Гостья из Седанки, Кедровский эксперимент

Гостья из Седанки, Кедровский эксперимент

На Дальнем Востоке много хозяйств, где разводят ценного пушного зверя, выращивают пятнистых оленей-пантачей.

О звероводах рассказывают эти очерки. В разных местах живут герои очерков. Надя Прошина работает на норководческой ферме у холодного Охотского моря; оленевод Павел Кандюрин — в Южном Приморье, в совхозе «Кедровский»; но есть у них то общее, из-за чего хотелось бы поставить их рядом, — это верная любовь к своему делу.

Гостья из Седанки

Ночь. Слоистые облака закрыли звезды. Хоть бы блеснул огонек внизу. Только два фонарика — зеленый и красный — помигивают на крыльях самолета.

Из рубки вышел радист. У этого парня симпатичное лицо — смеющиеся глаза, добродушно-широкий нос. Надя спросила его:
— Как вы ищете дорогу?
— По огням, милая, — с серьезным видом ответил радист. — Видишь, два огня — зеленый и красный? Пока мы между ними, значит летим прямо.
— Шутите? — рассмеялась Надя.
Радист присел с ней рядом.
— Откуда пассажиры?
— Из Седанки. Знаете? Там у нас на всю страну известная звероферма, — Надя посмотрела на клетки, которые заполнили почти весь самолет. В клетках сидели присмиревшие норки.

— Теперь к нам?
— Да. Будет и у вас звероферма.
— А ты была когда-нибудь на Колыме?
— Никогда.
Зверосовхоз в Седанке — рядом с Владивостоком, на берегу теплого, синего-синего Амурского залива. Работать было интересно. Работу ее ставили в пример.

И вдруг вызывает Надю директор и говорит: «Вот что, Прошина. Решили послать тебя в Магаданскую область организовывать звероферму. Там это дело новое, требует знающих людей...»

И летит теперь Надя с первыми переселенцами в незнакомый край, смотрит в заиндевелое окошечко... Как-то уживутся в суровом климате норки, все ли подготовлено для них на новом месте, хорошие ли там корма? Норка — капризный зверек, болезненный. А шкурка ее стоит тридцать пять рублей...

— Ты носа не вешай, — тронул ее за плечо радист и подмигнул. — Народ у нас добрый, боевой.

На подлете к Охотску радист ушел. В далекой глубине ночи Надя увидела расплывчатые редкие огни. Они медленно плыли мимо и исчезали под серебристой, похожей на лезвие ножа, плоскостью крыла. Надя покормила норок мясным фаршем и задремала. Проснулась, когда иллюминаторы посинели от рассвета. Радист стоял рядом.

— Радиограмму я дал, чтобы встретили. Машины ждут на аэродроме. Да только вовремя не прилетим мы. Ухудшается погода. Пурга.
— Ой, что же я делать буду?
Чем норок кормить? — испугалась Надя.

Магадан сообщил, что самолет принять не может — низкая облачность, плохая видимость. Командир послал предупреждение о ценном грузе.

Рассвело. Самолет то и дело попадал в облака, дрожал, раскачивался, спотыкался. Когда он выскакивал из облаков, Надя жмурилась от яркого света. От горизонта до горизонта блестела снежная пустыня — ни деревца, ни камня, за что бы зацепился взгляд...

Потом снова стало темнеть. День, так и не успев разгореться, угасал. Надя волновалась: вдруг посадят самолет на другой аэродром? Вдруг не удастся найти там корм? Вдруг заболеют норки, не перенесут тяжелого путешествия?

Она не знала, что командир корабля дал повторную радиограмму, настаивал, чтобы разрешили посадку в Магадане.

Разрешение на посадку в Магадане было получено, когда самолет уже вошел в зону аэропорта. Машина круто пошла вниз, норки заметались в клетках. Надя, охнув, зажала уши. Огни аэродрома вспыхнули разноцветной рябью, желтый клин прожектора упал на черную посадочную полосу.

— Прибыли! — крикнул радист и снова подмигнул Наде смеющимся глазом.
Из самолета клетки перенесли в совхозные грузовики. Шофер в полушубке, унтах, замотанный в толстый шерстяной шарф, насмешливо оглядел девушку:
— Откуда такая пигалица?
— Из Седанки, — обиделась Надя.
— А-а. Бери тулуп, и в кабину!

Надя спрятала ноги, обутые в туфли, под овчину и, хмурясь, стала ждать, когда Машина тронется.

Но шофер почему-то сидел, положив руки на баранку, и думал.
— Почему не едете? Норки замерзнут!
Шофер посмотрел на Надю, презрительно скривил губы, но ничего не ответил.
— Я мигом! — сказал он через минуту и быстро выскочил из кабины.

Надя видела, как он поговорил с одним шофером, с другим, с третьим. Вернувшись, он швырнул ей огромные унты и рукавицы.

— Надевай. Пуржит. Дорогу занесло. Долго будем ехать.
И рывком тронул грузовик.

По стеклу звонко стучала снежная крупа, выл и рвался в машину ветер. Грузовик полз куда-то в гору, в темноту, разбрасывая сугробы. Мотор урчал могуче и грозно. И Надя улыбнулась.

Кедровский эксперимент

— Эх, ты... Глупая голова. Это я, Кандюрин. Павел Егорович. Кан-дю-рин... Усвоил? Худа я тебе не сделаю. Покормлю, напою и ступай на волю, гуляй…

Олень смотрит на Кандюрина синими масленистыми глазами, осторожно шевелит ухом. Держится на расстоянии, пружиня на тонких ногах. У Кандюрина лицо в морщинах, взгляд добрый, ласковый. Он протягивает руку, олень улавливает запах теплых, солоноватых отрубей, но подойти ближе не решается.

Кандюрин, покашливая, рокочет глуховатым баском:
— Ну, что ты хорошего видишь в загоне? Теснота. А хочешь, я тебя в тайгу выпущу? Слов Кандюрин на ветер не бросает. Выпущу. Хороша тайга!.. В тайге от аромата голова кругом идет. Соки разные, ягоды, трава... Притомишься — ложись в тень, отдыхай. А если сольцы захочется или хлебушком побаловаться, я тебя позову. Вот так...

Кандюрин подошел к колоколу. Дзинь, дзинь, дзинь. Потом взял мешок и насыпал в колоду отрубей. Олень подбежал к колоде, покосился на неподвижного Кандюрина и стал есть. За ним потянулись другие олени, сгрудились у кормушки, поблескивая шелковисто-рыжими, пятнистыми спинами.

У Павла Егоровича, как у большинства пожилых людей, проживших одиноко, была привычка разговаривать с самим собой. Олени привыкли к его добродушной воркотне.

В совхозе «Кедровском» больше трех тысяч оленей. Осенью у них срезают молодые рога — панты. Эти мягкие бархатистые рога ценятся высоко. В медицине пантокрин — консервированная кровь из рогов пятнистого оленя — применяется как средство от многих болезней.

Прежде охотник, убивший оленя, срезал у него рога и, чтобы не испортились, пока он бродит по тайге, обваривал их в кипятке—так сказать, консервировал — и продавал потом за баснословную цену. Теперь в Приморье начали специально разводить пятнистых оленей.

Павел Егорович Кандюрин работал в Кедровском совхозе давно и давно вынашивал мысль, как выпустить полудиких пугливых оленей в тайгу на волю. От этого совхозу была бы прямая выгода. Олени сами найдут в тайге хороший корм, станут выносливыми и крепкими. Да и многие люди, занятые с ними, освободились бы для другой работы. Кандюрин и хотел сделать это и опасался.

— Если разбегутся, под суд отдадут. Да что там суд! Голову за такое снять мало... Как ты думаешь?
Красивый рогатый олень поднял на человека влажные глаза, облизывая с мягких тряпичных губ крошки отрубей.
— Но ведь надо кому-то начинать?

Целыми днями Кандюрин не отходил от оленей. Приучал их к звону колокола, ласкал, покрикивал, ходил впереди, водя за собой стадо.

И вот настал день, когда Павел Егорович решился выпустить стадо в тайгу.
Было раннее утро. Над тайгой плыл синий туман. Из-за сопок, окрашенных багрянцем, тяжело поднималось большое красное солнце. Поселок еще не проснулся. Даже собаки, продрогшие за ночь, не хотели вылезать из своих конур.

Жалобно заскрипели петли высоких ворот загона. Кандюрин сунул оленю кусок хлеба.
— Ну, иди. Иди погляди на вольный свет.
Олень потянул дрогнувшими ноздрями воздух леса, удивленно оглянулся на человека.
— Иди, голубь. Ну, давай я вперед пойду, ты за мной...

Павел Егорович шагнул в росистую траву. Удивился, что этот первый шаг показался ему таким легким, ведь потребовалась чуть ли не вся жизнь, чтобы сделать его. Он шел, вдыхая полной грудью запах старого леса. Пахло грибами, палым листом, росой, утром и солнцем. Он шел, в уме считая шаги, и слышал за спиной нервный перестук сотен копыт. Вернувшись в загон, он подремонтировал забор, смазал петли ворот, вымел сор из кормушек. А потом все утро и день не знал, чем бы еще заняться.

Как долго ждать четырех часов, когда можно будет ударить в колокол... Сердце ныло. Недалеко от загона, на опушке, он лег на теплую, душистую землю, старался уснуть, но вдруг слышал близкий топот. А когда поднимал голову и глядел на тайгу, понимал — это стучит его собственное сердце.

Нет, не уснуть. Он встал, пошел снова в загон, рассыпал по кормушкам отруби с солью. Стрелки часов приближались к четырем. Остановился у столба, где висел темный, позеленевший от старости колокол, и начал считать минуты, секунды... Рука с силой дернула ремень. Колокол загудел. Звон покатился по тайге, по увалам, по сопкам, над вершинами сосен и елей...

Кандюрин, не мигая, смотрел в распахнутые ворота загона и сквозь рябь в утомившихся глазах различал пятнистые спины оленей. Они, нетерпеливо толкаясь, бежали к нему...

Так начинался отважный эксперимент. Теперь опыт Павла Егоровича Кандюрина распространился повсюду, где разводят пятнистых оленей.

Е. Федоровский
Фото автора

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи