать ощущение прожитого времени. А все остальное, что когда-то огорчало и злило, покажется до обидного пошлым, из-за чего и тревожиться не стоило.

Но мы делили между собой холод и тепло, радость и хлеб. И не забудем грохочущих во вьюге гор, суровых морозных ночей, белых от инея палаток и плеча товарища, к которому ты прижимался, чтобы согреться.

...Стометровая каменная стена. Мы подтаскиваем к ней части прибора для измерения осадков — осадкомера. Его только что наладили. Камнями выпрямили стальные стойки, которые прогнулись при падении с вертолета. Руки посинели от ссадин.

Смотрим вверх. Там расчищают крохотную площадку от камней Николай Васильевич Максимов, наш начальник экспедиции, и Володя Зябкий, снегомерщик. Нам пятерым — Юре Баранову, Володе Царенко, Сереже Айрапетьянцу, Юре Акименко и мне — надо поднять стошестидесятикилограммовую «бандуру» по этой стене. По ней и налегке пройти трудно — осыпь. Потрескавшиеся, разрушенные временем камни держатся чудом, готовые в любое мгновение обрушиться на наши головы.

— Долго провозимся? — спрашиваю Юру.

Юра щурит серые глаза, примеряясь к стене. От ветра, стужи и солнца лицо его почернело, кожа лупится на носу и щеках, губы иссечены до крови.

— Час, — наконец произносит он. — Да, целый час.

А площадка, где будет стоять осадкомер, рядом. Ну, какое это расстояние — сто метров? Пустяк!

Николай Васильевич машет рукой — площадка готова. Мы протягиваем под осадкомер веревку, завязываем концы петлями, чтобы удобно было тащить, и втискиваем плечи в эти петли. Выпрямляемся — кажется, кости хрустят от тяжести. Шатаясь, скользя на осыпи, делаем шаг, второй, третий... Сердце бешено бьется. В глазах плывут круги. Судорожно хватаем ртом воздух. Как мало его здесь, на огромной высоте, рядом с пиком Победы, возле которого уныло плывут белые облака...

Слева: Сережа Айрапетьянц: Все-таки лучше плохо ехать, чем хорошо идти...
Справа: Юра баранов: попробуй разберись в этой карте... Она же составлялась двадцать лет назад.

— Стоп! Остановка!

Мы ложимся рядом с осадкомером, не вытаскивая из петель своих плеч. Прижимаемся к камням. От них тянет прохладой. После ночного мороза солнце еще не успело опалить их. Милая земля, дай сил, чтобы подтянуться вверх еще на три шага, потом еще, еще...

— Старина, опять... — говорит Юра.

Вместо платка у меня бинт. Прижимаю к носу. Да, опять идет кровь. Юра снимает с камня плитку льда, завертывает в тряпку, кладет мне на лоб.

Лицо Сережи Айрапетьянца белое как мел. Юра Акименко лежит, закрыв глаза. Володя Царенко безучастно смотрит на ледник, который сейчас под нами. Вдали, на морене, комочками зеленеют наши палатки.

— Подъем, ребята, — говорит Юра.

На высоте и килограмм — нелегкий груз, А у нас сейчас их, этих килограммов, сто шестьдесят. По тридцать с лишним на брата.

Слева: Володя Царенко: Губная помада? Неужели это спасает от Солнца?
Справа: Николай Васильевич Максимов: Никто из людей здесь еще не был...

Поднимаемся вверх еще на три шага и снова приникаем к камням, зацепившись за щели каблуками ботинок.

Интересно, сколько наших, высотных, шагов в этих ста метрах? Интересно, поднимемся ли мы когда-нибудь на площадку, где будем долбить камень, чтобы закрепить стойки прибора, чтобы вбить крючья для тросов-растяжек? Интересно, как вообще будет выглядеть мир, когда мы все-таки одолеем эту каменную стену?

По ночам мы коченеем от холода, днем нас жжет немилосердно солнце. Мы спорим о смысле жизни, даже ругаемся. Мы люди. И сюда, на пятикилометровую высоту, где никто не живет и жить не будет, пришли затем, чтобы затащить осадкомер на скалу. И он будет стоять здесь, как страж над погодой, очень долго, пока не проржавеет.

Ежегодно к нему будут приходить исследователи и смотреть, сколько осадков падает здесь, где рождается ледник Иныльчек, сколько воды он даст реке, сколько даст работы новым турбинам. И мы делаем это впервые, слышите, впервые, потому что никто до нас здесь не был, и в мире нет более могущественного горного ледника ни в Альпах, ни в Кордильерах, ни в Андах, и никто не рисковал поднимать такие вот тяжеленные приборы к облакам.

Мы поднимаемся и снова лезем по каменной стене, лезем упрямо, сжав губы.

Разве такое забывается?

...В аэропорту во Фрунзе меня провожает Николай Васильевич. Вдали в сиреневой дымке тают белые горы Тянь-Шаня. К домикам теснятся теплые пирамидальные тополя.

— Скажи, что же самое главное ты увозишь с собой?

Я пожимаю плечами, не зная, что ответить.

Поднимаюсь по трапу, иду на свое место. С высоты четырехмоторного гиганта и без того низенькая фигурка Николая Васильевича кажется совсем крошечной. Издали на загоревшем лице выделяется только поседевшая бородка клинышком. Жестами Николай Васильевич показывает, чтобы я все же послал телеграмму. А зачем телеграмма? На этом пути никаких приключений не будет. Через пять с половиной часов я уже буду дома.

Самолет мягко трогается с места. Плывет назад разноцветная кучка провожающих.

И тут я понимаю, как надо было бы ответить на вопрос, что же самое главное увожу я с собой...

Слева: Юра Акименко: Еще раз вернусь сюда, когда закончу университет!
Справа: Володя Зябкин: Если взвесить эту обледеневшую куртку, сколько потянет?

Иныльчек и его покорители

В самом центре Тянь-Шаня, с застывших в вечной стуже вершин, спускается ледник Иныльчек. Километров на двести в округе никто не живет. Ни летом, ни зимой не выпадает здесь дождя, только снег, сухой и обильный, да метели, несущиеся по ледовым ущельям, да обвалы нарушают безмятежье дикого и угрюмого края.

Сюда и летим мы. Дрожат шпангоуты, дрожит запасная рация на мягких прокладках, дрожит барограф, висящий на пружинах. Дрожит каждая клетка твоего тела.

Вся кабина загружена тюками. Рюкзаки крепче футбольных мячей, набиты теплыми вещами, спальниками, надувными матрацами.

Я смотрю вниз. Рыжие осенние поля. Киргизия убрала хлеб. Кое-где чернеют прямоугольники зяби. Вдоль полей серыми ручейками разливаются отары — чабаны перегоняют овец на новые пастбища.

Но вот дороги, перекрестившие долину, стали сбегаться и вскоре сомкнулись в один пучок в городе Рыбачьем. Город прижался к берегу Иссык-Куля. Озеро — сказка. О нем сложено так же много легенд и песен, как и о сибирском Байкале. В граненой серебряной оправе гор, в бездне синего безоблачного неба оно и вправду сказочно голубое, покойное. И вода просвечивает до самого дна, показывая изредка неторопливые рыбьи косяки.

От голубизны режущих солнечных бликов быстро устают глаза. Я закрываю их и, кажется, засыпаю.

— Да... Все пешком. А как же иначе? Бывало, нагрузишь лошадок и шлепаешь месяц.

— А время, время-то?!

— А что время? Все равно больше времени не проживешь. Сейчас все скорей, по воздуху, а раньше каждый километрик надо ножками протопать.

Догадываюсь, это разговаривает Филипп Матвеевич Лизин с Николаем Васильевичем. Филипп Матвеевич, высокий седоусый старик в сером пиджаке и брезентовых штормовых брюках, — наш проводник. В гидрометеослужбе Киргизии это самый уважаемый человек. Ему и старики говорят, когда встречаются: «Салям алейкум, аксакал». Лизин работает в этих местах с тех пор, как стали строиться первые метеорологические станции на Памире и Тянь-Шане. Жизнь он провел в глухом высокогорье. Многие исследователи, например профессор Давыдов, чьим именем назван один из ледников Тянь-Шаня, ходили вместе с ним. Лизин в совершенстве знает киргизские наречия и в молодости, еще до революции, даже принял магометанскую веру, о чем сейчас рассказывает с улыбкой. Три года назад Филипп Матвеевич уволился на пенсию. Занялся было пчелами, но, видно, не смог перебороть свою «болезнь» — страсть к горам. Она-то и привела его снова в экспедицию.

Кроме Лизина, Николая Васильевича и меня, в вертолете еще Юра Баранов — он преспокойно спит, привалясь к своему карабину, — и Петя Табанюков. Петю приняли на работу перед самой экспедицией, в горы он летит впервые и скромно помалкивает, сидя на ящике с сухими батареями. Остальные ребята вчера уехали в Пржевальск на машине. Там они закупят часть продуктов, снаряжение и прилетят на Иныльчек вторым рейсом.

Озеро осталось позади. Долина сузилась. Вертолет летит почти рядом с вершинами. Коричневые горы снизу, с боков: выше их вертолет подняться не может. Горы так близко, что иногда видны на скалах трещины, поросль серых кустарников.

Вот машина напрягает мотор. Вертолет покачивается, словно взбирается на гору. Мотор ревет на самой тонкой, последней ноте. Мелькают камни — ближе, ближе. Сейчас что-то произойдет!

Вдруг мотор срывается и рокочет глуше, слабей. Вертолет проваливается обратно в долину.

По лесенке спускается механик, кричит Николаю Васильевичу:

— Не можем взять перевал. Высота!

— Придется в обход...

Мотор, как и человек, дышит кислородом. На большой высоте кислорода ему не хватает, он задыхается. Попытка преодолеть перевал и выйти в долину Иныльчека ближним путем не удалась. Еще несколько часов мы летим над горами, рядом со снежными вершинами, чтобы подойти к леднику с другой стороны.

О леднике Иныльчек мне рассказал вчера Николай Васильевич. Родившись в районе крупнейших тянь-шаньских вершин — Хан-Тенгри и пика Победы, он круто спускается в долину, несет на своих плечах камни, обрушившиеся с гор. Там, где стена камня и льда обрывается, из конечной морены вытекает бурная, многоводная река Иныльчек, приток реки Сарыджаз, которую когда-то Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский назвал ледяным морем.

В 1856 году знаменитый исследователь прошел из Алма-Аты, в прошлом города Верного, через хребет Ала-Тау к Иссык-Кулю. На следующий год Семенову-Тян-Шанскому удалось проникнуть к истокам Сарыджаза и выйти к горной группе Хан-Тенгри. Дальше, к леднику Иныльчек, ученый попасть не смог.

Позднее проникнуть к Иныльчеку пытались итальянская альпинистская экспедиция Боргезе и отряд венгерского зоогеографа Альмаси. Но достигнуть его посчастливилось лишь огромной и отлично снаряженной экспедиции немецкого географа-альпиниста Готфрида Мерцбахера. Летом 1903 года Мерцбахер достиг пика Нансена, открыл ледовое озеро, впоследствии названное его именем. Но детально изучить ледник не успел. Он слишком далеко оторвался от главной базы, продуктов не хватило; метели, стужа, огромные трещины вымотали его многочисленных спутников и проводников. Сам Мерцбахер едва не погиб от горной болезни. В глубокой старости Мерцбахер признавал, что самым ужасным из многочисленных походов по Альпам, Кавказу и Тянь-Шаню был для него поход к леднику Иныльчек.

Позднее к леднику пробивались альпинисты. Многие трагически погибли. Лишь недавно спортсмены покорили «Повелителя духов» — Хан-Тенгри и пик Победы. Но альпинисты проходили менее опасным путем — вдоль боковой морены ледника — у подножья гор. Чтобы исследовать сам ледник — белое для науки пятно, — надо было идти прямо по нему.

Это и должны сделать мы, одиннадцать человек, отряд снегомерно-гидрологической партии Управления гидрометеослужбы Киргизской ССР.

Шумы живущих гор

Юра Баранов улетел с этим же вертолетом на высокогорную станцию Куйлю. В экспедиции у него самая трудная и хлопотливая должность. Вернее, три должности — он «зам» Максимова, «зав» хозяйством и начальник отряда.

Мы остались посреди узкой долины, заросшей мятликом и колючими кустиками верблюжатника. По ту сторону реки лесок голубых тянь-шаньских елей, упрямо взобравшихся на склон, и белая, в вечных снегах, вершина. Это и есть пик Нансена. На темно-синем небе снег выделяется особенно резко. Ослепляет даже облачко, которое зацепилось за вершину. Там, наверху, властвуют ветры, и это облачко состоит из мелких снежинок, сорванных с ледяных круч.

Место для лагеря расчищаем от камней, ставим палатки. Растяжки привязываем не к кольям, а к камням. Дерева здесь нет, камней сколько угодно — и гранитов, и розоватых мраморов, и тусклых песчаников. Привязываем растяжки крепко, чтобы не сорвало палатки ветром.

Филипп Матвеевич раздобыл где-то бревно плавника, устраивает очаг.

— Да-а, дровишки, бывало, везешь на лошадке, поленницу. И, конечно, керосинчик. А как же в горах?!

Он даже выпрямился и замер, вообразив невидимого спорщика.
— Горы прокормят, а без дров и керосинчика не обойтись.

Он оглядывается в поисках собеседника. Но мы заняты — подтаскиваем к палаткам вещи.

Солнце ушло. Краем гор обходит нас золотистая заря. В палатке расстелены надутые резиновые матрацы и спальные мешки. В головах у меня кофр с киноаппаратом — самой ценной для меня вещью.

Николай Васильевич большим охотничьим ножом вскрывает консервные банки для вечернего бульона. Я отхожу в сторону от костра и тихо опускаюсь на камень. Знобит. С тревогой прислушиваюсь к своему сердцу. Оно бьется неровными толчками. С завистью смотрю на Филиппа Матвеевича, преспокойно строгающего лучины своим древним топориком.

— Женя, готовь кружку! — кричит Николай Васильевич.

Иду к своему рюкзаку за кружкой, пью бульон, но не чувствую ни запаха, ни вкуса.

Николай Васильевич зажигает в палатке свечу, стягивает свитер, укладывает вещи под свой мешок. Я лежу молча.

— Это пройдет, — вдруг произносит он.
— Что пройдет?
— Ну, вот это состояние. У меня тоже когда-то было — прошло. Акклиматизация.
— И долго буду я так акклиматизироваться?
— Денек-другой. Да ты не унывай, старина! Посмотри, какая кругом красота! А воздух? Мед!

Он задувает свечу и с удовольствием вытягивается в спальнике. Некоторое время молчит, наслаждаясь теплом и покоем.

Когда мы прилетели сюда, нарушив суетой молчание гор, как-то неловко стало от несоответствия людских хлопот и безмятежной вечности природы. Мы распугали криками и грохотом тишину. Сейчас эта тишина вернулась к нам. Она опустилась на догорающий костер, на камни, к которым прижались палатки, на черные силуэты скал.

Но вот я напряг слух и вдруг услышал странные шумы. Они были непривычны, не похожи на те, что мы слышим всегда. Это были шумы живущих гор. Глухо, как под землей, погромыхивала река, слабо посвистывала высохшая былинка мятлика, с пика Нансена долетал унылый вой метели и изредка, словно проносились электрички, слышались тугие и протяжные раскаты обвалов.

— Николай Васильевич, почему выбрали вы такую специальность? — спросил я.
— Так вышло, — отозвался Максимов.
— Но ведь что-то привлекло?
—Наверное, характер.
— ?

— Сейчас поясню. До войны я по Колыме и Чукотке бродил. Колыма тогда только расставалась с дикостью. Сколько километров прошел — не сосчитать... Потом война. В сорок шестом с востока жену привез, купил дом. Чего еще надо? А покоя нет. Тянет куда-то идти. Делать живое. Чертовски интересная у нас работа! Ну, взять хотя бы лавины. Снег — он на равнине мирный, а в горах — хуже тигра. Дороги засыпает, поселки. Нам надо знать, когда лавина пойдет с гор, чтобы вывести людей из опасного места, перекрыть дороги. И вот идешь на лыжах по самому карнизу…

Или ледники! Кроме Арктики, их больше всего у нас, на Памире и Тянь-Шане. А народу, сам видишь, маловато. Так что успевай поворачивайся. А я беспокойный. Приедешь домой, опять по горам затоскуешь, по лавинам, ледникам. Так и нашел себе специальность, ту, что в крови была, в характере.

Вдруг Николай Васильевич рассмеялся.
 — А горы лечат. В горах как-то по-особенному дышится — широко. Помнишь, у Гейне: «На горы крутые взбираясь, заохаешь ты, как старик. Но если достигнешь вершины, орлиный услышишь там крик...»

Я засыпал, с трудом втягивая в себя разжиженный высотой воздух. Мне еще предстояло увидеть и лавины, и огромный ледник, и его смертельные ловушки.

Разведка

Просыпаюсь часа через четыре. Николая Васильевича уже нет. Он готовит чай. В щель палатки просачивается рассвет. Вылезаю наружу — и замираю на месте, пораженный странным светом гор, неба, земли. Все синее. Ни одного белого или черного пятна. Синева густая и мрачная. Только там, где восток, висит одна светлая полоска — голубая.

На траве иней. Я срываю стебелек, снег тает, и в ладонь скатывается капелька, тоже синяя, как чернила авторучки.

Такой свет можно наблюдать только на больших высотах. Здесь нет фильтра земных дымов, здесь воздух идеально чист, разрежен и прозрачен — отполированное стекло. Небо и окрасило все вокруг густой синевой.

У берега река покрылась бугристым, мутным льдом. Лишь на середине шумит поток, густо-коричневый, как чайная заварка, и тоже с синевой. Руки сводит судорога.

Возвращаюсь медленно. Продолжается «акклиматизация». Одышка. С киноаппаратом и штативом взбираюсь на гребень скалы, нависающей над нашим лагерем.

Постепенно синева растворяется. Розовеет небо, розовеют вершины. Там, где начинается извилистая река, всю долину от одного хребта до другого перегородила черная громада ледника. Это язык, окончание Иныльчека, для нас — начало пути. Лед здесь засыпан мелким гравием, упрятан под камнями, и на фоне светлых пород окружающих скал мокрые глыбы этой мешанины камня и мерзлой грязи кажутся угольно-черными.

Горы меняются на глазах, отодвигаются как будто дальше. Светлеет лес на нижнем склоне Нансена Звезды скрылись одна за другой в глубоком и холодном небе. Вспыхнул на траве и камнях иней. Огромное, непривычно белое солнце при поднялось над лиловыми зубьям снежных хребтов. И вдруг иней исчез, капельками ртути засверкал роса. Солнце, раскалившись за горами добела, сразу дохнуло жаром.

Через час в объектив я пойма стрекозу. Она пролетела над рекой, сделала круг и скрылась внизу, по скалой, на которой я стоял.

Это прибыли остальные ребята. Из вертолета они вытащили бак бензином, часть груза. Николай Васильевич решил, не теряя времен лететь к верховью Иныльчека. Если удастся найти площадку и сесть там, работа экспедиции облегчится наполовину. К подножью Хан-Тенгри нас бы доставил вертолет. Если же сесть не удастся, придется сбрасывать палатки, продукты и приборы с воздуха, а нам туда и обратно идти пешком.

Вслед за баком с бензином выгружаем один осадкомер, чтобы машина была максимально легкой. Другой осадкомер оставляем в кабине.

Вертолет взлетает и направляется к леднику. Рядом с огромными горами он и впрямь похож на стрекозу с желтой спиной и красным брюшком.

А мы собираемся на язык ледника. За главного Боря Ржевский — красивый молчаливый парень. Ребята называют его фанатиком гор. И в самом деле, он получает особое удовольствие от лазания по кручам и всегда ухитряется завернуть туда, куда можно было бы и не ходить.

Мы пересекаем долину, сбивая с мятлика колючие парашютики. Крутая осыпь ведет к реке. Река уже не походит на ту, что была утром. Лед растаял, усилился напор. Серая от мути вода стучит камнями, перекатывая их по дну.

Дважды в год, весной и осенью, озеро Мерцбахера, расположенное по правую сторону ледника, выходит из берегов, и тогда река разливается, затопляя чуть ли не всю долину. Но даже и сейчас она страшна и свирепа.

Река — дитя Иныльчека. Вливаясь в Сарыджаз, она орошает многочисленные пастбища в более теплых краях, где живут люди. Там же, внизу, геологи ищут полезные ископаемые. Не исключена возможность, что найдут они богатые залежи, понадобится строить рудник. Тогда проектировщики спросят: а хватит ли для него воды, много ли ее припасено у истоков? На эти вопросы нужно ответить точными данными. Их и должен собрать Боря Ржевский с товарищами. Пока наш отряд будет находиться в верховьях Иныльчека, гидрологи будут определять скорость, температуру, глубину потока, колебание уровня — словом, изучать гидрологические характеристики реки.

В полдень мы поднимаемся на ледник. Это первая разведка. Первые предварительные исследования. Идем по грудам камней. Между ними тихо струятся прозрачные ручейки. Когда-то чудом занесло сюда семена, и они проросли. Растеньица пустили корни и живут — в вечной вражде с камнем. Срываю один стебелек, растираю в руках. Он пахнет не травой, а разогретым камнем и пресной влагой, которая просочилась из ледяных глубин, закрытых мореной. Срываю еще один стебелек. Вспоминается Бернс:

—Жив, чертенок, — ласково произносит Боря, поглаживая рукой цветок, распустивший синие лепестки над шероховатым серым камнем. Поднимаемся выше. Иногда кажется, вот-вот достигнем ледникового плато. Но нет. Ледник круто уходит вверх, закрывая зубьями камней почти полнеба.

Смотрите! — вдруг кричит Боря.

Он стоит на краю воронки. Края из черного, блестящего на солнце льда.

Боря поднимает камень и бросает его вниз. Сбив с боков ледяные хрусталики, камень исчезает в дыре.

— Раз, два, три, четыре, — считает Боря.

Доносится глухой стук.

— Пять, шесть...

Снова стук. Это камень ударяется о края воронки и продолжает падать. На десятой секунде мы улавливаем едва слышный гул. Неизвестно, снова ударился камень о край или долетел до дна.

Мы опасливо отходим от края.

Шагов через сто нас ждет еще один сюрприз. Камни под ногами становятся гулкими — под ними своеобразный свод. Здесь никто никогда не ходил. Кто знает, какая там пустота и крепко ли сцепились обломки, чтобы удержать нас. Растягиваемся цепочкой. Идем затаив дыхание. Десять шагов, двадцать...

Продолжение в следующем номере

 
# Вопрос-Ответ