Симода

Симода


1. Вывешены пестрые флаги — судно готово выйти в море.
2. «Предприятия» по переработке рыбы располагаются прямо на набережной.

Если вы не против, зайдемте, пожалуйста, сюда, — вежливо предлагает мне Акира Мурояма. За два дня, проведенных в Симоде, я привык следовать советам моего японского знакомого. Мы сворачиваем под потемневшую от времени арку и оказываемся в необычном дворе. Вокруг жилого дома сотни позеленевших от времени надгробных памятников: разные даты, английские фамилии. Это кладбище, где хоронили американских моряков.

Навстречу выходит седая женщина в черном.
— Кто вы? — спрашивает она.
— Господин из Советского Союза, — отвечает за меня Акира Мурояма.
— О, тогда вам сюда, — говорит она.

Мы идем следом за нею мимо могил американских матросов, мимо жилого домика, в глубине которого я различаю восковые фигуры седого мужчины и молоденькой девушки в национальной японской одежде. Я их уже где-то видел. И не однажды.

Дальше крошечный земельный участок. Множество горшков с пышными белыми хризантемами. На днях, я знаю, был фестиваль хризантем — один из самых красивых осенних праздников Японии. Видимо, и эти хризантемы красовались где-то на улицах города. И седая женщина гордилась, что вырастила такие чудесные цветы. А сейчас она останавливается, мгновенье смотрит на них и срывает три самых красивых. Затем так же торопливо идет дальше по глухой тропке, бережно отклоняя руками ветки, переступая через дикие кладбищенские цветы.

Женщина в черном останавливается в самом дальнем уголке кладбища и ждет, пока подойдем мы. Здесь, на глинистом склоне, среди зарослей ивняка стоят еще три каменных надгробных памятника, замшелых и скользких. Если присмотреться, можно различить древние, славянской вязи письмена. Они повествуют о том, что здесь «покоится тело матроса команды фрегата «Диана» Алексея Соболева, убитого в день землетрясения и разрушения города Симода 11 декабря 1854 года»... И матроса Алексея Потемкина... И Василия Бактьева... У подножия каждой из трех могил кто-то заботливо положил по веточке вечно зеленой криптомерии.

Фрегат «Диана» — какая удивительная у него биография!
Срубили его русские мастера в самом начале XIX века. В 1807 году фрегат отправился из Кронштадта в дальнее плавание и в 1811 году впервые бросил якорь у японских берегов — в бухте острова Кунашир. Японские чиновники пригласили капитана «Дианы» Головнина и еще шестерых матросов посетить крепость, а там вероломно напали на них, связали и отправили на остров Хоккайдо. Несколько месяцев русских моряков возили напоказ из города в город в железных клетках. Лишь спустя два года и три месяца по требованию русского правительства пленники снова смогли вернуться на свой корабль...

А сорок с лишним лет спустя фрегат «Диана» снова бросает якорь у японских берегов возле города Симода. В тот день несколько страшных подземных толчков разрушили город. Под развалинами погибли сотни людей.

Русские моряки сошли на берег, чтобы помочь терпящим бедствие. Они бинтовали раненых, раскапывали завалы, отыскивали и освобождали заживо замурованных. Ночью было еще несколько сильных толчков. Трех русских моряков оставила на японской земле «Диана».

Сто с лишним лет русским могилам под японским небом. Сто с лишним лет живет в сердцах жителей Симоды благодарность русским морякам фрегата «Диана». Разве не об этом говорят три свежих веточки криптомерии?
Седая женщина протянула мне хризантемы.
— Положите их вы, — тихо сказала она, — так будет хорошо!

Потом мы спускаемся вниз. Проходим мимо домика-музея. Заметив, что я хочу зайти в него, женщина сказала:
— Вам не нужно сюда! Нет, нет, если хотите, пожалуйста. Но я так думаю, что вам лучше не входить...
— Да, да, я тоже так думаю, — соглашается Акира Мурояма.
Лишь позже я узнал, что этот домик, как и русские могилы, — напоминание о тех же давних годах. Но напоминание совсем иное. Дело в том, что до1854 года ворота Японии были заперты на прочный замок. В 1854 году американский адмирал Перри «взломал» эти ворота, два порта были открыты для иностранных судов, а стране навязан невыгодный торговый договор.

В Японии до сих пор хорошо помнят этот договор, адмирала Перри и первого американского консула Таунсен-да Харриса.

Домик, куда, по мнению японских друзей, мне не стоило заходить, построили в 1854 году для Харриса. Это его восковую фигуру видел я в глубине домика. Но почему рядом с ним стоит восковая фигурка стройной японской девушки? Кто она такая? Этот вопрос несколько позже я задал Акире Мурояме. И он ответил:
— Знаете, иностранцу нелегко правильно понять эту историю. Она очень символична и, чтобы уловить ее суть, надо хотя бы чуть-чуть почувствовать Японию. Вы понимаете, о чем я говорю?..

И Мурояма-сан (Сан — почтительная приставка к собственным именам, которая в переводе с японского примерно соответствует словам: «господин», «госпожа». (Прим.ред.)) рассказал мне эту историю.

Тодзин Окити родилась в богатой семье. В 1854 году ей исполнилось семнадцать лет. У нее был красивый жених. Она его очень любила и должна была выйти за него замуж. Но тут приехал Таунсенд Харрис — толстый пожилой американец с длинными белыми усами. Правительственные чиновники поговорили с отцом Тодзин. А отец поговорил с дочерью. Он приказал ей развлекать старика Харриса. Ослушаться родителей Тодзин не могла — ведь она была воспитана в духе жестокого японского домостроя...

Старый Харрис недолго пробыл в Японии. Уезжая, он оставил Тодзин Окити. Чтобы скрыться от позора, она уехала в Токио и стала гейшей. Однажды в порыве отчаяния она бросилась в реку.

Эту историю знают в Японии, пожалуй, все. Ее не дают забыть. Фигуры Харриса и Окити можно увидеть повсюду — на веерах, галстуках, куклах, фонарях, закладках для книг.
Закончив свой рассказ, Мурояма-сан предложил:
— На днях я вернусь домой в Токио, с вами мы еще там встретимся, после того как вы поездите по стране?
— Да, обязательно!
— Вот тогда мы снова вернемся к разговору о старом Харрисе и юной Окити. Я вам скажу, почему я часто о ней думаю!

* * *

Симода — совсем маленький городок. Он чем-то напоминает трехступенчатый постамент.

За небольшим перевалом, в горах расположились фешенебельные гостиницы. Здесь во время летнего сезона останавливаются именитые лица.

Ступенькой ниже опять-таки гостиницы, но уже второразрядные: высокие белые здания сиротливо жмутся к скалам. А вокруг — крохотные одноэтажные домики. Это, так сказать, третья — самая низкая ступень. Здесь живут рыбаки.

Бухта Симоды заполнена великим множеством рыбацких судов, здесь их, наверное, не меньше, чем домов в городе. Шелюги и кавасаки стоят в несколько рядов, накрепко пришвартовавшись друг к другу. Я подумал, что если кто-нибудь из рыбаков, чья лодка стоит у берега, захотел бы вдруг выйти в море, он ни за что не смог бы этого сделать. Не потому ли еще накануне, перед выходом в море, хозяин фелюги поднимает на мачте большие разноцветные флаги? И постепенно перед фелюгой расчищается проход.

А утром, когда рыбаки приходят на судно, для них уже подготовлен длинный водный коридор — этакий канал среди фелюг и кавасаков.

Выход рыбаков в море всегда событие. Еще вечером на фелюге служат молебен, чтобы она выстояла под ветрами и штормами, чтоб прошли стороной тайфуны, чтоб никто не заболел и все вернулись домой. И, конечно, молятся о богатом улове.

Утром в порт приходят те, кто знает выходящих в море рыбаков. А так как городок небольшой, то знакомы здесь друг с другом почти все. Едва рыбаки поднимаются на фелюгу — тысячи разноцветных лент серпантина летят к ним. Так остающиеся на берегу выражают свою солидарность уходящим в море. Они как бы связывают себя с ними этими бумажными лентами. И когда судно трогается и ленты рвутся, каждый из провожающих сматывает свой обрывок и бережно кладет в карман.

Сотни раз фелюги уходили из бухты в море. Казалось, все уже должно было стать обычным, будничным — и проводы и встречи. Но этого не случилось. Потому что очень уж нелегок и опасен труд рыбаков. Бывает, не возвращается судно к родным берегам: или шторм пустит ко дну, или тайфун. Бывает, американское военное судно разобьет рыбацкую лодку. И уйдет дальше, не оказав помощи гибнущим людям. Бывает и такое!.. И уже не соединятся никогда бумажные серпантинные ленты.

Возвращение рыбаков с моря отмечается менее торжественно. Встречают рыбаков только жены. Они помогают перебирать, сортировать и разгружать рыбу. А сами рыбаки ведут в это время «игру».

Продать рыбу — дело далеко не простое. Хорошо, если есть покупатель и он ждет. А если нет — нужно его искать. И искать быстро. И быстро торговаться. Ведь рыба может испортиться — в кавасаках тепло, они не приспособлены для длительного хранения рыбы. Это хорошо знают не только рыбаки, но и перекупщики. У них холодильники. И если холодильники забиты рыбой, перекупщики ведут разговор неторопливо. Они-то знают, что время работает на них...

Я был свидетелем такого разговора. Внешне это выглядело так, будто в баре встретились большие друзья. Медленно пили пиво. Хлопали друг друга по плечам. Смеялись. Дружеская пирушка, да и только!

— Ну что, Кейдзю? Что в море?
— В море — рыба, Кусуда-сан!
— Пей пиво. Холодное пиво. Я плачу.
— Но ее стало намного меньше, Кусуда-сан. Все так говорят. Она будто куда-то ушла.
— Правда? А я думал, наоборот. Все привозят так много рыбы, что ее прямо-таки некуда девать... У меня все холодильники забиты рыбой.

— Рыба — деньги, Кусуда-сан. Чем больше рыбы, тем больше денег!..
— Ты правильно говоришь, Кейд-зю! — Кусуда-сан хохочет и хлопает рыбака по плечу. — Но это, когда у меня забиты холодильники, а у других — нет. А сейчас у всех много рыбы, и мы не знаем, куда ее девать.

Разговор ведется долго. Потом начинается торг. В конечном счете рыба продается за бесценок. Каждый рыбак выручает за улов что-то около пятисот иен. Примерно столько же стоит одно рыбное блюдо там, на первой ступеньке города — в ресторане фешенебельного отеля.

Рыбаки, считающиеся удачливыми, выигрывают в этой «игре» лишнюю сотню иен... Бывают упрямцы, которые не хотят отдавать рыбу за бесценок, а чтобы она не пропала, организуют здесь же на берегу свое собственное предприятие для ее переработки. Благо для этого немного нужно — несколько решет и яркое солнце. А солнца осенью в Симоде много.

Бедняки вялят рыбу, смазывая ее маслом и посыпая какими-то специями. Они возятся долго. И в конце концов прогорают. Кусуда-сан знает свое дело: всякая рыба стоит денег только тогда, когда ее мало. А ведь «упрямцев» много, и заработать на вяленой рыбе почти никому из них не удается. Хоть и считается она одним из самых любимых блюд в Симоде.

* * *

Вечером Мурояма-сан сказал, что завтра он идет в гости к Ёсимуре-сану. И если я не против навестить его друзей, то должен сказать об этом сегодня. Тогда он еще успеет предупредить хозяев дома.

— Кто такой Ёсимура-сан?
— Он маленький капиталист. — Мурояма-сан улыбается. — Он владеет одним довольно старым Кавасаки. Друзья уже давно советуют ему не выходить на этой скорлупе в море. Но он почему-то никого не слушается... Словом, Ёсимура-сан — рыбак, один из нескольких тысяч рыбаков Симоды. Если вам это приятно, вы сможете побывать у него в гостях...

И вот мы шагаем по узким пустынным улицам на самую окраину города. Улицы эти напоминают щели: они узки и сумрачны. Если расставить руки, пальцами можно потрогать стены двух стоящих друг против друга домов. Далеко не по каждой улице может пройти автобус. А если на такой улице встречаются две машины, одна из них должна обязательно подать назад, до ближайшего переулка, чтобы пропустить идущую навстречу. При этом в боковой улочке тоже образуется пробка. Когда несколько машин встречаются на перекрестке, шоферы выходят для дипломатических переговоров и выработки плана совместных действий. Минут через десять, прощаясь длинными гудками, они разъезжаются.

Небольшой деревянный домик, такой же, как и все окружающие его. Хозяин, стоя возле дверей, уже ждет нас. Начинаются взаимные приветствия, которые занимают довольно много времени. Наконец Мурояма-сан представляет меня хозяину. И тот, к моему удивлению, по европейскому обычаю протягивает мне руку, крепко пожимает ее и произносит несколько слов по-русски.
 
— Здравствуйте. Очень хороша. Моя война ходи Ирикуцка.

Словом, выясняется, что Ёсимура-сан, солдат императорской армии, был взят в плен советскими войсками и находился возле Иркутска. И теперь у него мечта съездить в те места и посмотреть, как они изменились. А еще мечтает он побывать в Москве и в Ленинграде. Но дела у него, увы, идут не так хорошо, как хотелось бы, поэтому осуществление этой мечты приходится откладывать из года в год.

Хозяин, снова кланяясь, приглашает нас пройти в дом. Здесь, у самого порога, нас встречает его жена. Сняв обувь, мы проходим в глубь квартиры, вернее комнаты, так как комната в его доме, в сущности, одна.

Квартира у Ёсимуры-сана небольшая. Я насчитал на полу восемь соломенных циновок — татами. Размеры их примерно следующие: длина — полтора метра и ширина — девяносто сантиметров. Если вы мысленно представите себе эти цыновки, выложенные на полу квадратом, это и будет квартира Ёсимуры-сана.

Посредине комнаты стоит низкий стол, вокруг него мягкие подушки для сидения. Мы усаживаемся на них.

Жена Ёсимуры-сана вносит все необходимое для приготовления чая, а Ёсимура-сан готовит его. Он высыпает в чашку зеленый чай, заливает его кипятком и начинает мешать бамбуковой кисточкой. Когда чай заварится, его наливают в чашку. Чашку передают одному гостю, тот, сделав глоток, передает ее следующему. Чашка зеленого чая ходит по кругу — чаша дружбы, которая сродни индейской трубке мира. И идет оживленная беседа, беседа о жизни.

Ёсимура-сан спрашивает меня, не рыбак ли я. И я отвечаю, что рыбак-любитель, но очень неудачливый... Ёсимура-сан говорит, что он тоже неудачливый рыбак, и в знак солидарности пожимает мне руку.

Я рассказываю ему о своих друзьях — настоящих рыбаках из рыбацкого колхоза села Большая Лепетиха на Каховском море. И подробно об одном из них — Александре Кошкине, о его семье и его жизни, о его лодке — колхозной лодке, на которой он ходит в море, — о сетях, заработках.

А потом рассказывает Ёсимура-сан:
— Мы тоже хотели создать у себя что-то вроде рыбацкой артели. Была такая идея... Но кому-то, видимо, было невыгодно, чтобы мы ее осуществили. И нам помешали... Нет, артель — это очень хорошо! Нам бы свой холодильник! — и он машет рукой.

Жена Ёсимура-сана жалуется на жизнь. Денег не хватает. Их так мало, что иногда она сама удивляется, как это удается сводить концы с концами.
Пока мы ведем разговор с хозяйкой, Ёсимура-сан садится в уголок и что-то сосредоточенно пишет кистью. Пишет долго и трудно, часто вытирая со лба пот большим платком. И когда мы прощаемся, он протягивает мне свиток.

— Передайте это вашему другу рыбаку Кошкину от рыбака Такидзи Ёсимуры... Здесь стихи. Я пишу в них, что хотя мы и живем в разных концах земли, мне понятна его жизнь. И еще я пишу о том, что немножко завидую ему и надеюсь, что мы все-таки создадим артель еще до того, как окончательно сгниет и развалится где-то в море моя старая посудина... Я желаю ему всегда попутных ветров, хороших уловов и чистого неба!.. Передайте, пожалуйста, это вашему и моему другу Кошкину!

В порядке отступления я должен сказать, что в Японии очень любят поэзию. Здесь трудно встретить более или менее грамотного человека, который не сочинял бы стихов. В канун больших праздников японцы поздравляют друг друга, вручая свитки со стихами. Стихами гости поздравляют хозяина дома, когда приходят к нему на день рождения или какое-либо другое семейное торжество.

Я беру у Ёсимуры-сана свиток стихов и обещаю передать их Кошкину. Ёсимура-сан снимает с головы белую повязку и тоже просит вручить ее Кошкину. Эта повязка на голове рыбаков Симоды — свидетельство того, что они принесли клятву быть всегда верными морю, верными своей трудной и опасной профессии.

Мы уходим. А Ёсимура-сан еще долго машет нам вслед рукой.

* * *

После поездки по стране я снова вернулся в Токио и, как мы условились, встретился с Акирой Муроямой.
Вечером мы бродили по городу.
— Помните, мы с вами собирались еще поговорить о старом Харрисе и юной Окити? — спросил меня Мурояма-сан.
— Да.
— Я много об этом думаю. Знаете, это не просто случай. Это, если хотите, символ наших отношений с Америкой. Мы ей нужны. Ей нужна наша земля, на которой они расположили свои военные базы. Ей нужны наши порты, куда могли бы заходить ядерные «Наутилусы». А она нам? Думаю, нет. Даже уверен — нет. Но что нам делать? Не бросаться же с моста в реку, как это сделала Окити?

Мы долго шли молча... И я подумал, что, судя по настроению японского народа, судя по решимости, с которой он борется против чужеземных баз на родной земле, за национальную самостоятельность своей страны, в реку ему бросаться не придется.

Есть другой выход.

Игорь Болгарин, фото автора

 
# Вопрос-Ответ