Обвиняются в убийстве

Обвиняются в убийстве

Сегодня человечество судит колониализм. Убийцы народов призваны к ответу. В обвинительном приговоре много махровых имен: Фервурд, Салазар, Веленский... В нем, однако, не встретишь имен колониалистов из Канады. Их «подвиги» почти не известны миру. Они убивают в тишине...

Пожалуй, не было такого удобного случая, которым бы не воспользовались правители Канады, чтобы расписать свою цивилизаторскую миссию среди эскимосов. И этот миф о земном рае был так умилителен, так раскрашен конфетными подробностями, что в него многие верили — и дома и за границей.

Мы не знаем, верил ли правительственным докладам канадский писатель Фарли Моуэт. Но он решил проверить их достоверность сам. Он уехал на север и три года жил среди эскимосов. Его приютило эскимосское племя игальмютов. Когда-то оно насчитывало несколько тысяч человек. Теперь в живых всего сорок девять игальмютов.

И вот вышла книга Фарли Моуэта «Отчаявшийся народ». Это один из самых жутких документов XX века. Это книга о мужестве и страдании народа, населяющего пустынные тундры Северной Канады.

Утром 16 апреля 1958 года в шахтерском поселке Норт-Ранкин, затерявшемся на западном берегу Гудзонова залива, собралась сессия суда Северо-западных территорий Канады. Женщина, представшая перед судом, спокойно улыбалась, но когда огласили обвинение, в ее глазах можно было прочесть лишь полное недоумение.

— Именем ее величества вы, Кийкик, проживающая на озере Хеник, обвиняетесь в убийстве Утека. Что вы имеете сказать в свое оправдание?

Долгой ночью 7 февраля 1958 года из ледяной пустыни Арктики ринулся на юг через тундру Большой ветер. Он смахнул залежавшийся снег с черных утесов у озера Хеник и пустил снежных шаманов плясать по льду.

Взметенный снег наполнил тьму, и ни одно живое существо не могло устоять перед ним. Ничто, кроме снега, не двигалось в этой стране поверженных горных хребтов, промерзших болот и заметенных озер.

И все же в тундре теплилась жизнь. На берегу озера Норт-Хеник прилепились на пути свирепого шторма две снежные хижины. Люди, запертые бурей в этих белых темницах, слушали голос ветра. Его рев все время менял свой тембр, пока на заре не превратился в душераздирающий вой, который впивался в мозг, как иголки впиваются в обнаженное тело.

В меньшей из двух хижин — это была походная иглу — ограда, сложенная из снежных комьев и покрытая куском брезента, — прислушивались к ветру четверо людей. Пятый — годовалый мальчик — уже не слышал голоса бури. Его маленькое тельце было скрючено: длительный голод отдал его два дня назад на растерзание морозу.

Около тела мальчика притихли на снеговой лежанке две его сестры — Кайлак, родившаяся глухонемой в голодную зиму десять лет назад, и семилетняя Куйак. Обнявшись, они лежали под единственной в семье оленьей шкурой. Их наготу прикрывали лишь почерневшие от времени и грязи хлопчатобумажные пояса.
Вся остальная одежда, имевшаяся в семье, была съедена с наступлением зимы.
Их мать Хаумик, искалеченная параличом, пристроилась у лежанки рядом с горстью белого пепла. За три дня пурги пепел остыл, так как еловые ветки — единственное здесь топливо — давно сгорели. 
 
В этом убогом убежище было так темно, что Хаумик не видела своего мужа Утека, лежащего у противоположной стены иглу. А Утек пристально всматривался в темноту, словно надеясь разглядеть приближение смерти.

Метрах в ста от них в другом иглу находились Кийкик, ее муж Хало и пятеро детей. И на них голод наложил свой отпечаток, но смерть еще не успела никого забрать.

Хало был сильным человеком, и до сих пор его силы хватало, чтобы обеспечить существование — свое и семьи. Размышления и предвидения он предоставлял Утеку — своему названому брату и постоянному спутнику в скитаниях по тундре. Утек мечтал и загадывал за них обоих.

Не отличавшийся ни крепким здоровьем, ни упорным характером. Утек был довольно неудачливым охотником, и ему часто приходилось полагаться на помощь Хало, чтобы прокормить свою семью.

Поистине они олицетворяли два начала человеческой природы: один пытался ограничить враждебность судьбы оружием разума, а другой полагался лишь на свои руки.

В от на эти две семьи и набросился Большой ветер в тот февральский день.
Они были совсем одни. Остальные восемь семей игальмютов в разгар зимних буранов попытались добраться пешком до Падлея.

Среди первых, кто покинул берега озера Хеник, был Ауликтук, тот самый Ауликтук, который в течение многих лет пытался противостоять зависимости от белых. Когда сдался Ауликтук, у других игальмютов уже не осталось сил сопротивляться. За ним потянулись и остальные. Но далеко не всем удалось перенести суровый путь на факторию через тундру.

Когда 8 февраля запоздалая заря забрезжила сквозь пургу, лишь Хало и Утек со своими семьями оставались в «обетованной земле», уготованной им белыми людьми.

Утек отдавал себе отчет в том, что пришло время, когда они должны или бежать, или встретить верную смерть в своих ненадежных иглу. Но он знал и жестокую правду: уходить было поздно. Съев почти всю кожаную одежду, что была у них в начале зимы, они не могли покинуть свое укрытие. И все же, нисколько не сомневаясь в исходе, Утек утром сказал Хаумик:

— Я схожу в факторию и скоро вернусь с едой для
всех.

Хаумик медленно подняла глаза, посмотрела в лицо мужа и ничего не сказала. Она знала, что он не доберется до Падлея. Но семилетняя Куйак, которая чувствовала, что ей смертельно холодно и что ее желудок измучен комками волос со шкуры карибу и размолотыми костями, застонала и громко заплакала.

Плач этот был настолько невыносим, что Утек, который никогда прежде не поднимал руку на человека и тем более на ребенка, повернулся к ней с выражением неожиданной ярости на всегда добром и мягком лице. Он замахнулся, и рука, дрожа, опустилась на девочку.

— Я принесу еду! — закричал он.
Для Утека и для его семьи уже не было выхода. Но Хало еще не сдался; он твердо решил бежать из плена тундры и голода.

Когда Хало взял ледоруб и пробрался сквозь ветер к озеру, чтобы пробить полуметровый слой молодого льда, наросшего в его лунке, он уже знал, что пришло время, когда он обязан сделать попытку добраться до Падлея. Он думал об этом, сидя спиной к скулящему ветру, подергивая танцующее удилище.

Через два часа Хало поймал маленькую рыбку. Он отнес ее в иглу, и семья разделила добычу. Но скудная трапеза не принесла сытости.

А в это время Утек вылез из засыпанной снегом иглу и повернулся лицом к северу. Его глаза ослепли, едва он сделал несколько неуверенных шагов к цели, которой, как он знал, никогда не достигнет.

Буран терзал его, пока он не споткнулся и не упал на колени. Глухие рыданья сотрясли истощенную грудь, и он, смирившись с судьбой, поплелся к дому своего спутника и друга. Приполз в иглу Хало, приткнулся, задыхающийся и ослепший, у стенки.

Хало предложил Утеку рыбий хвост, и тот жадно накинулся на него. Покончив с едой, он попросил немного оставшихся рыбьих косточек для своих детей. Кий-кик собрала все, что могла, но Утек не уходил. Прошло много времени, прежде чем Хало решился заговорить.

— В наших местах ничего не осталось, — сказал он наконец. — Так что, когда пурга стихнет, мне придется взять семью и податься куда-нибудь. Маловато рыбы в этом озере. Если остаться, мы все скоро уйдем за твоим сыном.

Этими несколькими словами Хало расторг узы, соединявшие их многие годы. Он разорвал их безжалостно — у него не было выбора. Он больше не глядел на Утека, взял удочку и протиснулся в лаз, чтобы попытать счастья у лунки.

Утек молчал, хотя слова Хало были смертным приговором ему и его семье. Он знал, что у него нет сил ни для дороги, ни для рыбной ловли, ни для поисков еловых ветвей под снегом.

Он долго сидел, наблюдая за Кийкик, своей сводной сестрой. У них были разные отцы, но родила их Элитна, что умерла от голода двенадцать лет назад. Наконец Утек встал, неловко улыбнулся ей и сказал спокойно:
— Я схожу в Падлей. Только сначала мне нужно застрелить несколько куропаток, чтобы детям было что есть, когда я уйду. — С этими словами он взял ружье Хало и покинул иглу.

Он уже не чувствовал холода и не ощущал боли в горящем от голода желудке. Он шел сквозь пургу, направляясь к единственному в мире человеку, который мог бы поддержать его.

Невидимый, неслышный в воющем облаке снега, он шел, пока не оказался в одном шаге от скорчившейся фигуры своего брата, своего второго «я». Он простоял так целую вечность, зная, что сделает задуманное, но все же колеблясь, пока, наконец, ветер, насквозь продувавший его рваную парку, не напомнил ему: «Пора». Надо кончать, кончать эту безотрадную жизнь, которую Утек влачил долгие годы, кончать извечную борьбу народа, называющего себя игальмютами.

Когда подходит такой конец, нехорошо уходить одному. Утек считал, что горстка людей, вместе живших на берегу озера Хеник, должна вместе и уйти из жизни. И поэтому он поднял ружье и, уже не ощущая ужаса, выстрелил в затылок Хало.

Ветер проглотил звук выстрела, как море проглатывает камень. Утек вскарабкался по склону к иглу Хало, воткнул ружье в сугроб около лаза и прополз внутрь.

Он явился как Немезида, но он был слаб и немощен и так замерз, что не мог даже поднять руки, пока Кийкик не разожгла несколько оставшихся у нее веток и не подогрела ему чашку воды.

Разлившаяся по телу теплота вернула его к действительности и напомнила о его замысле. Он попытался заставить детей Хало выйти из иглу, но никак не мог придумать убедительного довода. Дети не хотели выходить из иглу. Он заметил, что Кийкик встревожена его странным поведением, и решил уйти. Он спасовал, как всегда, когда жизнь заставляла его действовать. Он был мечтателем, придумщиком; а того, кто всегда был исполнителем, уже не было в живых. Весь во власти нерешительности, он вытянул из сугроба ружье и стал сметать с него снег. За этим занятием и застала его Кийкик через четверть часа.

Кийкик испытывала серьезное беспокойство. Ее удивило, что Утек одолжил ружье Хало и не принес его назад. Теперь, когда она взглянула в глаза Утеку, все ее чувства были смятены одним — страхом.

— Отдай ружье, — быстро сказала она.
Утек не ответил, его рука продолжала скользить вдоль ствола, соскребывая снег. Кийкик шагнула к нему и схватила ружье, но Утек не выпускал его. Кийкик поскользнулась и потеряла равновесие, а когда поднялась, увидела, что Утек прикладывает ружье к плечу. Но его движения были болезненно медлительны, и она успела броситься к нему и оттолкнуть дуло в сторону, так что пуля унеслась в пургу.

Теперь преимущество было на стороне Кийкик. Ее силы удесятерила тревога за детей, и она одолела мужчину. Утек упал обессиленный, и она придавила его своим телом. На крик Кийкик выбежала старшая дочь Айлуак. Мать велела ей позвать Хало.

Айлуак, с ужасом взглянув на них, побежала к озеру. Отсутствовала она недолго. Ее рыдания превозмогли гул бурана.

— Отец не может прийти, он мертв! — крикнула она.
Распростершись над слабо сопротивляющимся телом своего брата, убийцы ее мужа, Кийкик стала допрашивать его спокойным, бесстрастным голосом.

Ни злобы, ни страсти не было в ее голосе, так же как и в твердых и тихих ответах мужчины. Единственное, что можно было почувствовать в их словах, это жуткое одиночество и беспомощность людей перед лицом стихий. Их слова были бессильны, как и они сами.

Пока они говорили, у Кийкик складывалось представление о том, что нужно делать. Пусть Утек считает их гибель неизбежной. Кийкик была настоящей подругой Хало, она тоже принадлежала к породе несокрушимых. Она не размышляла, она твердо знала — ее дети должны выжить, и первым препятствием, которое стояло между ними и жизнью, был Утек.

Она снова позвала Айлуак:
— Дочка, принеси мне нож.

Айлуак выползла из иглу вместе со своим младшим братишкой Карлаком, у обоих в ручонках были зажаты ножи...

Может быть, Кийкик было бы легче намести смертельный удар, действуй она в порыве гнева. Но гнева не было. Она действовала, руководствуясь разумом, а не чувством, и хорошо осознавала все, что делала.

Она полностью отдавала себе отчет в том, какое непосильное бремя легло на ее плечи после смерти Хало. Теперь некому добывать пищу. Теперь некому тянуть сани, если нужно будет перенести стоянку. Неизбежный исход, который предвидел Утек, был рядом, в одном шаге. И все же с тем дерзким упрямством, которое рождается, когда цель ясна, Кийкик бросила вызов судьбе.

Утек был мертв. Она воткнула оба ножа в снег у его изголовья и пролезла в иглу. Дети, прижавшиеся друг к другу под шкурами на лежанке, уставились на нее своими черными бездонными глазенками. Она позвала Айлуак, и они вместе вышли в незатихающий шторм и потащили тяжелые сани вниз к лунке.

Вместе они подняли уже замерзшее тело Хало, положили его на сани, привезли к иглу и закопали в снег около лаза. Усилия утомили обоих, они забрались в иглу и, тяжело дыша, улеглись на лежанке.

— Теперь — спать, — сказала Кийкик детям, и было в ее голосе что-то, напоминавшее стон северного ветра. — А утром мы пойдем в Падлей, где достанем себе еду.

В это время в хижине Утека его жена и дети тесно прижимались друг к другу, стараясь не упустить ни одной крохи оставшегося в них тепла. Куйак все еще хныкала от боли, и Хаумик дала ей воды. Даже вода доставалась теперь слишком дорогой ценой: ей приходилось растапливать пригоршни снега в кожаном мешочке на груди, тратя скудные запасы тепла, что еще хранило тело.

Сама Хаумик почти не спала в ту ночь. Утек не вернулся, значит, он осуществил то, о чем говорил, и смерть скоро настигнет его на пути в Падлей. Она поняла, что осталась одна: ведь Хало и его семья не могут помочь ей.

К рассвету 9 февраля ветер ослаб. На небе появились просветы, и температура упала до 45 градусов ниже нуля. Кийкик, которая тоже не могла уснуть в эту ночь, подняла детей, дала каждому по чашке теплой воды с лоскутками оленьей кожи и велела им собираться в путь.

Они быстро справились со сборами, так как видели в глазах матери неумолимую решимость. Через час пожитки уже были уложены на длинные сани. Затем Кийкик разорвала пополам полог иглу. Одним куском она укрыла могилу своего мужа. Из второго сделала на санях постель для двух своих младших дочерей — Неши и Аннокаты.

Они были слишком малы, чтобы пробиваться через снег, к тому же у них не осталось теплой одежды. Их парки из оленьих шкур давно пошли на пищу Хало и старшим детям, чтобы те могли охотиться и собирать дрова.

Как раз в это время Хаумик вылезла из своей лачуги и, прихрамывая, подошла к ним. Она остановилась позади саней, не переставая дрожать, так как от ее одежды остались лишь изношенные лохмотья. Она не спрашивала, куда они собрались. Она хорошо понимала, что означают нагруженные сани. Так же, как Утек, Хаумик не пыталась протестовать. Она лишь спросила у Кийкик, не знает ли та, куда ушел Утек.

Кийкик была неразговорчива. Она сказала, что ничего не знает о брате. Наверное, он ушел в Падлей, куда также пошел и Хало, чтобы утоптать тропу для Кийкик и детей.

Это было очень неубедительное объяснение отсутствия Хало, но Хаумик не стала расспрашивать. Ее ум был поглощен мыслями об Утеке.
— Если он ушел в Падлей, он уже мертв, — сказала она как бы про себя.

Кийкик не отозвалась. Она невозмутимо продолжала сборы. Она была лучшей подругой Хаумик и пятнадцать лет помогала ей в разных домашних делах, но сейчас все это было невозвратным прошлым. Она ничего не могла сделать ни для Хаумик, ни для ее детей, а поэтому она не осмеливалась даже пожалеть их.

Это было второе из двух горьких дел, к которым Кийкик была вынуждена себя принудить: она убила брата и теперь покинула подругу.

Хаумик поняла. Так же спокойно, как каждое утро, она сказала:
— Ну, я что-то озябла. Пожалуй, я посижу дома, пока не вернется Утек.

Кийкик с окаменевшим лицом смотрела, как уходит, хромая, ее подруга.

Так Кийкик покинула озеро Хеник. Лямки саней, в которых лежали Неша и Анноката, глубоко врезались ей в плечи. Ее последний ребенок, полуторагодовалый Ноахак висел на спине в просторном кармане парки. Карлак и Айлуак брели позади.

Начало пути было удачным. Ветер утрамбовал снег, и они шли по гладкой поверхности озера. Изредка останавливаясь, Кийкик приноравливалась к шагам своих детей.

Когда стал уставать Карлак, она велела ему забраться в сани и потащила троих. К концу дня они прошли десять миль.

И тут впереди у большой серой скалы Кийкик увидела на льду движущиеся точки. Это могли быть только люди. Она выпрямилась, всмотрелась в даль, и голос ее зазвенел в прозрачном воздухе.

Вскоре Кийкик уже разговаривала с братом Хаумик Йаха. Вместе с ним шли еще трое игальмютов — его жена Атешу, их шестилетний сын Аткла и Алектайува, единственный, кто выжил из семьи их соплеменницы Поммелы. Это были последние из племени, что решились бежать в Падлей. Но больные легкие Атешу — у нее был туберкулез — и обмороженные ноги Алектайувы не позволяли им надеяться на счастливый исход.

Судьба нанесла Кийкик еще один сокрушительный удар — надежда сменилась разочарованием. Всех запасов семьи Йаха едва хватит на день или два, им самим делиться было нечем.

Кийкик рассказала о том, что его сестра с детьми покинута в десяти милях отсюда, но Йаха ничем не мог помочь им. Он нес на спине весь запас еды — два или три фунта мороженых внутренностей карибу, сохраненных под снегом с осени.

У Йаха не было саней. Они шли очень медленно из-за больной женщины и обмороженного мальчика. У него не было надежды добраться до Падлея. Он знал, что вернуться за Хаумик — значит обречь на верную смерть всех. И он принял единственно возможное решение, пока слушал рассказ Кийкик. Когда она закончила, Йаха, не произнеся ни слова, повернулся и зашагал дальше на северо-восток. Горстка людей медленно потянулась за ним. Когда уже нельзя было различать дорогу, все остановились. Для ночлега Йаха соорудил крохотную иглу.

В ту ночь бессердечная богиня пурги Кайла явилась снова, и к рассвету ветер дошел до высшей степени ярости. Но десять людей, спасавшихся бегством, не решились оставаться в своем шатком иглу. И они вышли в путь.

Муки этого дня, когда атаки разбушевавшейся пурги и мороза соединялись с приступами мучительного голода и слабости, были почти непереносимы. У детей не осталось ни одного воспоминания об этом дне — он как будто выпал из их жизни. Но взрослые помнят все...

Нескончаемо тянулась дорога, и спотыкающиеся люди все больше замедляли свои шаги. Кийкик со своим грузом не могла поспевать за остальными.

Когда опустилась ночь, семья Йаха, Карлак и Айлуак на целую милю опередили Кийкик. Кийкик не могла преодолеть этого расстояния, а те, кто приютился в походной иглу, сооруженной Йаха, не нашли сил, чтобы вернуться за ней.

Всю эту ревущую ночь Кийкик пролежала в снегу, скорчившись, укрывая своим телом трех детишек.

Утром Кийкик разгребла снег и двинулась на север. Когда она добралась до иглу, жена Йаха дала ей теплой воды и кусочек кишок карибу. Когда Кийкик поела, Йаха заговорил с ней. Его речь была мягкой, ибо по характеру он был добр и чист, как ребенок.

— Ты должна остаться в иглу, — сказал он Кийкик. — Если я возьму твои сани и потащу на них свою жену, мы сможем двигаться достаточно быстро, чтобы не умереть с голоду до Падлея. Оттуда мы пошлем подмогу. Возможно, прилетит аэроплан. А если нет, то с фактории пошлют собачью упряжку. Ты с детьми должна остаться здесь и ждать.

Кийкик не возражала. Она знала, что Йаха прав. Скоро они шли, а она с пятью детьми осталась в хрупком снеговом укрытии.

Прошло пять дней. Все это время они ничего не ели. Кийкик собрала немного сухих еловых ветвей, разожгла костерчик и растопила снег. Она даже сумела выжать из своих высохших грудей несколько капель голубоватой жидкости для маленького Ноахака.

Пять нескончаемых суток лежали они, свернувшись под двумя кусками шкуры и обрывком полотнища. Они почти не разговаривали — ведь слова тоже требуют усилий. Они ждали. Шторм нарастал и стихал и нарастал снова. И в вое ветра им слышалась нескончаемая угроза.

13 февраля, через три дня после того, как они покинули Кийкик, Йаха с семьей добрались до спасительного Падлея. Торговый агент фактории накормил их и выслушал рассказ Йаха. Теперь, когда пришел Йаха, все семьи игальмютов были здесь, кроме двух — семей Хало и Утека. Но теперь в Падлее знали и о них.

Еще раньше торговец радировал полиции в Эскимо-Пойнт о своей тревоге за судьбу людей. Теперь он отправил радиограмму, требовавшую незамедлительных действий. Наконец где-то далеко пришли в движение ржавые и стершиеся колеса бюрократической машины.

Полицейский патрульный самолет 14 февраля прибыл в Падлей. Взяв на борт торгового агента, он вылетел на озере Хеник. Он опустился на выутюженный ветром лед озера незадолго до полудня.

Полицейские осмотрели обе, почти погребенные под снегом иглу. В жилище Утека они нашли скорчившуюся женщину и двух чудом выживших детей. Их и тело давно умершего сына Утека перенесли в самолет. У другой иглу разыскали могилу Хало, а немного погодя наткнулись и на занесенное снегом тело Утека.

Их также перенесли в самолет. Хало и Утек, при жизни два неразлучных друга, вместе отправились в свой последний путь. Их скорченные тела лежали в ногах Хаумик и двух ее выживших детей.

Самолет вернулся в Падлей. Несмотря на уговоры агента задержаться на ночь, чтобы на другой день засветло искать Кийкик, полицейские решили лететь в Эскимо-Пойнт. Они забрали с собой три трупа и даже не попытались разыскать шестерых, что, возможно, еще были живы.

Самолет не вернулся на следующий день. В Эскимо-Пойнт сочли более важным и неотложным делом расследование причин смерти трех людей, чьи трупы попали в руки властей. Самолет улетел в Ранкин-Инлет за следователем.

Торговый агент из Падлея собирался отправить на поиск Кийкик своего помощника с собачьей упряжкой. Но, уверенный, что самолет должен прилететь с минуты на минуту, он не сделал этого.

Кийкик с детьми оставили без помощи еще на двое суток.
14 февраля Кийкик слышала, как дважды самолет пролетел над ними. Когда день угас, она поняла, что помощи не дождаться.

Это был момент крайнего отчаяния, но Кийкик не позволила ему овладеть ни одной клеткой своего тела.

Утром 15 февраля, когда самолет летел за следователем по «срочному» заданию, Кийкик закутала Аннокату и Нешу в куски шкуры и соорудила из обрывка брезента подобие тобоггана. Затем шестеро людей, семь дней ничего не евших и голодавших всю зиму, двинулись к Падлею.

Это была отчаянная, почти бессмысленная попытка.

Спотыкаясь как слепые, они продвигались на ярд или два и останавливались, так как Карлак или Айлуак бессильно падали на лед. Почерневшая от мороза, исхудалая, Кийкик отдыхала минуту, а затем безжалостно поднимала их на ноги, и они снова продвигались на ярд или два.

Кийкик тащила детей с диким упорством. Она заставляла себя передвигать ноги, тянула поистине исполинский груз и несла привязанного к спине Ноахака. Она была словно сосуд, наполненный одним — желанием спасти детей.

За шесть часов они продвинулись на две мили; им осталось еще двадцать семь миль.
Было уже темно, когда Кийкик, выгребая снег сковородкой, вырыла яму. В ней все шестеро провели ночь — долгую, злую ночь, когда было слышно, как рядом на озере лед трескался и звенел от разрушительного мороза.

Эта яма должна была стать их общей могилой. У них не было реальных шансов дожить до тусклой, нерешительной зари. И все же, когда серый свет пробился на востоке, Кийкик подняла голову и посмотрела в сторону Падлея. Она все еще не хотела протягивать руку смерти.

В сумрачном полумраке утра она пришла — неминуемо должна была прийти — к ужасному решению.

Очень тихо она разбудила Карлака и Айлуак от похожего на беспамятство сна и рывком поставила их на ноги. Потом она осторожно и нежно закутала двух спящих девочек шкурой карибу. Старшие дети безразлично смотрели, как она воткнула палки и сложила снеговые столбики над ямой.

Ранним утром 16 февраля три фигуры двинулись, шатаясь, по белому лицу мертвой земли... И позади них спали двое детей.

Утром 16 февраля самолет прилетел обратно в Падлей. В полдень, взяв на борт агента, начали поиск.

Придя в Падлей, Йаха сразу же подробно объяснил агенту, как найти походную иглу. Самолет полетел прямо к убежищу, в котором Йаха оставил Кийкик. Они сразу нашли его — так же, как могли бы сделать это еще два дня назад. Иглу была пуста.

Снова поднялись в воздух. Самолет словно продирался сквозь сгущавшиеся сумерки; люди на его борту напрягали зрение, стараясь не пропустить что-нибудь живое среди снегов. Они не заметили ничего. Сумерки сгустились, и самолет лег на обратный курс. Агент попросил в последний раз снизиться, когда пролетали над заброшенной хижиной траппера. Сквозь

тьму с самолета увидели у дверей хижины человеческую фигуру с поднятыми руками — извечный и понятный всем зов погибающего о помощи. Пока Кийкик смотрела, как самолет описывает круги перед посадкой, она превращалась из несгибаемого, непреклонного исполине в человека без воли, сил и разума. И когда самолет остановился и полицейские побежали к ней, она смотрела на них с полным равнодушием.

Было почти темно, и они очень торопились вернуться. Где ее дети? Трое из них оказались в лачуге. Где еще двое? Что с ними случилось?

Ясность оставила ее, она ничего не могла объяснить. В полном оцепенении она только чувствовала, как в ней пробуждается давно знакомое чувство. Она, не ведавшая страха на всех этапах своего пути, сейчас вспомнила страх. Она боялась тех, кто ее спас. И она солгала. Уверенная, что Неша и Анноката замерзли, Кийкик сказала полиции, что они умерли и она похоронила их.

На этот раз полиция не спешила разыскать тела. Они доставили Кийкик и трех ее детей в Эскимо-Пойнт, оставив в Падлее констебля с приказом на другой день снарядить на поиски погибших детей собачью упряжку.

Констебль выполнил приказ и поздно вечером 17 февраля добрался до неприметного снежного холмика, под которым лежали Неша и Анноката. Проводник эскимос остановился в ужасе, когда они подошли к могиле и услышали приглушенный детский голосок.

Констебль раскидал снеговые комья, раздвинул еловые ветви и увидел детей. Огражденная от убийственного холода снеговым склепом, Анноката была еще жива. Неша ушла из жизни.

Муки этой зимы для всех игальмютов кончились. Но для Кийкик хождение по мукам только началось.

Полет в Эскимо-Пойнт одним махом перекинул мост через глубокую пропасть между нею и «цивилизованной» эпохой. За один день она перестала быть Кийкик, ушедшей от ледяной смерти, и была посажена под арест в маленькой иглу рядом с полицейской караулкой. Она стала преступницей, обреченной жить умереть по законам, созданным далеко от ее тундры.

Необыкновенную силу духа, страдания, на которые она обрекла себя, оставив Нешу и Аннокату вечно спать, величие ее непокорности смерти — все это свели к выводу: Кийкик убила человека, Кийкик сознательно покинула своих детей в снегу. И по закону Кийкик должна ответить за эти преступления.

Нескончаемые недели провела она в Эскимо-Пойнт, без детей, которых у нее отняли, подвергаемая бесчисленным допросам. Ей даже не сказали, что Анноката жива, пока полиции не понадобилось сообщить ей об этом, чтобы заставить признаться в обмане.

Она вынесла два предварительных рассмотрения дела мировым судьей в Эскимо-Пойнт и была старательно допрошена опытным королевским прокурором, специально прилетевшим из Йеллоунайфа. Защита на предварительном рассмотрении отсутствовала. Решение судьи было: предать Кийкик суду по обоим обвинениям.

Она не знала о том, что именно ее ждет, она знал» лишь, что жизнь ее под угрозой. Она держалась.

И тогда была опровергнута столь распространенная у нас «истина» о том, что бесчеловечность человека по отношению к другому человеку является его второй природой.

Судья, рассматривавший дело Кийкик, понял, что закон иногда может обернуться диким беззаконием. В своем обращении к присяжным он энергично призвал их вынести оправдательный вердикт. И к чести шахтеров-присяжных, которые держали в своих руках жизнь женщины, они не признали Кийкик виновной не только в убийстве Утека, но и в «преступной небрежности, которая стала причиной смерти Неши».

Так на шестнадцатый день апреля в 58-м году нашего цивилизованного двадцатого века закончилось для Кийкик хождение по мукам

Перевод Е. Александрова

Фарли Моуэт, канадский писатель

 
# Вопрос-Ответ