Евробабушки

Евробабушки

Традиционный образ жизни «Бурановских бабушек» не меняется даже под натиском мирового шоу-бизнеса: в перерывах между репетициями они носят удмуртские костюмы, лепят пельмени, доят коз

В селе Бураново полночь. Мы на кухне Галины Николаевны лепим удмуртские пельмени с мясом и капустой. Завтра «Бурановским бабушкам» рано вставать: надо успеть собрать пельмени, лыжи, сценические костюмы и ехать в этнографический музей на фотосессию. Подготовка к «Евровидению-2012» занимает все их время.

В сенях раздается шорох. «Колдун пришел», — шутит кто-то из бабушек. Оказалось, местные коты разоряют уже готовые пельмени. Но вот коты изгнаны, и Галина Николаевна тихо произносит: «Колдуны у нас тоже бывают...» Мы умоляем продолжать, устраиваемся поудобнее. «Колдуны, когда умирают, они же возвращаются. — Галина Николаевна смилостивилась. — И вот соседка у меня очень с мужем мучилась. Она знала, что его отец был колдуном, а про мужа не больно-то знала. Хотя он и не колдовал — он пил, ему некогда было колдовать».

Все облегченно смеются, но, кажется, Галина Николаевна немного обижена нарушением регламента. «Но что-то было в нем, значит. Как сороковой день прошел, видит она, как он заходит и ложится рядом. Я, говорит, его толкаю и слышу стук — он на пол прямо падает. И говорю: «Дед, ты ведь мертвый уже, не ложись рядом!» И потом не сплю, говорит, уже до утра. Потом приходит ко мне: «Галя, нет уже мочи!» Жди, говорю, меня сегодня, приду и вылечу твоего Владимира. Я пришла, воды святой взяла, свечи взяла, ладан взяла, все сделала, что надо было. Говорю ей: «Вот топор, положи под голову». В полночь, говорит, просыпаюсь и вроде не сплю. Глаза у меня открытые. И он как пошел за мной с топором гоняться!»

Екатерина Семеновна и Граня Ивановна синхронно перестают лепить пельмени и, перебивая друг друга, спрашивают: «Не на самом же деле? Ей так только кажется?» Галина Николаевна, воспитатель детского сада с сорокалетним стажем, терпеливо повторяет: «Говорю же, глаза открытые у нее! Бегу, говорит, бегу, бегу, успела заскочить в ворота к соседям. А теперь стук, говорит, раздается в эту стену. Страшный сильный стук! И после он уже не приходил. Я ей сказала еще: «Иди на кладбище и осиновый кол воткни, чтобы не вылезал». Так что были у нас случаи...»

История была рассказана правильной интонацией, в нужное время и в идеальной обстановке. Настолько идеальной, что я первым делом представила себе, как Галина Николаевна готовится к встрече с туристами и журналистами, читая классические труды русских этнографов на тему оживающих мертвецов. Святая вода и осиновый кол — вечный источник академического вдохновения: в точности такие же страшилки сто лет назад рассказывали в каждой деревне, а в середине прошлого века — в каждом пионерском лагере.

У Галины Николаевны два красных угла. Один настоящий — больше соро ка иконок, подаренных ей или привезенных из монастырей. Второй на стене за телевизором — программки, визитки и фотографии с концертов

Я как раз приехала в Бураново, чтобы зафиксировать технологию обмана: обнаружить, что знаменитые бабушки живут совсем не той жизнью, которую рекламируют своими народными костюмами и песнями. И долго ждала момента, когда место удмуртских платьев с фартуками займут сиреневые кофты с люрексом, а бабушки начнут обсуждать продюсеров-идиотов, легковерную публику и цены на отдых в Турции. Но провела с ними сутки, а так и не дождалась. Когда уже были спеты все песни и слеплены все пельмени, я поняла, что по-прежнему жду конца спектакля. И никак не могу поверить, что смена старых клетчатых платьев на новые и одних передников на другие вовсе не была очередной постановкой на тему старой Удмуртии. Просто бабушки действительно ходят в национальном костюме. Конечно, на смену домотканной клеточки пришла магазинная, да и традиционный орнамент фартука морально устарел еще в начале XX века. Но все равно это та самая красная клетка и тот самый фартук, только теперь на нем вышиты розочки. А «русскими» здесь называются покупные платья и халаты — их носят в качестве рабочей одежды.

Галину Николаевну называют Муш Мумы (Пчелиная Матка). «Это очень хорошее слово», — объясняет художественный руководитель коллектива Ольга Туктарева. У Ольги, кстати, есть пасека, которая и позволяет продержаться на плаву всей семье. А может, дело не только в традиционной любви удмуртов к пчелам, но и в том, что здесь гораздо дольше других мест сохранялись черты матриархата. Так во всяком случае мне рассказали в Национальном музее Удмуртской Республики в Ижевске.

По вечерам половина состава «Бурановских бабушек» — те, что живут поближе, — собираются у Муш Мумы, чтобы смотреть сериалы и вязать удмуртские носки. Сегодняшнее собрание, правда, носит рабочий характер: телеканал «Россия», спонсор «Евровидения», вторые сутки фотографирует певиц в разных видах и ракурсах и завтра собирается снять за лепкой пельменей, для чего отвезет в этнографический музей в деревне Лудорвай. Бабушки смекнули, что готовить перед камерами им будет неудобно, так мы оказались участниками «заговора» и теперь лепим вместе с ними реквизит для завтрашней инсценировки. Как будто, миновав зрительный зал, пробрались в гримерку, чтобы вместо заученного текста услышать правдивые истории. Вот о колдунах, например.  Я интересуюсь, какие песни бабушки поют на самом деле, когда собираются вместе просто так, не для репетиций. Бабушкам проще исполнить, чем объяснять, поэтому они тут же затягивают «Белым снегом ночь метельная ту стежку замела». Слова Г. Варшавского, музыка Е. Родыгина, 1956 год. Про авторов они ничего не знают и называют песню русской народной, значит, перед нами удачный экземпляр того псевдонародного стиля, который массово изготовлялся в послевоенные годы и был быстро освоен сельчанами. По тому же принципу бабушки осваивают и современную телевизионную продукцию: любят смотреть сериалы «про нашу сельскую жизнь» — плод сотрудничества российских продюсеров и сценаристов, который имеет весьма отдаленное отношение к сельской реальности.

Галина Николаевна включает огромный плазменный телевизор, занимающий, кажется, половину комнаты: «Сын вот подарил». По телевизору идет ток-шоу Николая Баскова. Я прошу хозяйку вынести удмуртские наряды. Она выходит с ворохом разноцветных фартуков и клетчатых платьев и встает посреди комнаты. Справа от нее, в этом плазменном телевизоре, видны очень длинные голые девичьи ноги: камера медленно ползет снизу вверх, видимо, перебивая поднадоевшие публике ракурсы Баскова. Я не понимаю, как женщина с фартуками могла оказаться по ту сторону экрана в роли звезды и даже не заметить этого.

Спрашиваю, как она относится к своим новым коллегам по цеху — Баскову, Тимати. Ко всем относится одинаково хорошо. Странно, что говорливая Галина Николаевна явно не стремится развивать эту тему. Логичнее было бы услышать от нее что-нибудь про дебилов, которые стыда не знают, — примерно так она охарактеризовала роль Ивана Охлобыстина в сериале «Интерны». Позже ситуация проясняется: говорливость бабушек теперь строго регламентируется московскими продюсерами, которые запрещают плохо отзываться о коллегах. «Перед выступлением Тимати к нам подошел и спросил: «Волнуетесь?» Мы: «Очень». А он: «Я тоже волнуюсь». Я тогда подумала, если такой человек волнуется, что уж нам делать! И после выступления  он снова подошел — в очках своих. А я ему говорю: «Ты очки-то сними!» Пиетет перед людьми из телевизора органично сочетается в ней с твердыми представлениями о приличиях, которые если нарушишь, то никакие продюсеры уже не помогут.

Московская жизнь, как и заграничная, Галину Николаевну ничуть не манит. «А еда в самолете! Меня чуть не стошнило. Дали вот таких червяков, а это оказались креветки. Мы их сроду не ели. Вон у меня в навозе точно такие же. Я их пожарю, вы подумаете, что это креветки, и съедите».

Историко-этнографический музей «Лудорвай» — идеальное место для пасторальных съемок «Бурановских бабушек». Они покорно катаются на санях и качелях, съезжают с горок, разжигают костер и варят на нем заготовленные пельмени

Представляю, как Галина Николаевна жарит навозных червей, чтобы угостить надоедливых московских журналистов. Она часто выступает в роли enfant terrible, но, кажется, всегда имеет основания для протеста. Когда я впервые увидела бабушек в сельском клубе, вокруг них бегали продюсер телеканала «Россия», фотограф, режиссер и помощник режиссера (или продюсера). Они организовывали очередную съемку: то одних бабушек загрузят в микроавтобус и возят по селу, то других. Зоя Сергеевна (здесь своих принято называть по отчеству — Сергевна), к которой я подсела, оттягивая конец павловопосадского красного в розах платка, произнесла: «Вот нам платки подарили. А кто, я и не знаю. Раньше мы все время вопросы задавали по-стариковски: «кто?», «куда?», «зачем?» А сейчас уже и не спрашиваем. Дали — надеваем. Надо, значит». Платки, как выяснилось, привезли продюсеры, они же спонсоры. Только я успела порадоваться, что этот растиражированный символ русской красоты не является частью традиционного костюма, как услышала шум в раздевалке. Оказывается, к платкам прилагались меховые шубы: в них надо было сфотографироваться, а потом оставить себе в качестве подарка. Но когда Ольга Туктарева попросила коллектив надеть меха — «показать Москве, что мы принимаем их подарки», — Галина Николаевна отказалась наотрез: «Я это не надену, хоть режьте меня на куски!» Продюсерам и спонсорам пришлось смириться со старинными суконными пальто, по-удмуртски — дыщ. А позже Галина Николаевна объяснила: «Бывают ничего шубы, короткие. А эта длинная, полы у нее распахиваются. Я им говорю, чтобы внизу открыто было, я так не хожу. И потом там на рукавах мех и на воротнике мех. Я, что, обезьянка, что ли?!»

С одеждой у бабушек свои отношения. Как-то раз к ним приехала некая художница в золотых штанах и захотела сфотографироваться на фоне живописного коллектива. «Мы говорим, не надо нам тебя такую», — рассказывает Галина Николаевна. Бурановцы нашли для художницы комплект удмуртской национальной одежды, переодели и сфотографировались, после чего одежду подарили. Эх, надо было мне тоже в золотых штанах приезжать, думаю. Но с тех пор как художница уехала, бабушки научились сдерживаться: «А теперь уж мы молчим, — говорит Галина Николаевна. — Костюм стал ценным, не найдешь его».

Пока бабушек фотографируют, Ольга Туктарева снимает удмуртский костюм и заплетает две косички. «Мне дочка говорит, что я уже сама как бабушка стала», — жалуется она. Ольге Николаевне 43 года. Она тоже живет в Бураново, но относится к другому поколению — получила образование, одевается по-городскому. Сидя за столом, рассказывает, как тяжело было работать в клубе: «Раньше ведь считалось, что если женщина в клубе работает, то она гулящая и пьющая. Приходилось постоянно доказывать, что ты человек». В коллективе Ольга Николаевна выполняет роль переводчика — не только текстов с русского на удмуртский, но и ценностей с «городских» на «бабушкины». «Я когда слова сочиняю, на все смотрю с их точки зрения». В ее переводе и рок, и попса быстро «присваиваются» бабушками, становясь в один ряд с традиционными удмуртскими и старыми советскими песнями.

Галине Николаевне нужно заглянуть в курятник («яйца, наверное, уже замерзли, с утра не смотрела»), сходить в магазин и подоить козу. Пока ее нет, в дом заходит древняя старушка, здоровается и садится рядом со мной. Она объясняет, что приходится Гале сватьей и что сочиняет песни. Я понимаю, что передо мной та самая Елизавета Филипповна Зарбатова, автор песни «Айшон» для «Евровидения-2010». Тогда в Осло поехал Петр Налич, а «Бурановские бабушки» впервые потрясли дорогих телезрителей, заняв третье место. В ее песне молодая женщина жалуется березе, что не знает, как прокормить детей: «Выхожу в поле — даль безграничная, как мне, неученой, землю распахать и семена посеять?» «Так вы Елизавета?» — «Елизавета, ы!» «Елизавета, да», значит.

К Галине Николаевне (в красном платке) пришли Екатерина Семеновна (в белом платке) и Граня Ивановна (в малиновом платке), чтобы заготовить большую партию удмуртских пельменей со свежей капустой и мясом. Они очень быстро месят тесто, рубят начинку и лепят. Завтра бабушки повезут заготовки в этнографический музей, чтобы фотографы могли инсценировать сельский быт для «Евровидения»

С трудом говоря по-русски, Елизавета-ы рассказывает, как потеряла мужа в молодости: он умер, упав с комбайна, и осталась с тремя маленькими детьми. После этого и начала сочинять песни. Видя, что я плохо улавливаю смысл, она помогает жестами: проводит воображаемую черту от сердца к голове и поясняет — мол, такая жизнь тяжелая, что только песня помогает. От переживаний она как раз и сочиняется. Больше про творчество Елизаветы мне явно не узнать, поэтому расспрашиваю про жизнь. Она жалеет, что молодость пришлась на время бедности и дефицита: «Зачем я постарела именно сейчас? Теперь-то как в гостях живем, ы-ы… одежда есть, еда есть, деньги дают. Но что делать, если там очередь, — указывает куда-то в потолок. — Жизнь такая, ы-ы…»

Я не сразу осознаю всю глубину религиозно-философской мысли Елизаветы Филипповны. Роюсь в сумке в поисках шоколадки «Аленка» — больше мне ей подарить нечего. «У меня тоже Аленка есть», — улыбается Елизавета, увидев шоколадку. Подоспевшая Галина Николаевна объясняет: «Внучка у нее. Когда была на четвертом курсе института, ей сделали прививку от гриппа и она впала в кому. Мы Елизавете ничего не сказали, она бы не пережила». Бурановцы по очереди дежурили возле Алены. С тех пор прошел год — она уже может двигаться, но осталась инвалидом.

Про тяжелую жизнь бурановские бабушки не особенно рассказывают. «Бог не дал нам умереть, видно, не допели мы еще». Однако, разговаривая о разном, за сутки я собрала приличную коллекцию трагедий, каждой из которых хватило бы москвичу моего поколения, чтобы поставить на себе крест. Онкологические заболевания и вырезанные органы, ампутированная рука, смерть детей, сыновья, которые приехали «психами» после службы в Чечне… «Шоу-биз готов взорваться от напряжения», — сказал про «Евровидение» один диджей на MTV.

Бабушки попали на «Евровидение» не сразу. Несколько десятков лет они пели свои удмуртские песни, пока Павел Поздеев — ижевский промоутер и можно было бы сказать деятель культуры, если бы это словосочетание уже не было занято официозом, — не пригласил их поучаствовать в культурной жизни города: спеть русский рок. Павлу было все равно, какой именно фольклорный коллектив звать — такие есть чуть ли не в каждом селе. Но, кроме бурановских, никто не согласился экспериментировать. Ольга Туктарева выбрала две свои любимые песни и перевела их на удмуртский — «Звезда по имени Солнце» Виктора Цоя и «Город золотой» Алексея Хвостенко («Хорошая песня, как молитва», — говорит мне Алевтина Геннадьевна). Бабушки мучительно репетировали целый месяц, но, адаптировав под себя и мотив, и ритм, смогли выступить на фестивале «Новая песня Древней земли», чтобы тут же превратиться из очередного сельского коллектива в достопримечательность республиканского масштаба. После этого прорыва к ним просто не могли не присосаться какие-нибудь воротилы. Первой сокровище разглядела Ксения  Рубцова — директор продюсерского центра «Дом Людмилы Зыкиной», родом из Ижевска, но накрепко впаянная в тусовку большого московского шоу-бизнеса.

Ксения быстро наладила бабушек, и примерно с 2009 года они стали много ездить: выступали на юбилейных концертах Надежды Бабкиной, Александра Буйнова, Вячеслава Добрынина, пели вместе с Тимати, «Иванушками International», детскими коллективами «Непоседы» и «Домисолька», на празднике сельскохозяйственного работника, а также сами по себе на частных вечеринках. На смену народным песням и бесхитростным переделкам хитов в их программу пришло сомнительное творчество для корпоративных вечеринок: «Эх раз, эх два, все мы непоседы, впереди у нас с тобой лишь одни победы». В общем, удмуртская самобытность «Бурановских бабушек» была поставлена на службу индустрии отжигов. Потому что когда настоящие беззубые бабушки в пестрых фартуках и с монистами на шее подпевают Тимати или танцуют со слегка одетыми девицами перед Вячеславом Добрыниным, то это, конечно, адский отжиг. А у них ведь корова не доена, куры не кормлены, картошку сажать некому, и они уже привыкли, что именно эта их повседневная жизнь вызывает у городских зрителей самые острые ощущения.

Еще два года назад Ксения Рубцова спокойно говорила в интервью телекомпании «Мир»: «У них свое личное хозяйство. Это и скот, и садоводческие эти угодья их… Прокормиться они могут». А наивные сельчане удивлялись вопросу о гонорарах: нет, мол, денег не платят, да нам много и не нужно. Потом бабушки захотели в Бураново церковь поставить — прежнюю закрыли в 1939 году и потом разрушили, священника репрессировали — и договорились с Рубцовой, что та накопит гонорары и построит. Расчеты остаются на совести Ксении, и когда именно цифры сойдутся на десяти миллионах, необходимых для постройки храма, никто, кроме нее, не знает. Теперь натренированные бабушки на вопрос о гонорарах отвечают уклончиво: «Платят, не обижают нас». — «Намного больше, чем пенсия?» — «Платят, платят…» А если храм не построят, «тогда бог им судья». Вот и вся бухгалтерия.

Ксению бабушки искренне любят — «обижать не дадут». Для них вообще всякий новый человек, если только он не очевидно агрессивный, почти сразу становится своим. Я тоже уезжала с ощущением, что наше знакомство непременно продолжится. И до сих пор так думаю.

После полученного опыта на отборочном конкурсе «Евровидение-2010» с песней Елизаветы Зарбатовой Москва вложилась в проект гораздо серьезнее: в этом году песню сочинил Виктор Дробыш. Стахановец шоу-бизнеса, бесперебойный производитель сладкого фуфла для Валерии и Стаса Михайлова, один из продюсеров «Фабрики звезд», Дробыш придал бабушкам развеселый ритм — «унца-унца» — и подогнал под него текст Мэри Сьюзен Эпплгейт, писавшей когда-то для Modern Talking. Бурановцы, видавшие в жизни побольше Дробыша и Мэри Сьюзен, петь «эту ерунду» отказались. Как обычно, голосом коммьюнити выступила Галина Николаевна — она приехала в Москву в составе сельской делегации и разрыдалась прямо перед композитором-продюсером. Тот согласился изменить песню («Он молодец!» — комментируют бабушки). Правда, забойный припев остался: Party for everybody, come on and dance. Boom! Boom! Зато появились удмуртские куплеты, написанные Ольгой Туктаревой, и теперь коллектив поедет в Баку с песней о том, как старики ждут детей в гости, накрывают столы и зовут всех танцевать. Boom! Boom!

Про будущее бабушки не думают: «Дожить надо». Пока они органично вливаются в тренд мирового шоу-бизнеса, который, похоже, утомился от профессиональных певцов и все чаще выставляет на продажу каких-нибудь фриков. А то, что бурановские певицы не вполне фрики, только придает им дополнительную ценность. Они никогда не начнут считать деньги или капризничать. Кажется, они вообще непробиваемые, разве что легковерные очень.

Костюм

«Бурановские бабушки» относятся к группе собственно южных удмуртов. На это указывает в том числе их костюм.
1 Клетчатое платье с глухой застежкой на пуговицах. Домотканная пестрядь, как правило, красного, коричневого или зеленого цветов. Покупной («французский») платок в 1930-е годы почти полностью вытеснил айшон — высокий головной убор замужней женщины.
2 Фартук с вытканными узорами — «пряниками». Каждая девушка ткала свой собственный узор, а если копировала чужой, оставляла на оригинале специальную пометку от сглаза — пучок разноцветных ниток. Когда-то ромбы были солярными знаками, позже превратились в пожелание достатка и семейного благополучия, а сегодня сами бабушки не знают значения орнамента и воспринимают его как абстрактную геометрию. Зато помнят другую древнюю традицию: прикрепляют к фартуку с изнанки английские булавки с талисманами-оберегами, а в карманы кладут чеснок.
3 Монисто (уксётирлык). У «Бурановских бабушек» есть украшения, полностью состоящие из монет начала XIX века. На некоторых дефицит старых монет восполнен советскими и современными рублями. Во время Второй мировой войны был объявлен сбор старых украшений на военные нужды, и многие прятали их в тайниках.

Фото: Дмитрий Костюков

 
# Вопрос-Ответ