Экспансия математики

01 июля 2011 года, 00:00

Универсальный язык этой науки позволяет описать все. Точнее, все, для чего можно создать математическую модель. А они, отмечает профессор Успенский, проникают в весьма далекие от математики области. Фото вверху:  ДИМИТР СКОРДЕВ. ФОТОГРАФИЯ ПРЕДСТАВЛЕНА В. УСПЕНСКИМ

Культура едина, и когда нам, привыкшим существовать в рамках своей узкой профессии, области, предмета, об этом напоминают, радуемся, как горожанин, вырвавшийся из тесной квартиры на природу. Книга доктора физико-математических наук Владимира Успенского «Апология математики» — это именно такое напоминание. Автор открывает нам простую истину — любой человек, даже если он бесконечно далек от математики, живет с нею и внутри нее просто потому, что пребывает в определенном культурном пространстве. В прошлом году книга получила премию фонда «Династия» — «Просветитель». Корреспондент «Вокруг света» задала профессору ряд вопросов, касающихся, в частности, давнего его увлечения — математической лингвистики. Полностью интервью помещено на сайте журнала www.vokrugsveta.ru/telegraph/theory/1325/

— Как из абстрактных разделов математики вы пришли в лингвистику и способствовали открытию в МГУ отделения теоретической и прикладной лингвистики? Какая связь вообще может быть между математикой и лингвистикой?

— Сейчас расскажу. В Отделении историко-филологических наук Российской академии наук состоит академик Вячеслав Всеволодович Иванов (ударение в фамилии на втором слоге). Мы познакомились в сентябре 1950 года на дне рождения нашего общего друга. Тогда он был не Вячеслав Всеволодович, а Кóма, студент пятого курса филологического факультета МГУ, а я был студентом четвертого курса механико-математического факультета. Мы вышли вместе и часть ночи гуляли по Москве. Сразу возникло и взаимопонимание, и понимание того, что в лингвистике есть аспекты точных наук. Короче говоря, через некоторое время мы с ним решили открыть семинар по математической лингвистике. Но назвать его так... Знаете, это был как раз тот момент, когда кибернетика из «продажной девки мирового империализма»…

— Это же вроде генетика у нас была «продажная девка», нет?

— Кажется, вы правы, кибернетика была всего лишь «буржуазной лженаукой на службе у империалистической военщины». За генетику у нас сажали, а за кибернетику выгоняли с работы. Но если при Хрущеве в отношении к генетике еще не настал перелом, потому что Лысенко еще царствовал, то в отношении к кибернетике если и не наступил, то наступал. Что же до математической лингвистики, то она была «так называемая». Поэтому назвать семинар семинаром по математической лингвистике было нельзя, и мы назвали его «Некоторые применения математических методов в языкознании».

— И вы, два студента…

— Нет, решение об открытии семинара было принято весной 1956 года, мы тогда уже не были студентами, мы познакомились студентами, а тут мы оба уже ассистенты: он на филологическом, а я на мехмате. И мы открыли семинар на филологическом факультете. Первое занятие состоялось 24 сентября 1956 года. И семинар стал таким… я бы сказал, оплотом лингвистического свободомыслия. Ходили туда в основном лингвисты, но захаживали и математики. В 1958-м Иванова выгнали из университета за открытую поддержку травимого тогда Пастернака, и работа семинара прекратилась. В следующем году мой двойной тезка Владимир Андреевич Звегинцев, специалист по истории языкознания, работавший на кафедре общего и сравнительно-исторического языкознания филологического факультета, захотел оттуда выделиться и создать как собственную кафедру структурной и прикладной лингвистики, так и соответствующую специализацию студентов с преподаванием им математики. Организационно эта специализация должна была быть оформлена в виде особого, одноименного с кафедрой отделения структурной и прикладной лингвистики (ОСиПЛ). И кафедра, и отделение, которые были созданы, оказались бревном в глазу для всего остального факультета. Они раздражали. Они были какие-то не такие… Особенные. Раздражение засвидетельствовано в известном фильме Говорухина «Ворошиловский стрелок». Вы помните, что там происходит? Три мерзавца изнасиловали девочку. А кто эти мерзавцы?

— Я не помню.

— А я сейчас вам напомню. Один — хозяин ларьков. Ясно, что это априори сволочь. Второй — сын большого милицейского начальника. Тем самым тоже гад. А третий изучает в университете структурную и математическую лингвистику. Ясно же, что мерзавец! Он же, Говорухин, не выбрал человека, который изучает, допустим, химию. Но вернусь к истории создания ОСиПЛа. В мае 1959 года ректор МГУ Иван Георгиевич Петровский, потрясающий ректор, созвал совещание по этому вопросу, и там я выступил с заявлением, что не надо создавать отделение структурной и прикладной лингвистики, а надо создать отделение лингвистики. Помню, Петровский очень удивился: он считал — и присутствовавший на совещании Колмогоров тоже так считал, — что филологический факультет разделен на два отделения: лингвистическое и литературоведческое. Подобно тому как мехмат разделен на два отделения — отделение механики и отделение математики. И Петровский, и Колмогоров заведовали кафедрами мехмата, и для них обоих было открытием, что филологический факультет устроен по-другому, что на нем такая каша из лингвистики и литературоведения. От меня на этом совещании они все это узнали. Филологический факультет был и есть устроен следующим образом. Человек окончил, допустим, русское отделение и получил в дипломе запись: специалист по русскому языку и литературе. Или окончил другое отделение, и он специалист по романским языкам и литературе. Я тогда настаивал, что это полная каша и что это надо разделить. Но не имел успеха, потому что, к моему изумлению, против отделения от литературоведов выступили лингвисты. Тогда я придумал такой терминологический трюк: открыть отделение теоретической и прикладной лингвистики, ОТиПЛ. Я имел в виду, что другой лингвистики не бывает. Звегинцев был против предложенного мною названия, потому что одноименность кафедры и отделения укрепляла его власть над тем и другим. Однако меня поддержал Петровский, и в 1960 году впервые произошел набор студентов на отделение теоретической и прикладной лингвистики филологического факультета. Первый раз, кажется, приняли 13 человек, но окончили из них это отделение пять. По справедливости должны были окончить лишь трое, но еще двух мы оставили, потому что три — это, конечно, кворум в палате лордов (сейчас там все переделали, а раньше было так), но у нас такое было бы невозможно: нас бы не поняли и закрыли. В 1961 году был второй прием на ОТиПЛ, но все это время Звегинцев работал над тем, чтобы переименовать ОТиПЛ в ОСиПЛ, и наконец преуспел: в 1962-м студентов уже принимали на ОСиПЛ. И только через 30 лет и кафедра, и отделение получают те названия, которые они имеют сегодня — «теоретической и прикладной лингвистики». Так что с 1992 года снова ОТиПЛ!

— А что дает математика лингвисту?

— Точность мысли. Возьмем три последние сессии Российской академии наук, на которых были выборы. Выбрали ровно четырех членов-корреспондентов РАН. При этом три из них — выпускники ОТиПЛа/ОСиПЛа. Это Владимир Алпатов, Анна Дыбо и Владимир Плунгян. Четвертый же (но избран он был первым!) — заведующий кафедрой теоретической и прикладной лингвистики Александр Евгеньевич Кибрик. Когда я пришел на это отделение преподавать, он уже окончил классическое отделение филологического факультета и состоял в должности лаборанта. Все пять лет он посещал курс математики, что, как понимаете, было для него совершенно необязательно! Он ходил на все занятия, не пропуская ни одного. Я нахожу это очень существенным: ядро отечественной лингвистики сейчас составляют выпускники отделения теоретической и прикладной лингвистики Московского университета.

— А как работалось в 1970-е и 1980-е годы?

— Сергей Петрович Новиков, сын великого математика, академика Петра Сергеевича Новикова, и тоже академик замечательно сказал: «Как-то так получается, что выдающиеся теории создают простые люди (например, теорию относительности создал Эйнштейн, мелкий сотрудник патентного бюро в Швейцарии, генетику создал Мендель, монах, который на огороде возился с горохом), а опровергают Менделя — Лысенко, а Эйнштейна — Логунов. При этом Лысенко — академик, президент Академии сельскохозяйственных наук, трижды лауреат Сталинской премии, Герой Социалистического Труда, кавалер многих орденов; Логунов — академик, вице-президент Академии наук СССР, лауреат Ленинской и Государственных премий, Герой Социалистического Труда, кавалер многих орденов». А ведь Логунов 15 лет, с 1977 по 1992 год, был ректором Московского университета. Все-таки ректор учебного заведения не должен опровергать общепризнанную теорию, даже если он считает ее неверной. Мне скажут, что Лобачевский, будучи ректором Казанского университета, опровергал Евклида. Нет, он не опровергал Евклида, а просто выстраивал другую, неевклидову геометрию. Но вы спросили, как работалось в то время? Плохо работалось. Летом 1982 года Логунов закрыл кафедру структурной и прикладной лингвистики, точнее присоединил ее к кафедре общего и сравнительно-исторического языкознания, которая после поглощения соседа стала именоваться «кафедра общего, сравнительно-исторического и прикладного языкознания». Ею заведовал Юрий Владимирович Рождественский, который меня учил, как надо учить математике. Он прочел мне небольшую лекцию о том, как надо ее преподавать: «Главное в математике — это число, число в платоновском смысле. Вот этому понятию и надо обучать студентов в первую очередь. Раскрывать им смысл чисел: один — это единство мира, два — это его дуальность, три — это троичность, четыре — это четыре стороны света или четыре стихии».

Потом, слава богу, Логунов ушел. Ректором стал Садовничий, который повел другую политику: возобновилась кафедра, короткое время именовавшаяся кафедрой прикладной лингвистики и тут же переименованная новым заведующим, Кибриком, в кафедру теоретической и прикладной лингвистики. Кстати, в РГГУ к тому времени уже несколько лет существовало отделение теоретической и прикладной лингвистики.

— А удалось восстановить атмосферу? Все-таки то закрыли, то открыли, а это 90-е годы, народ начинает разъезжаться… Как оно сейчас?

— Не очень хорошо. Я не готов оценивать своих коллег, я их люблю. Да и я уже не тот, мне 80 лет. У меня уже не горят глаза.

— А молодежь-то способная есть?

— Есть. Несколько лет назад на филологическом факультете МГУ снова открылся тот семинар, который в 1956 году учредили мы с Ивановым. На этот раз по инициативе студентов. На ОТиПЛе я преподаю на первом курсе, а далее, на старших курсах, преподают мои коллеги. И вот весной 2002 года, в конце моего преподавания на первом курсе, ко мне подходит самый способный студент курса, Денис Паперно. И он объявляет мне, что курс математики — опять слово «курс», но в другом смысле — показался им настолько разумным, что они хотят, чтобы что-нибудь похожее продолжалось в какой-либо форме. При этом дает мне список из более чем двадцати студентов, желающих участвовать в занятиях. Я говорю: очень хорошо, но подойдите ко мне со списком, когда начнется третий курс; сейчас у вас энтузиазм, вот если он сохранится за год — отлично. К моему удивлению, энтузиазм угас лишь частично. Паперно нашел меня в начале своего третьего курса, то есть осенью 2003-го. Новый список составлял уже треть от первоначального. Я написал объявление, что возобновляется такой-то семинар, а его предыдущее заседание было 9 июня 1958 года.

— И что, семинар ведут те же люди?

— Нет, не те же. Тогда было три человека. Мы с Ивановым поняли, что нам бы никто не дал открыть семинар, — мы были всего лишь ассистентами. Поэтому для прикрытия мы пригласили замечательного профессора филологического факультета Петра Саввича Кузнецова, который, помимо прочего, был другом детства Колмогорова. Кузнецов очень давно умер, Иванов давно в Лос-Анджелесе, и сначала я вел возобновившийся семинар один, потом пригласил еще двоих соруководителей — математика Мати Рейновича Пентуса (теперь он главный руководитель) и лингвиста Петра Михайловича Аркадьева.

— А семинар, это как? Раз в неделю?

— По субботам, но не каждую субботу. На нем, кстати, регулярно выступает тот самый Денис Паперно. Делает он это по скайпу из Калифорнии.

— Так он свалил в Калифорнию?

— Он был одним из самых способных студентов ОТиПЛа, каких я знал. Ну конечно, свалил! Не исключено, что я даже писал ему рекомендацию в аспирантуру Университета Калифорнии. Кое-кто меня осуждает за подобные рекомендации. Дескать, это непатриотично, этим мы оголяем наше образование, наши кафедры… Тем не менее я пишу рекомендации всем, кто хочет и кто этого достоин. Способного человека я отрываю от сердца, но не держать же его тут насильно.

— Что происходит с нашей математической школой? Вы говорили, что у нас была одна из лучших…

— Ну конечно, одна из лучших! Конечно, она уже совершенно не такая. Когда самые способные люди разъехались… Особенно это было в начале девяностых, когда человек просто не мог прокормить здесь свою семью.

— Вам не хотелось уехать?

— Мне никогда не хотелось, но я думаю, что главная причина была все-таки возраст. Когда появилась возможность уехать, мне было уже за 60 лет, и это не то время, когда надо начинать жизнь в другой стране. А здесь я все-таки привык… Но знаете, многие из тех, кто уехали, — я считаю, что они патриоты России. Человек уехал вынужденно, он хотел бы жить в России, хотя, боюсь, не в такой России, которая сейчас.

Рубрика: Наука
Просмотров: 8372