Прощание с миром своих и чужих

01 декабря 2011 года, 00:00

Традиционное представление, будто принадлежность к тому или иному социуму определяется исключительно правом рождения, кажется сегодня уже не настолько естественным и универсальным

Несколько лет назад группа исследователей из лондонского Зоологического общества, изучавшая в Панаме жизнь местных ос, сделала поразительное открытие, полностью изменившее вековые стереотипы представлений о поведении общественных насекомых. С тех пор как возникло само понятие «социальные насекомые» (в число которых включают пчел, термитов, муравьев и ос), ученые-зоологи разделяли с широкой публикой твердое и практически не подвергавшееся сомнению убеждение в том, что «социальная жизнь» насекомых ограничена гнездом. Если кто-то и задумывался о возможности того, что какие-то рабочие пчелы или осы «мигрировали», пересекали границу между территориями разных роев, бросали родной коллектив и прибивались к другому по своему выбору, то идея эта отбрасывалась как ни с чем не сообразная. Считалось аксиомой, что стоит такому чужаку появиться, местные, а потому «полноправные» жители гнезда погонят этого бродягу прочь, а ежели он будет упираться, то попросту уничтожат его.

Как это всегда бывает с подобными аксиомами или, точнее говоря, с точкой зрения, молчаливо принимаемой большинством как данность, ее никто не потрудился подвергнуть проверке. Для ученых тезис об ограниченности социальных инстинктов общностью рождения и принадлежностью к одному и тому же месту казался «рационально обоснованным». Конечно, для ответа на вопрос о возможности миграции из одного гнездовища в другое не хватало и технических средств (вроде электронных меток для отдельных особей), но ведь их и не пытались искать. Вместо этого уйму сил и средств потратили на выяснение того, как общественные насекомые распознают чужака в своей среде. По виду? По звуку? По запаху? По мелким особенностям поведения? Это ведь такая захватывающая задача: понять, как насекомые одерживают полную победу там, где мы, люди, со всеми нашими технологическими ухищрениями, добиваемся успеха разве что процентов на пятьдесят. Как насекомым удается держать на замке границы своей «страны», неукоснительно отделять «аборигенов» от «пришлых», «своих» от «чужих»? Однако похоже, что в наши дни произошли определенные сдвиги в общественном сознании. Теперь традиционное представление, будто принадлежность к тому или иному социуму на протяжении всей жизни определяется исключительно правом рождения, кажется уже не настолько естественным и универсальным. Вот и лондонские исследователи выяснили, что у ос нет возможностей сделать границы своего роя непроницаемыми, и они вполне справляются с такой ситуацией. Их сообщества абсорбируют чужаков без особого напряжения, а потеря некоторого количества «старожилов» не приводит к функциональным сбоям. Более того, на деле не удалось обнаружить каких-либо признаков «центра», руководящего передвижением насекомых или, если на то пошло, вообще чем-либо, в принципе подлежащем регулированию. Каждое гнездо должно справляться с жизненными проблемами более или менее своими силами, хотя достаточно высокий уровень «текучести кадров» подсказывает, что если какой-то один рой и выработает свое особое ноу-хау, эти навыки не останутся исключительно его прерогативой, а будут свободно распространяться и работать на выживание вида в целом.

Меняя правила игры Зигмунт Бауман — живой классик социологии, один из тех мыслителей, чье творчество во многом определило очертания современной социальной и политической теории. Среди ключевых тем, поднимавшихся им в более чем полусотне написанных книг, — модерн и постмодерн, глобализация и антиглобализм, общество потребления и трагедия холокоста. Как правило, Баумана называют постмодернистом, хотя его самого не слишком устраивает понятие постмодернизма в качестве определения некоего обладающего устойчивыми характеристиками состояния общества, пришедшего на смену модерну. Вместо постмодерна он предлагает говорить о текучей модерности (liquid modernity), подразумевая, что ситуация слишком быстро меняется, и если той или иной совокупности характеристик современного общества давать некое имя, то этих имен потребовалось бы очень много. При этом проблемы эмиграции, двойной или множественной культурной и национальной идентичности, необходимости постоянного поиска новых стратегий самоопределения, которое раньше считалось чем-то выбираемым раз и навсегда, для Баумана не просто предмет теоретического исследования, а часть его биографии. Родившись в 1925 году в Польше, в годы Второй мировой войны он оказался в СССР, куда его семья перебралась, спасаясь от немецкой оккупации. Отправившийся на войну добровольцем, Бауман закончил ее в Берлине, был награжден за доблесть Крестом храбрых. Вернувшись на родину, он изучает социологию в Варшавской академии социальных наук и философию в Варшавском университете, преподавателем которого позже становится. Оставаясь марксистом, Бауман склоняется к западному варианту его интерпретации. Именно неортодоксальные взгляды наряду с еврейским происхождением становятся причиной его вынужденной эмиграции в 1968 году. После нескольких лет работы в Тель-Авивском университете он переселяется в Великобританию, где получает место профессора социологии в Университете Лидса. Именно в британский период Бауман приобретает мировую известность. В 2010 году в Лидсе создается Институт Баумана. Современный человек, по словам Баумана, оказывается вовлечен во множество игр, правила каждой из которых продолжают изменяться по ходу дела. Cам автор высказывания являет достойный пример того, как можно не просто участвовать в этих играх, но и побеждать. В свои 85 лет профессор-эмерит не прекращает научной и публичной деятельности. Так, в апреле этого года по приглашению проекта «Полит.Ру» он выступал в Москве с лекцией на тему «Текучая модерность : взгляд из 2011 года».

Ева Рапопорт

По всей видимости, лондонская группа, во-первых, не обнаружила большого числа примеров войн между гнездовищами. Во-вторых, перемещение «рабочей силы» между гнездами, как представляется, призвано компенсировать сокращение или излишний прирост населения в отдельно взятом гнезде. Вразрез со всем, что было известно на протяжении веков (вернее, считалось, что было известно), оказывается, что значимое большинство, а именно 56% «рабочих ос», на протяжении своей жизни меняют гнездо, причем, примкнув к другому рою, они вовсе не становятся в нем маргиналами, которых если прямо не преследуют, то вечно в чем-то подозревают и вообще едва терпят. Нет, в новом месте обитания они пользуются теми же «правами» (так и хочется сказать «гражданства»), что и местные, так же собирая пищу, кормя и взращивая молодое поколение. В итоге нельзя не прийти к выводу, что изученные лондонской группой осиные гнезда, как правило, представляли собой «смешанные сообщества», в которых местные уроженцы и иммигранты жили и работали вместе — так что, по крайней мере для внешнего наблюдателя, они были неотличимы друг от друга… если бы не электронные метки. Главное, что кроется за новостями из Панамы, — это поразительная перемена угла зрения. Те самые убеждения, которые совсем недавно считались отражением «естественного порядка вещей», теперь, задним числом, оказываются не более чем ученой проекцией на мир насекомых предубеждений и привычек, кои по своей природе являлись человеческими. Впрочем, и в мире людей они постепенно отступают на второй план и уходят в прошлое. Стоило добраться до джунглей Панамы представителям более молодого поколения ученых, у которых жизненные установки почерпнуты из практического опыта жизни в космополитичном Лондоне, — и вот они совершают «открытие»: у общественных насекомых постоянное смешение населения, непостоянство социальной принадлежности также являются нормой. Причем к этой норме насекомые приходят, очевидно, совершенно естественными путями: у них ведь не бывает ни государственных комиссий, ни поспешно принимаемых законов, ни судебных разбирательств, ни лагерей беженцев.

Обескураженные тем, что обнаружили, лондонские ученые, конечно, задались вопросом: «Как же такое может быть?» Сперва они вовсе не могли поверить, что дело обстоит далеко не так, как вдалбливали им учителя. Стремясь втиснуть неожиданные факты в рамки привычного мировоззрения, исследователи пришли к выводу, что пришлые осы, которым разрешают осесть в новом гнезде, «не могут быть чужаками в полном смысле слова». «Они прибивались к гнездам родственных им ос, скажем, к своим двоюродным братьям-сестрам». Ну, слава богу, можно перевести дух: в конце концов, «близких родственников» от века принимали и позволяли им жить в семейном гнезде — все по тому же праву рождения. Но откуда, интересно, вы взяли, что пришлые были близкими родственниками местных ос? Как откуда, так просто должно быть, ведь иначе автохтоны выгнали бы их прочь или просто убили на месте, разве нет? Что и требовалось доказать.

Правда, наши энтомологи явно позабыли или просто не стали обращать внимание на то обстоятельство, что потребовался целый век или даже чуть больше непростой работы (когда мозги промыть, а когда и оружием побряцать), чтобы, например, убедить баварцев, пруссаков, саксонцев, что они друг другу близкие родственники, двоюродные, а то и родные братья, ветви одного и того же древнего германского древа, окрыленные одним и тем же германским духом, а потому должны относиться друг к другу как к кровной родне, распахнуть друг другу двери и рука об руку трудиться, защищая и преумножая свое общее достояние.

В общем, говоря кратко: отличие «когнитивной модели», которая была усвоена нынешним поколением энтомологов, от той, что застряла в головах нескольких поколений их предшественников, отражает переход от периода национального строительства современных государств к новой, мультикультурной фазе их существования. В более общих терминах это можно обозначить как переход от «твердой модерности» к «модерности текучей». Первая всеми силами укрепляла и обороняла принцип территориального суверенитета, выстраивала по краям суверенных территорий глухие заборы. С наступлением второй границы теряют четкость. В повседневной жизни это означает отказ от принуждения к ассимиляции и стремления к единообразию: мы постепенно осознаем, что должны постоянно сосуществовать с чем-то иным, от нас отличающимся и для нас непривычным.

Люди движутся теперь во всех направлениях, границы проницаемы с обеих сторон. Например, Великобритания сегодня — страна иммигрантов, несмотря на то, что каждый новый министр внутренних дел стремится превзойти предшественника по части сооружения новых барьеров на пути притока иностранцев. С другой стороны, по последним подсчетам, более полутора миллионов родившихся в Соединенном королевстве ныне проживают в Австралии, почти миллион — в Испании, несколько сотен тысяч — в Нигерии. Даже в Северной Корее и то десяток наберется. Аналогичным образом дело обстоит с Францией, Германией, Польшей, Ирландией, Италией, Испанией; в той или иной степени это характерно для любого государства на планете, чьи границы открыты. Исключение составляют лишь несколько сохранившихся тоталитарных анклавов, жизнь в которых все еще остается организованной по принципу паноптикума (имеется в виду предложенный английским философом XVIII–XIX веков Иеремией Бентамом проект идеальной стеклянной тюрьмы, в которой заключенные могут находиться постоянно под наблюдением и потому не знают, в какой момент за ними следят, а в какой — нет. — Прим. перевод.), где главное — не столько не пускать внутрь него чужаков, сколько удержать его обитателей (подданных) внутри его стен (государственных границ).

Население почти всех стран сегодня — это собрание диаспор. Каждый сколько-нибудь значительный город представляет собой совокупность этнических, религиозных, культурных сообществ, применительно к которым граница, отделяющая «своих» от «чужих», — предмет яростных споров. В то же время право проводить эту разделительную черту, отстаивать и оберегать ее от посягательств становится вожделенной целью в неизбежной борьбе за влияние и социальный авторитет. На данный момент большинство государств уже преодолели этап национального строительства. Оставив его позади, они уже не заинтересованы в ассимиляции чужестранцев, то есть уже не принуждают их отбросить и стереть свое прежнее «я» и раствориться в однородной массе «коренного населения». Как следствие этого, принципы жизни современного общества еще долго будут оставаться в высшей степени протеическими , нити разнообразного индивидуального опыта будут вновь и вновь сплетаться в весьма пеструю и разношерстную пряжу. Сейчас нам скорее кажется, что подобная переменчивость вообще утвердилась навсегда. Города, а особенно такие мегаполисы, как Лондон, стали своего рода мусорной корзиной, куда сваливаются все проблемы, порожденные глобализацией. Можно назвать их и лабораториями, в которых разрабатывается, тестируется и (дай бог, дай бог…) совершенствуется искусство — нет, не решать эти проблемы, просто уживаться с ними. Основные последствия глобализации на данный момент уже детально описаны и тщательно исследованы. Это прежде всего отделение власти от политики, сдвиг функций, ранее принадлежавших исключительно политическим институтам, как по горизонтали (например, передача их рынкам), так и по вертикали (от уровня общественной на уровень индивидуальной жизненной политики). Я ограничусь лишь одной стороной процесса глобализации, которая, к сожалению, редко принимается во внимание в связи с парадигматическими сдвигами в теоретическом и практическом изучении культуры, и сосредоточусь на смене моделей глобальной миграции.

Диаспоры рассеяны, размыты, распространены по территории многих, формально суверенных государств. Они пренебрегают требованиями и обязательствами, налагаемыми на них по этому территориальному признаку; они зажаты в тиски двойной (или даже множественной) национальной принадлежности, а значит, и лояльность их двуслойна (или многослойна). Современная миграция отличается от двух предшествующих стадий ее развития тем, что идет в обе стороны. Практически все государства — это одновременно страны и иммигрантов, и эмигрантов. Нет теперь приоритетных направлений, подобных тем, которые в прежнюю эпоху связывали метрополии с колониями. Прежде миграцию определял синдром ТКЗ: суверенная Территория — национальные Корни — освоение Земли; ныне он разрушен и на смену пришла другая модель, модель ВЯО: Внетерриториальность — Якоря вместо Корней — нацеленность на Охоту вместо Земледелия.

Новые формы миграции ставят под вопрос привычные соотношения гражданства и национальной идентичности, пространства и индивидуальности, места жительства и чувства личной сопричастности. Признаем мы это или нет, но, рассеявшись более чем по 200 суверенным объектам, обычно именуемым «государствами», люди, подобно панамским осам, в течение уже некоторого времени оказываются в состоянии существовать без определенного центра. И это при том, что отсутствие такого очевидного, всемогущего, авторитетного и непререкаемого общего центра становится для тех, кто обладает властью или рвется к ней, постоянным искушением заполнить или хотя бы попробовать заполнить эту пустоту.

«Центр» утратил свою «центральность», порвалась (возможно, безвозвратно) связь между ранее теснейшим образом соединенными и соотнесенными сферами влияния и власти. Отдельные области сгущения экономической, военной, интеллектуальной, даже художественной мощи и авторитета уже не совпадают друг с другом (если они и совпадали раньше). Если составить разные карты мира, на одной отметив разными цветами регионы, где те или иные политические субъекты обладают значимостью и влиянием в области глобального производства, на другой — то же самое в области торговли, на третьей — в сфере финансовых вложений, на четвертой — в военной мощи, на пятой — по части научной, а на шестой — в том, что касается художественных свершений и достижений, то все эти карты друг с другом никак не совпадут. А если мы хотели бы пользоваться ими сколько-нибудь продолжительное время, следовало бы краски накладывать не слишком густо, так, чтобы их было легко смыть: ведь сегодняшний статус любой страны в зыбкой иерархии влияния и авторитета — величина далеко не постоянная.

Поэтому, когда мы, отчаянно пытаясь осмыслить состояние дел на планете, по старой и трудно изживаемой привычке продолжаем строить умозрительную картину соотношения сил, оперируя такими категориями, как центр и периферия, иерархия, превосходство и неполноценность, этот понятийный аппарат становится не подспорьем, как прежде, а препятствием. И здесь инструментарий, выработанный и опробованный в процессе изучения панамских ос, может оказаться куда более уместным.

Я полагаю, что ныне любой субъект обретает идентичность только в процессе постоянного пересмотра своих взаимоотношений с окружающим миром. Формирование, а точнее реформирование, своего «я» становится задачей на всю жизнь, так никогда до конца и не выполняемой; на протяжении всего существования идентичность так и не получает своей окончательной реализации. Причина состоит в том, что никогда не удается избыть до конца необходимость приспосабливаться к окружающей среде, поскольку беспрестанно меняются условия жизни, а вместе с ними спектр угроз и набор возможностей. Эта незавершенность задана изначально, самореализация неизбежно не может быть доведена до конца, — отсюда возникают огромное напряжение и беспокойство. Их очень непросто снять, и отсутствие очевидного лекарства объясняется, среди прочего, тем, что процесс самоидентификации определяется двумя базовыми человеческими ценностями: свободой и безопасностью. Обе они одинаково необходимы для достойной жизни, но их трудно примирить друг с другом, и идеальный баланс между ними никак не удается нащупать. Ведь, выбирая свободу, мы чаще всего получаем вместе с ней в довесок меньшую безопасность, и, наоборот, надежная защита общества чаще всего влечет за собой ограничение свобод. А поскольку утрата безопасности и потеря свободы для нас в равной степени неприемлемы, любое их возможное сочетание оставляет нас неудовлетворенными. Потому вместо поступательного прогресса в сторону большей безопасности и большей свободы до сих пор общественное развитие напоминало скорее движение маятника и, вероятнее всего, останется таковым на многие годы. Сначала могучий и безудержный рывок к одной из этих ценностей, а потом неизбежный откат и возвращение к другому полюсу.

Наряду с распадом и уничтожением традиционных надличностных, жестко структурированных и жестко руководящих центров власти мы, похоже, наблюдаем и параллельный процесс: осиротевший индивидуум сам постепенно становится таким центром. Привычные политические авторитеты исчезают или отходят на второй план, и возникшую пустоту начинает заполнять индивидуальное «я». Это «я» выталкивает все, помимо себя, на периферию мироздания и членит его на составные части, приписывая им различную значимость в зависимости от своих собственных нужд, желаний, оценок и устремлений. Работы по социальной организации (что бы под этим понятием сейчас ни подразумевалось) все больше отдаются на откуп, сдаются в аренду или вообще становятся прерогативой индивидуумов с их частными жизненными стратегиями. Главным производителем этих работ по объединению или разъединению общества, чем дальше, тем больше, становятся так называемые «сети», связующие инициативы и действия множеств отдельных «я».

Все это не означает, что нормальное, повседневное поведение личности становится вполне случайным, произвольным и непредсказуемым. Просто закономерность, предсказуемость и упорядоченность индивидуальных поступков теперь, как правило, достигается с помощью инструментов, отличных от свойственных периоду «твердой модерности» методов принуждения, полицейского контроля и вертикального управления. Ими широко пользовались оставшиеся в прошлом системы, считавшие себя «больше суммы составляющих их частей» и привыкшие муштровать подчиненные им «человеко-единицы», дабы те вели себя привычным, раз и навсегда заведенным образом, были дисциплинированны и законопослушны. Повсюду межчеловеческие связи — все равно, унаследованы они или возникают в ходе актуального взаимодействия, — стремятся уйти из-под покровительства любых институций, которые все больше воспринимаются как инструменты раздражающего и неприемлемого ограничения свободы выбора и самоутверждения личности. Вырвавшись на свободу из этих привычных рамок (ныне отвергаемых и поносимых как «тюремные клетки»), связи между индивидуумами становятся крайне зыбкими и уязвимыми, они легко рушатся и чаще всего недолговечны.

Вся наша жизнь направлена на создание самого себя, в результате чего наше творящее «я» должно обрести свою «самость». Учитывая, с какими противоречиями приходится тщетно бороться на этом пути, как ежечасно преображается мир и как в связи с беспрестанными изменениями окружающей среды не менее подвижным оказывается и представление личности о самой себе, наше «я» в принципе не может обладать внутренним постоянством. Ни на одно мгновение оно не может обрести ореол законченности, положив предел возможности (и желанию) совершенствоваться дальше. Личность всегда пребывает in statu nascendi, на каждом этапе своего становления она в большей или меньшей степени подвержена внутреннему разладу, в той или иной мере испытывает неудовлетворенность и стремится к самосовершенствованию. Ей всегда недостает уверенности в самой себе, и, лишь уповая на сколько-нибудь продолжительное физическое существование, можно надеяться когда-либо эту уверенность обрести.

Стоит обратить внимание, что как таковая социализация — в противовес господствовавшему совсем недавно, да и сейчас нередко высказываемому мнению — процесс вовсе не линейный и однонаправленный. Напротив, это сложный и подвижный механизм взаимодействия между стремлением индивида к свободе самоопределения и не менее сильной тягой к безопасному существованию, которое ты сможешь обрести, только если твой выбор одобрен обществом и заверен подписями полномочных представителей значимой для тебя социальной группы (или групп). Напряжение между этими двумя полюсами редко надолго спадает и практически никогда не сходит на нет. И Франсуа де Сенгли прав, когда предлагает в современных рассуждениях об идентичности отказаться от метафор «корни» и «отрыв» от них (я бы добавил еще один, близкий, образ «потеря почвы»), поскольку подобные сравнения подразумевают, что личность вырывается из-под опеки родного ей социума как бы одним махом и при этом раз и навсегда. Правильнее сказать, что индивидуумы бросают «якоря» и снимаются с них. Ведь на самом деле, в отличие от утраты «корней» или «почвы», в том, чтобы сняться с «якоря», нет ничего необратимого или, хуже того, непоправимого. И становиться на «якорь» можно с одинаковым успехом во множестве дальних «портов», куда тебя может занести судьба.

В текучей действительности современного мира принадлежность к одной общности можно на практике прекрасно совмещать с участием в других, сочетая самые разнообразные варианты и отнюдь не обязательно подвергая себя при этом осуждению и репрессиям с какой бы то ни было стороны. Соответственно, узы принадлежности перестают быть столь тесными, как в прошлом. Параллельная причастность к разным коллективам, как правило, ослабляет эти нити, лишая их прежнего напряжения, а «причастившихся» — желания яростно отстаивать ценности какого-то одного сообщества. Редко какая личность «принадлежит» чему-то целиком, поскольку каждый человек в любую минуту своей жизни ощущает в себе скорее множество, так сказать, «принадлежностей». Теперь если ты отдаешь чему-то лишь часть самого себя, если выбираешь степень своей сопричастности, как блюдо в меню, то это вовсе не обязательно приравнивается к лицемерию или, хуже того, предательству. Потому ныне культурные «гибриды» (сочетающие в себе черты различных самостоятельных «видов») оцениваются скорее положительно и превозносятся , а не осуждаются (как это было совсем недавно) как результат культурной деградации деклассированных люмпенов. Они занимают все более высокие места на современной шкале культурного и социального успеха; выказав свою многосторонность, ты получаешь хорошие шансы на то, чтобы продвинуться вверх по этой лестнице. Напротив, если ты обречен вечно оставаться в рамках одной и только одной замкнутой и самодостаточной системы ценностей и жизнеобразных моделей, это чем дальше, тем больше будет считаться знаком твоей социокультурной непритязательности и ущербности. Старомодные «интегрирующие сообщества», ревностно стремившиеся целиком контролировать своих членов, полностью утратили авторитет и теперь по большей части, а то и исключительно, существуют на низших этажах общественной иерархии. Придут ли вновь в нашей общественной жизни длительные серьезные отношения на смену мимолетным и легким увлечениям? Найдется ли в ней вновь место для диалога, спора, противостояния и примирения?

И да и нет. Если под общественной жизнью понимать сферу, ограниченную и обслуживаемую институтами, представляющими национальное государство (как обстояло дело на протяжении большей части современной истории), ответ, скорее всего, будет отрицательным. Общественное пространство теперь организовано совсем по-другому, и многие механизмы, ранее обеспечивавшие успех спектаклей, шедших на этой сцене, давно пошли на списание. Прошло время провинциальных театров, исходно предназначенных исключительно для политических постановок в государственных и национальных интересах, — современная драма затрагивает сразу все человечество и потому приобретает подчеркнуто и нарочито всемирный размах. Для того чтобы на поставленный вопрос можно было бы с уверенностью ответить да, требуется новое, глобальное общественное пространство: для по-настоящему вселенской (а не международной, а по существу дела межправительственной) политики нужна и подходящая, то есть общемировая, сцена. И ответственность тоже должна стать общечеловеческой. Надо наконец признать, что все мы, живущие на нашей общей планете, зависимы друг от друга и в настоящем, и в будущем. Все, что делают или отказываются делать одни из нас, не проходит бесследно для всех остальных, никто не может рассчитывать на свое персональное убежище от бурь, где бы на земном шаре они ни зарождались.

Всемирная ответственность предполагает, по крайней мере в основе своей, необходимость смотреть прямо в лицо общемировым проблемам, не затушевывая их природу. Она зиждется на убежденности в том, что по-настоящему эффективные решения для всего мира можно найти и выработать, только пересмотрев и заново выстроив всю систему глобального взаимодействия и сотрудничества. На смену желанию снизить свои, местные потери или выгадать что-то для себя от труднопредсказуемых капризов мировой экономики должно прийти стремление к такому порядку вещей, при котором экономические инициативы, предпринимаемые в любом уголке планеты, более не будут легкомысленно исходить из соображений сиюминутной пользы, не будут при оценке соотношения затрат и выгоды пренебрегать социальными последствиями. В результате, если воспользоваться краткой формулой Юргена Хабермаса, следует выработать «политику, которая должна «отвечать» глобальным рынкам». Мы чувствуем, догадываемся, подозреваем, что надо делать. Но мы не в силах предугадать, в какой форме эта необходимость наконец воплотится. Можно только точно сказать, что знакомой эта форма не будет, нет, она пойдет вразрез со всем привычным для нас. Но произойдет это не завтра — возможно, спустя многие годы.

Ну а пока… «Европа не может без иммигрантов», — вот так недвусмысленно утверждает в своей статье в «Монд» в мае 2011 года Массимо Д'Алема, нынешний президент Фонда европейских прогрессивных исследований, прямо полемизируя с «двумя наиболее яростными поджигателями Европы»: Берлускони и Саркози. И в подтверждение приводит весьма наглядные расчеты: сегодня мы имеем 333 миллиона трудоспособных европейцев, но, учитывая нынешний коэффициент рождаемости (который к тому же продолжает снижаться), в течение следующих 40 лет их численность сократится до 242 миллионов. Дабы заполнить эту брешь, необходимо, чтобы в Европу прибыло по меньшей мере 30 миллионов новых переселенцев, иначе ее экономика, а вместе с ней столь милый нашему сердцу высокий уровень жизни рухнут. Так что «иммигранты — это средство нашего существования, а не угроза ему», — заключает Д'Алема. Это относится и к процессу порождения культурных метойков («гибридов»), к которому неизбежно ведет приток новых людей. Смешение различных культурных установок способно только обогатить европейскую цивилизацию (как и любую другую), пробудить в ней новый творческий потенциал. Все это так, но очень тонкая грань отделяет подобное взаимообогащение от потери культурной тождественности. Для того чтобы совместное существование коренных и пришлых европейцев не стало причиной утраты ими своего собственного культурного наследия, оно должно быть основано на взаимном уважении принципов европейского «общественного договора». Взаимном, то есть двустороннем, — это самое важное! Но как добиться такого взаимоуважения, если социальные и гражданские права «новых европейцев» признаются с такой медлительностью и неохотой? Так, например, иммигранты производят 11% ВВП Италии, а при этом не имеют права голосовать на выборах. Вдобавок к тому нельзя сказать наверняка, какое количество приезжих вносит свой немалый вклад в итальянское производство, а значит, в национальное благосостояние, причем проживают они при этом в стране по подложным документам или вовсе без таковых. «Как может Европейский союз, — риторически вопрошает Д'Алема, — терпеть такое положение вещей, когда значительная часть населения оказывается лишенной политических, экономических и гражданских прав, и не признавать, что подобная ситуация подрывает сами основы нашей демократии?» А поскольку, согласно этим основам, обязанности гражданина неотделимы от его прав, как можно всерьез ожидать, чтобы иммигранты восприняли, стали уважать, поддерживать и отстаивать принципы европейского «общественного договора»? Наши политики, стремясь привлечь к себе электорат, обвиняют приезжих в том, что они — якобы или на самом деле — не желают «интегрироваться» в жизнь коренного населения, и при этом другой рукой делают все, чтобы стандарты этой жизни оставались для иммигрантов недоступными. На деле выходит так, что государственные мужи дискредитируют и подрывают те самые стандарты, которые на словах они так рьяно защищают от иностранного вторжения…

Из всех сложных проблем, стоящих перед нами, наше будущее в наибольшей степени зависит от того, какую из двух противостоящих друг другу оценок нынешнего «состояния дел» мы предпочтем: последуем ли за теми немногими политиками, кто дерзнет признать в своих программах ключевую роль иммигрантов для спасения стремительно стареющей Европы, или поддадимся на провокации властей, охотно способствующих росту ксенофобских настроений, тем более что, играя на них, так легко добиться успеха на выборах?

Перевод Николая Кербера

Иллюстрации Анастасии Пальцевой

Рубрика: Основы
Просмотров: 8812