Не убивайте запевалу!

01 мая 1963 года, 00:00

В тот апрельский вечер лес выглядел по-зимнему. Он был серым и прозрачным. Среди голых деревьев проглядывали островки лежалого снега и лужи, схваченные по краям тонким звенящим льдом. Ветви деревьев и прутики кустарника еще не успели набраться теплых весенних соков, и бисеринки почек были сухими и жесткими.

Чем ближе подкрадывалась темнота, тем больше мрачнел лес. Зеленые ели и сосны становились черными. Их вершины теперь казались похожими то на птицу, взмахнувшую крыльями, то на голову лося с причудливыми рогами. А когда темнота совсем сковала лес, деревья растворились в ночи. Только белели среди тьмы березы.

Я положил убитых вальдшнепов в сумку и, опершись на ружье, слушал тишину. Может, прозвучит еще чей-нибудь пересвист, может, разольется ласковое щебетание птиц и хоть немножко продлит радость апрельского дня. Но кругом было тихо. Птицы кончили свою песнь и затаились в гнездах до рассвета. Даже вальдшнепы не бросали больше хоркающего клича. Они уже нашли своих подруг.

В темноте на просеке показались два мерцающих огонька от папирос. Словно маленькие хищные глазки, они то вспыхивали, то гасли. Воображение рисовало косматую голову зверя, могучую шею и когтистые лапы. Но до слуха донесся негромкий голос деда Шумила и увесистый басок Олега.

— Сколько убил? — спросил Олег.
— Трех. А ты?
— Ни одного. А вот Иван Ильич четырех взял. Знал, где встать! — Олег похлопал по охотничьей сумке деда.

Дед ничего не сказал в ответ, и мы молча пошли по просеке, плотно зажатой между высоких стен темного леса. В колеях длинными блестящими лентами застыла вода. Лед нежно хрустит под ногами, вминаясь в талую землю. Впереди крупно шагает дед, изредка затягиваясь цигаркой. Олег хочет подладиться к дедову шагу, но это ему не удается. Он спотыкается, проваливается в колдобины, то и дело поправляя ружье, висящее поперек груди. В походке Олега, в торопливых и резких движениях рук чувствуется недовольство и раздражение, и от этого три убитых вальдшнепа кажутся мне сейчас ненужными. Лучше бы убил их Олег! Это я пригласил его на охоту к деду Шумилу, родственнику моей матери.

...В ночной тишине послышался голос тетерева. Сначала он бормотал робко: чуть побормочет и смолкнет прислушиваясь. Потом песнь потекла спокойно и уверенно.

Песня все ближе и ближе. Вдруг совсем рядом, впереди, часто захлопали крылья. Олег сбросил с плеча ружье и, не целясь, ударил дуплетом в темноту. Эхо покатилось по уснувшему лесу. Олег рванулся вперед, на ходу вытаскивая из кармана фонарик. Тонкий луч нервно бегал по земле, выхватывая из темноты серые стволы деревьев, кусты, старую жухлую траву. Очарование тихой весенней ночи исчезло, и на душе у меня стало неспокойно, будто я вместе с Олегом вторгся в чужую жизнь.

Убитого тетерева не было видно, но Олег упорно раздвигал кусты, заглядывал под ели.
— Может, пойдем? — предложил дед. — Все одно ничего не найдешь.
— Пойдем, — согласился я
— И вообще скажу вам, — продолжал дед, — негоже ночью тетеря пужать. Песню ты его нарушил.

— Подумаешь, песня! — раздраженно сказал Олег. — Мы приехали сюда дичь стрелять, а не песни слушать.
— Стрелять-то его с умом надо, — не соглашался дед. — Вечером тетерь побормочет, побормочет и задремлет, а утром, в зорьку, аккурат распоется. Выдержка тут нужна и любовь к природе.

— В молодости у вас тоже, наверное, выдержки не хватало, — вмешался я в разговор.
— Хватало! Меня к этому отец с малых лет приучил. Бывало, даст мне ружье и один заряд и говорит: меньше двух тетерьев не приноси.
— Как же вы?

— Вот так. Иногда и по три приносил. Залезу в шалаш, выставлю ружье и жду. Один раз гляжу, а тетерь прямо у шалаша шлеп и сел. Спросонья он, что ли, был? Я не шелохнусь, а сам рукой его за ногу схватить могу. А тетерь мне в ухо: «Чу-фшш!» Потом подпрыгнул и отлетел шагов на пять. «Слава богу!» — думаю, но не стреляю. Все дело в выдержке и разумении. Раз он первый прилетел, значит запевала. Понимать надо! Тетеревиный ток — это, я вам скажу, точь-в-точь что оркестр какой-нибудь симфонический или, скажем, хор. Тут тебе и регент и певчие есть. Ежели певчих недочет, песню все одно слышно. А регенту по шапке дали, тогда все остановится. Так и здесь. Запевала созовет на ток своих приятелей, они ему подпевают, а он ко всем задирается, значит драку заводит. И красота глядеть! Что твой театр! Хвосты у всех белые, брови красные, черное перо на солнце переливается. И бегают тетеревья и кружатся один перед другим и так и сяк. А тетерки вылезут из кустов и глядят. Когда тетеревья в самый раж войдут, тут и стрелять надо. Тебе польза, и природе вреда не будет. Одного-двух убьешь, а остальные все одно спарятся. А ежели запевалу стукнешь — гибель! Ток нарушится.

— Это мы сами знаем, Иван Ильич, — перебил деда Олег. — Вы лучше расскажите, как трех тетеревов с одного выстрела убивали.

— Очень просто! Сойдутся тетеревья в кучу, начнут драться, я и стреляю. Ружье было шомпольное, длинное и било хлестко. Выстрелю и бегу вперед. Сначала в дыму ничего не видать, а потом глядишь — лежат краснобровые.

— Складно вы рассказываете, Иван Ильич, очень складно! — говорит Олег.
— Как было дело, так и рассказываю! — Деду, видимо, не понравились слова Олега, и он замолчал.

Впереди показалось село. Длинными рядами выстроились уснувшие избы. На столбе возле магазина одиноко светит лампочка, освещая покатую крышу ближайшего дома.

Каждого ночного путника село встречает разноголосым собачьим лаем. Лай катился следом за нами. Какие-то собаки смолкают, другие начинают лаять еще злее. Когда мы подошли к дому деда Шумила, затявкала маленькая собачка Пушок. На кухне вспыхнул свет, и за дверью послышался стук железной щеколды.

— Пришли, анчихристы! — встречает нас бабка Прасковья, отворяя тяжелую скрипучую дверь на кухню.
— С добычей пришли, бабушка! — поднимаю я сумку с дичью. Бабка рассматривает вальдшнепов.
— Какие красивые! И неужто не жалко стрелять?
— Ладно тебе, — махнул дед рукой. — Подавай-ка лучше на стол.
Олег берет меня под руку и отводит в сторону.
— Ты скажи Прасковье Ильиничне, чтобы она всех вальдшнепов не общипывала. Пусть оставит штучки четыре. Надо в Москве ужин устроить. Иначе что про нас скажут?

— Хорошо.
Олег кладет мне руку на плечо и по-дружески глядит на меня.
— Садитесь, гости дорогие, — с поклоном приглашает бабка к столу, на котором красуется самовар с крышкой набекрень.
— Дала бы по рюмочке с устатку-то! — просит дед, садясь на лавку у стола.
— Ишь, устал! Не так уж тяжело в пичужку-то стрелять, Хлебай молоко. И вы, гости дорогие, угощайтесь, а я пойду в горницу, постель Олегу Петровичу разберу.

Медленно передвигая ноги в валеных сапогах, бабка скрылась за дверью. Мы молча хлебали молоко. Нарушил тишину Олег.
— Стоял я сегодня на тяге, — сказал он, — и думал: вот стой и жди, прилетит или нет.

— А ежели прилетит, то еще и промахнуться можно, — заметил дед.
— А ведь бывает другая охота, — будто не слыша деда, продолжал Олег. — Дают тебе егерей, загонщиков, только стреляй.
Дед, поставив блюдце с чаем, посмотрел на Олега.
— Верно говорю. Был я в Пеньковском заповеднике. Из двух ружей стрелял. Одно накалится, из другого стреляешь.
— Какая же это охота? Смертоубийство, все одно как на бойне.
— Зато дичи сколько! Дичи! — убеждает Олег.

Дед, ничего не ответив, налил вторую чашку чаю и стал колоть кусок сахару. Олег некоторое время посидел за столом, потом встал, вынул из чемодана пижаму и пошел спать.

Я завел будильник, поставил его на перевернутый вверх дном таз, чтобы громче звенел. На полу расстелил овчинный тулуп и лег. Я слышал, как дед крутил цигарку, как он надел очки и, оторвав листок календаря за 26 апреля, бубнил под нос: «Советы для молодой матери...»

* * *

На весенней охоте главное — вовремя проснуться. Только в сон войдешь, а уже гремит будильник, зло подпрыгивая на железном тазу. И так хочется поспать еще часик, ну, хотя бы полчасика. Но дед Шумил слез с печи, размял ноги и стянул с меня полу тулупа. Потом пошел к Олегу.

— Вставай! — тормошит дед Олега.
— Не могу! — слышится сонный голос.
— Вставай! — Дед стаскивает с Олега одеяло. — А то поедешь в Москву с пустой сумой.

За порогом ночь охватила нас морозной темнотой. Идти после сна трудно, так и хочется закрыть глаза. Только когда пройдешь километра два, начинаешь ощущать вкус воздуха, запах талой земли, прелой травы, легкого весеннего морозца. Выше поднимаешь голову и с удовольствием оглядываешься вокруг. Над покатыми крышами села тяжело висит красно-желтая луна.

— Олег, посмотри, луна! Красота какая!
— А ну ее к черту! Вот если мы сегодня пустыми придем, будет красота. А еще я, знаешь, о чем думаю? — говорит Олег. — Очень близко друг от друга наши окопчики вырыты. Расстояние всего шагов восемьдесят. Это может быть опасно. Иван Ильич, слышите?
— Слышу, — отзывается дед.
— Вдруг тетерев сядет между нами и Володя выстрелит в мою сторону?
— Что он, глупый, в твою сторону стрелять? — защищает меня дед.
— Но все-таки как же нам быть? — повторяет Олег.
— Ежели боязно, положите у окопчика камни с той стороны, куда стрелять нельзя.
— Мы так и сделаем, — приободрился Олег.

Дед идет крупным шагом, оставляя после себя облачка дыма. Но когда мы выходим на поле, шаг деда меняется. Сапоги влипают в землю, будто кто-то хватает за пятки и хочет стянуть их.

Олег подбирает на поле камни и дает мне, чтобы Я положил их с той стороны, куда стрелять нельзя.

Я залез в окопчик. Он маленький, и сидеть приходится, согнувшись в три погибели: подбородок упирается в колени. Сидишь и ждешь. Минуты кажутся длинными. Думать о чем-нибудь трудно: а вдруг сейчас прилетит?

На косогоре, где вырыт окопчик, днем нежно зеленеет озимое, колышась от легкого ветерка. Там, за полем, крупный лес и на опушке его шалашик деда Шумила. Внизу под косогором болото, поросшее острой осокой и маленькими гибкими березками. За болотом темнеет невысокий сосновый лес. Тут встретишь большие, разросшиеся кусты, встающие плотной стеной на пути. Этот лес так и зовут: «волчья чаща». Прежде мы ходили сюда с дедом Шумилом за глухарями, но теперь даже здесь глухари встречаются редко.

Земля, лес, птицы — все еще спит. И, может быть, оттого, что природа спит, в голову лезут грустные мысли: «А вдруг на этом месте тока не будет? Просидишь зря, замерзнешь, и все!»

Но вот на востоке, на самой кромке земли, чернота начинает плавиться, сквозь узкую щель проглядывает свет будущего дня. Будто в испуге перед этим светом, луна поднимается выше и выше, с каждой минутой теряя свой желто-красный цвет и все больше искрясь серебром. Звезды тоже светятся в тон луне.

Неожиданно в предрассветной тишине раздается легкое посвистывание крыльев. То ли от радости, то ли от неожиданности я еще ниже пригибаю голову.

«Мимо!» — мелькает мысль.
Осторожно поднимаю голову и замираю. В десяти шагах от окопчика — тетерев. В темноте он кажется большим, как гора. Я смотрю на него, не шевелясь. Только бы не улетел! Только бы запел! И, наконец, вот оно первое «чу-фшш!»

Помолчав немного и осмотревшись вокруг, тетерев снова бросает свой клич. И откуда у птицы столько силы! Звуки вырываются у нее из груди, как воздух из лопнувшего футбольного мяча.

Тетерев распустил веером белый хвост и, быстро перебирая ногами, побежал, как самолет на взлетной дорожке. Потом он развернулся, высоко подпрыгнул на одном месте и снова произнес «чу-фшш!». Тетерев бегает перед моим окопчиком, делая повороты то вправо, то влево. Он подпрыгивает еще и еще... В полутьме мне вдруг кажется, что передо мною не тетерев, а шаман, танцующий свой дьявольский танец...

Вдруг тетерев кончил танец. Высоко подняв голову, он огляделся вокруг, прислушался и забормотал. Гортанные крики запевалы летят по округе, как призывы к песне, как сигнал к началу весеннего торжества.

Тетерев поет и, перебирая камушки по земле, все дальше и дальше уходит от окопчика. Но мое ружье зажато в руках по-прежнему стволами вверх. «Запевалу убивать нельзя! — дед Шумил давно внушил мне это. — Убьешь запевалу — нарушишь ток, природе ущерб будет».

Тетерев поднялся на бугор и, повертев по-петушиному головой, замер. Сейчас, на фоне светлеющего неба, он похож на грациозную статуэтку, выточенную искусной рукой художника. Гордо и величаво держит тетерев высоко поднятую голову. Вот он снова опустил ее и, запев песнь, пошел к окопчику Олега. Пусть полюбуется Олег! Будет что вспомнить!

На голос запевалы в лесу откликнулись косачи. Они бормочут все громче, и их бормотанье струится, как невидимые ручейки. «Мы подпоем! Давай! Давай!» — будто твердят краснобровые самцы.

Проснулись зяблики и овсянки. Они выпорхнули из гнезд, почистили крохотные клювы и запели утреннюю песнь.

С каждой минутой лес все больше оживал. Радостные переливы, ласковое щебетанье, протяжное посвистывание — все слилось в едином стройном хоре. Скоро к запевале подлетят косачи, на высоких березах усядутся тетерки, и начнется ток...

И вдруг громыхнул выстрел. Тяжелое эхо прокатилось по лесу. Выстрел больно ударил мой слух. Сначала я не понял, кто стрелял, только видел, что там, на бугре, на фоне светлеющего неба бился в предсмертных судорогах запевала, и от ударов крыльев о землю перья летели вокруг.

Я видел, как из окопчика выскочил Олег. Низко пригнувшись, с ружьем в руке бежал он к подбитой, птице. Во всей его фигуре было что-то хищное и злое. Олег торопливо схватил тетерева и потащил его в окоп. Мне показалось, что я заметил на его лице радостную усмешку.

Умолкли косачи в лесу, зяблики и овсянки прекратили утреннюю песнь. Тишина разлилась над болотом, над волчьей чащей, над посевами озимых. И хоть на востоке уже пламенел восход и на небе проглядывал нежно-голубой свет нового весеннего дня, ни одна птица не нарушала траурного молчания. Только чибисы, вертляво кружась над полем, бросали свое тревожное «Пи-и! Пи-и!».

В. Чичков

Рисунки П. Кирпичева

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 3115