Выхожу на большое разводье...

01 января 1967 года, 00:00

В трудный путь уходят корабли...
С раннего лета, едва трещины в ледовой броне океана начнут превращаться в разводья, и до осени, когда на пути моряка снова вырастут грозные бастионы торосов, идут суда по Великому Северному пути.
Машинами, продовольствием, одеждой заполнены трюмы. Переговариваются в тумане хриплые гудки. Жужжат самолеты ледовой разведки. Зимовщики научных полярных станций, оленеводы, зверобои, геологи — обитатели той части советской земли, что далека и сурова, не должны чувствовать недостатка в необходимом для жизни и работы.
Арктика завоевана. Это великое достижение нескольких поколений моряков. Но каждую новую навигацию ее нужно как бы завоевывать снова.
И потому в трудный путь уходят корабли.
На одном из судов ледового флота плавал, работал в минувшую навигацию специальный корреспондент «Вокруг света» Надир Сафиев — в прошлом судостроитель, моряк. Он прошел путь от Владивостока до Певека и обратно.

Две тысячи четыреста миль от Владивостока до бухты Провидения были пройдены за двенадцать дней. Это был первый — и самый легкий — этап нашего плавания в Певек, без льдов, штормов, туманов и прочих приключений. Были новые для меня очертания берегов, волны четырех морей, тихоокеанская ночь, небо и люди — незнакомые вначале и все более знакомые с каждой пройденной вместе милей.

Судно «Капитан Готский» — совсем новое, и это его первый рейс в Арктику. В этом году капитан Готский идет в плавание не живым человеком, а кораблем. Владимир Антонович, нынешний капитан, хорошо знал Готского, не раз встречался с ним в Арктике. Оба были старые, опытные арктические капитаны, оба — одного поколения.

Когда за день до выхода в рейс Владимир Антонович пришел на судно, поговаривали, что он капитан старой школы, человек суровый, к нему трудно будет привыкнуть, что он признает только работу и не простит ни малейшей оплошности. Все двенадцать дней капитан ходил по судну, изучал его, проверял работу вахтенных. При встрече с капитаном иные робели, замыкались. В его манере молчаливо наблюдать за людьми было нечто такое, что невольно заставляло подтягиваться.

В бухте Провидения уже чувствовалась близость Арктики: небольшие льдины, холодный воздух, иной цвет моря. Караван из семи судов во главе с ледоколом «Москва» через десять минут должен сняться с якоря.

Прошло двадцать минут.
Капитан ходит по мостику, нервничает, смотрит в бинокль на огибающую бухту дорогу. Команда давно уже заняла свои места, отданы все концы, кроме кормового. С флагмана в радиотелефон один и тот же голос беспокойно и громко опрашивает:
— «Готский», «Готский», я «Москва», что вас держит? Что держит? Прием.
Капитан продолжает смотреть на берег. Теперь нервничает старпом.
Весь караван, кроме «Готского», уже выходит из бухты.
— ...что держит? — не унимается голос.
— Якорь держит! — посмотрев на капитана, резко говорит старпом и, повесив микрофон, уходит в штурманскую...
— При-е-хал!
Того, кто приехал, ждет всё судно.

Матрос Жуков, хлопнув дверцей грузовика, на ходу кивнул шоферу и взбежал по трапу. Издали, худой и длинный, он был похож на мима, а в его манере двигаться были изящество и выразительность.
— На баке, вира якоря, — понеслось из палубных динамиков.
— На корме, отдать последний...
Увеличивающееся расстояние между судном и берегом постепенно сужает дорогу, опоясывающую бухту, уменьшает до размеров игрушечных залы

ленные машины, серые дома, разноцветные портальные краны: желтые, красные, ярко-зеленые. Горы, которые защищают бухту от ветров, — в синей дымке, а над их вершинами плывут тяжелые облака. И едва мы вышли из-под прикрытия гор, как ветер рванул эти серые облака и швырнул в наши свежевыбритые лица мелкие холодные капли. Все судно вмиг покрылось этой легкой моросью.

Приближается Арктика. Что-то ждет впереди? Многие впервые идут на Север. Во льдах все может случиться. И как говорит боцман: «Надо быть на стреме». В прошлом году караван судов пробился к Певеку, но пролив Лонга обложило таким льдом, что возвращаться во Владивосток пришлось кружным путем: через северные моря, Атлантику, экваториальные воды, Индийский океан. «Так что все, ребята, работаем», — говорит боцман.

Я спустился с мостика по внутреннему тралу и пошел в столовую — взглянуть на новое расписание. В столовой две буфетчицы и пятеро матросов во главе с судовым врачом Таней занимаются изготовлением пельменей.

— А почему этим занимаетесь вы? — спросил я.
— Потому, — получил я ответ, — потому что накормить всех пельменями — это значит, для каждого надо слепить не менее пятнадцати штук. Нас — шестьдесят человек. Всего девятьсот. И вот Мы, — говоривший, молодой матрос, взглянул на Таню, — мы пришли помочь.

В открытой двери появился Жуков, почему-то остриженный наголо. Он саркастически улыбнулся и пропел:

А что касается меня,
То я опять гляжу на вас,
А вы глядите на него,
А он глядит в пространство.

И исчез.
Неловкая пауза. Все сосредоточенно сворачивают пельмени.
— Веселится Жуков. Ну ничего, всыпят ему — поскучнеет, — сказал кто-то. Помолчали. И тут из динамика голос:
— Матросу Жукову подняться в рубку. Повторяю: матросу Жукову подняться в рубку.
Дверь рубки открывается, и, широко улыбаясь, входит Жуков; от сильного порыва ветра дверь резко захлопывается. Жуков, поймав взгляд капитана, застыл на месте, вытянул руки по швам, потом вдруг покраснел, в голубых глазах — растерянность.
Старпом вопросительно смотрит на капитана. Жуков здесь, можно и поговорить. Но капитан даже не взглянул в его сторону. Стрелки часов в рубке показывали 20.00, Жуков подошел к рулевому и, посмотрев на капитана, спросил:
— Разрешите сменить? Капитан молча кивнул.
— Курс норд, — сказал рулевой.
— Курс норд принял, — сказал Жуков и встал за штурвал. Старпом еще раз посмотрел на капитана, удивленно пожал плечами и вышел.
Впереди виден грязный горизонт и больше ничего. Нос корабля плавно опускается на волне и так же плавно и медленно возвращается в прежнее положение.

Насколько я стал угадывать метеорологическую обстановку, не знаю, но мне показалось, что капитана сейчас тревожит многое: появление льда, рваные облака и солнце, которое медленно опускается в тучу. Прямо по носу, на льдине, показалась нерпа; увидев нас, она вытянула ласты, посмотрела, затем соскользнула в трещину.

В рубку поспешно вошел второй механик. Он казался мне самым тихим человеком на судне. Бледное лицо с тонкой кожей, черные спадающие на лоб волосы.
— Аполлон Янович, — обратился к главмеху, — с третьим дизелем что-то.
Вместе с главмехом они ушли. Через некоторое время главмех вернулся:
— Владимир Антонович, надо будет остановить третий дизель.
— Это долго?
— Часа два-три. А потом смоле часов семь-восемь сохнуть.
— Делайте... Но как можно быстрее. Скоро лед. Очень скоро.
Жуков переступил с ноги на ногу.
— Да-а-а, — он тихо вздыхает. И вздрагивает: к нему направляется капитан.
— Жуков, с вами на вахте отныне будет стоять корреспондент. Помогите ему, подскажите, если что...
Жуков растерянно кивнул. Он ждал не этих слов.

...До бухты Провидения я уже стоял на руле и впередсмотрящим. И вот теперь мне снова доверили самостоятельную вахту. Я сменил Жукова и встал за руль. Жуков отошел на шаг, закурил и встал так, чтобы видеть гирокомпас и то, как я буду вести судно. Курс 330. Подвижная шкала гирокомпаса все время на градус смещается. Судно заносит вправо. Я перекладываю руль.

— Много взял, — сообщает Жуков,
Я и сам вижу, что много. Сейчас прилажусь.
— Тебя как звать? — спрашивает Жуков. Я говорю.
— А тебя?
— Саня...
И спросил каким-то изменившимся голосом:
— Небось расспрашивать будешь, а потом все записывать? Хочешь, сам расскажу?
Я пожимаю плечами.
— Значит, так. Самое первое — несчастная любовь. Не повезло, понимаешь, с первых шагов самостоятельной жизни. Свой скромный заработок я вынужден делить на три равные части и отсылать женам. У меня остаются деньги только на сигареты. Дальше. Я был в Арктике, в Антарктиде, в Ледовитом, Тихом, Атлантическом океанах. И еще:
если у соседки сбежало молоко — виноват Жуков.

Если туман в море — виноват Жуков, все ребята на судне остриглись — опять Жуков...
Я стоял у штурвала и думал: для чего он врет? Нервничает? Дурачится? Бравирует? Как раз сегодня за пельменями Таня сказала мне, что почти всю зарплату Жуков пересылает больной матери. И в Антарктиде он не был...

Всю эту ночь мы шли в плотном тумане. С двухминутными интервалами: две минуты тишины, пять секунд гудок — оглушительный рев — предупреждение: осторожно, возможно столкновение. Прошли Берингов пролив, мыс Дежнева, Уэлен. В двенадцать кончилась наша с Саней вахта, но заснуть от этого бесконечного, тревожного гудка я так и не смог. А в восемь утра — снова вахта.

В 10.30 на долготе 170 градусов 21 минута пересекли Полярный круг.
У мыса Сердце-Камень солнце вдруг неожиданно прорвалось сквозь тучу, туман рассеялся, как будто для того, чтобы показать нам обстановку, и снова — туман. Вдали показалось «ледовое» белесое небо, слева ровная, белая, освещенная солнцем полоса. Это лед. Издали кажется, что флагман уже достиг его кромки. И тюка туман снова обволакивает караван, суда все еще идут в ровном, натянутом как струна кильватере.

Неожиданно из тумана, прямо по носу, вылезает льдина. Перекладываешь руль вправо, затем влево. Шкала гирокомпаса беспрерывно вращается. Малейшая ошибка: не догадался, не почувствовал, не решил в течение секунды, снова вовремя не переложил руль, — и напоролся на другие льдины, подставил борт под удары. Крен, скрежет и снова на курс... Ты ведешь судно почти вслепую, и как бы капитан ни помогал тебе советом, а руль-то у тебя, твои руки сжимают штурвал... Льдины на первый взгляд кажутся маленькими снежными островками, но там, под водой, это — огромная, синяя, как литое стекло, глыба. В тумане судну не избежать столкновения со льдом, и надо суметь осторожно подставить корпус под удары, смягчить удар. И поскольку ты идешь не один, а замыкающим в караване, то не должен упускать из виду корму впереди идущего. Это нелегко. При неплотном тумане вместо кормы видишь только темное пятно и считай, что тебе повезло, потому что над этим пятном пробивается свет прожектора, похожий на тусклую лампу, которую повесил экономный хозяин. А в плотном тумане перед тобой просто движется в белой густой сфере чуть желтоватая точка, которая в зависимости от курса и скорости впереди идущего судна то вдруг уходит вправо, влево, а то исчезает...

Капитан подходит к телефону. Он все время на мостике. Когда он слит?
— Вахтенный механик? Что дизель? В порядке... А смола?.. Ну теперь ждать, когда подсохнет...
— Разрешите сменить?
Это Жуков подошел ко мне и спрашивает разрешения у капитана. Владимир Антонович кивает. Мой час кончился. Теперь Саня на руле, я — впередсмотрящий.
— Курс на корму «Амгуемы», — говорю я.
Льдины вылетают из-под корпуса, огромными волчками крутясь и выталкивая друг друга. Третий штурман все время стоит у локатора. Он почти не отходит от него и оттуда докладывает капитану о том, что видит.
— Право руля, — говорит капитан, меняя темные очки на светлые. Он все время в зависимости от освещения меняет очки. И светлые стекла у него и темные — с диоптриями.
— Есть право руля.

Капитан то и дело передвигает рукоятку машинного телеграфа. Моторы работают с перегрузками. Каждое переключение телеграфа вызывает на лице главмеха почти физическую боль. Он сжимает губы, кривит рот, на лбу собираются и распрямляются складки морщин. Но вот, будто найдя решение, он что-то пробормотал по-латышски, заторопился к себе, в машинное отделение.

— Лево на борт...
— Есть лево на борт...
— Обойди этот черный нанос...
— Понял...
— Вот этот высокий остров оставь справа, — показывает капитан на ледовый остров, похожий на грязную серую свалку.
— Есть оставить справа...

Наконец выходим в небольшое разводье. Огромная льдина длиной в полкорпуса зацепилась и тащится за судном. Вдруг еще одна крепко толкнула нас, а та, первая, царапая корпус, ушла в воду и оттуда лениво, как большое морское животное, высокомерное и безразличное, вылезла на поверхность.

Мы долго шли в тумане. Мне стало казаться, что туман бесконечен. Однако он висел над морем зонами. Мы выходили из одной такой зоны и, пройдя под открывшимся небом, сквозь которое пробивалось солнце, входили в другую. Вот и сейчас мы вышли из тумана и впереди видны суда. Они стоят.
— «Москва, «Москва», я «Готский», прием. Как вы меня слышите?
— Хорошо. Приветствую, Владимир Антонович.
— Какую готовность нужно держать?
— Думаю, за тридцать минут управимся. Сейчас «Амгуема» возьмет на ус «Баскунчак», а то раздавит его льдами. «Ленинград» им поможет. Потом построимся, как можно точнее расставим свои силы. Думаю, пойдем так: впереди «Москва», за нами «Тайга» и «Амгуема» с буксиром, затем «Ленинград», «Амурсклес» и вы, «Готский».
— Понятно, в общем мы замыкаем... — Владимир Антонович повесил микрофон. Задумался. Потом обернулся к главмеху: — Надо все-таки два дизеля держать в 30-минутной готовности, а два других в пятиминутной. Вдруг ветер изменится... Нас может поджать.

Чтобы не мешать «Ленинграду», идущему к «Амгуеме», мы отклоняемся влево от курса и, уткнувшись носом в лед, останавливаемся. Идет подготовка к общему маневру.
Кажется, моя вахта окончена. Не на сегодня — до конца. До Певека. Старпому неудобно говорить мне о том, что на мое место должен встать опытный матрос. И, видимо, поэтому он предлагает мне вместо себя сделать обход по судну с врачом Таней.
— Я вам доверяю, — сказал он.
И чтобы ему не было так неловко, я принял серьезный вид.
— Спасибо за доверие, — ответил я. Но тут мы
оба не выдержали и улыбнулись.

Тем временем красный вертолет-разведчик, покружив над разбросанными в белом ледовом поле судами, удалился в сторону освещенных утренним солнцем скал.

Огромные торосистые льды, лениво кружась, устраиваются у кормы. Надо выбираться отсюда. Надо отойти назад и обойти это поле. Капитаны в Арктике говорят: «Путь назад — тоже считается продвижением вперед». Такова пол ярка. Надо двигаться. Непременно двигаться.

И опять в радиотелефоне звучит голос «Москвы»:
— «Тайга», «Амурсклес», «Готский»... Обстановка здесь лучше, можно побыстрее...
Теперь «Москву» запрашивает вертолет:
— Иван Семенович, можно садиться или посмотреть дальше?
— Видимость хорошая. Посмотрите дальше…

Неожиданно под корпус «Готского» лопала льдина, приподняла судно в 14 000 тонн, выскочила у середины корпуса и показала свои страшные габариты. Да, с такой штукой надо осторожно. Под винт попадет — не дай бог.
— Иван Семенович, чем ближе к берегу пойдете, тем легче будет, — передает на флагман летчик.
— Хорошо. Давайте на посадку. Вы заработали, бочку пива.
— Когда за пивом?
— Делайте посадку... Решим в рабочем порядке.
Впереди по курсу темную завесу облаков то и дело полосует молния. Полил дождь. Говорят, что это хорошо, это разрушает лед. «Можно и покурить». Суда прибавляют ход.

И тут сквозь шум машин, скрежет льда я услышал, а вернее — почувствовал какое-то живое дыхание: за бортом, положив клыки на льдину, смотрел на меня огромный морж. Потом мне показалось, что я вижу в тумане целое стадо. У моржей сейчас брачная лора, и они двигаются на остров Врангеля. Там их лежбище.

У подхода в пролив Лонга «Москва» приказала застопорить машины. Кажется, она влезла во льды. Ждем. Стоять опасно: льды по-хозяйски устраиваются в винтах, закладывают корпус. За кормой видно, как лед сжимается, закрывая только что пройденный отрезок. Даем задний ход, самый малый..
— Когда запустите машину, Янович? — спросил капитан вошедшего главмеха.
— Через полчаса.
— Хорошо.
Главмех постоял. Он выглядел усталым.
— Надо письмо писать, Владимир Антонович, на завод. Конечно, при обкатке нового судна всякое бывает, но тут хитрая неполадка попалась. Даже Петрович не сразу сообразил, в чем дело, а он человек опытнейший. Пожалуй, судостроителям следует исправить конструкцию цилиндра.
Капитан кивнул.
— Ну что ж, подготовьте письмо. Отправим.
Прошел час. Туман все плотней и плотней. И хотя ветер слабый, два балла, на душе тревожно, кажется, что мы попали в ловушку. Свободные от вахты то и дело поднимаются на верхнюю палубу, заглядывают в рубку, но не задают никаких вопросов...

— Включу локатор, — бормочет старпом, — а то вдруг соседи двинутся, чем черт не шутит... Войцеховский, включите носовой прожектор, — снова ворчит он, — а то уж даже корму «Амурсклеса» не видим.
Капитан все время смотрит в иллюминатор.

Вот он протягивает руку и нажимает на носовой сифон, и впереди идущие тут же ответили громким продолжительным гудком.

В 18 часов 15 минут в проливе Лонга на широте 69 градусов 43 минуты, на долготе 177 градусов 25 минут легли в дрейф.
В рубке собрались штурманы, помполит, главмех...
Помполит подошел « судовой трансляции и взял микрофон:
— Внимание, внимание, через пятнадцать минут
состоится комсомольское собрание... Повторяю...
В рубку вошел Жуков и подошел к капитану:
— Товарищ капитан, разрешите мне следить за сжатием?..
— Да, только оденьтесь потеплее».
— Владимир Антонович, — вмешался помполит, — Жуков должен быть на собрании.
— Когда понадобится, вызовите.
— Хорошо... Вы не хотели бы присутствовать?
— Какая повестка?
— Разное и Жуков.
— Ну, когда будет Жуков, позовите...
— «Москва», я «Москва». Всем судам: руль держать свободным. Следить за сжатием.
Я уже знал, что если застопорить руль на такой «стоянке», то от ударов льда его может сломать, и поэтому он должен находиться в свободном состоянии...

После ужина я поднялся на самый верх — в ходовой мостик. За три часа мы сдрейфовали на 2—3 мили. Это было опасно: нас прижимало к берегу. Туман расступался, становился менее плотным. Слышен стук машин. Это «Баскунчак» с его небольшой осадкой проворачивает винты, чтобы их не заложило льдом.

Прямо по курсу — корма «Амурсклеса», льдины облепили его, а одна прямо лезет на палубу с левого борта. Одно поле нагоняет другое, и похоже, что поля, кружась и вращаясь, двигаются навстречу друг другу. Я знаю, сжатие не происходит на большой площади сразу. Давление перемещается в массе льда, подобно движению волн. Вот «Готскому» пока «везет». Судно испытывает сжатие только в носовой части. Видно, как нос приподнят. А в кормовой — лед спокоен. Бывает и так, что кто-то вообще не испытывает сжатия, а кто-то принимает его сполна...

Открылась дверь рубки. Один за другим вошли капитан, помполит, старпом. Кончилось собрание. По лицам трудно что-либо понять. Жуков, тоже явившийся на вахту, серьезен. Он быстро прошел к штурвалу, и вот он уже стоит, глухо повторяет и выполняет команды. Мне хочется спросить у кого-нибудь, чем все кончилось, но все молчат — и как-то неудобно это молчание нарушать. Поэтому я пошел в кают-компанию послушать, о чем говорят там.

Там говорили о футболе. Первенство мира! Репортажи по местному времени передают в пять-шесть утра, но разговоры идут весь день. В кают-компании собрались почти все болельщики, свободные от работы.
Я подошел к Тане.
— Ну что там с Жуковым решили?
— Выговор...

— Отделался легким испугом, — вмешался в разговор кто-то. — Что ему выговор... Так и не сказал, почему опоздал тогда.
— А вдруг он не мог сказать — ну никак не мог, — медленно сказала Таня. — Ведь бывают же иногда обстоятельства...

На другой день утром сжатие стало как будто еще более угрожающим. За двенадцать часов дрейфа ожидаемые благоприятные прогнозы не подтвердились... Только, кажется, ветер изменил направление. Вокруг каравана надо было создать подобие ледяной подушки из мелкобитого льда. Два ледокола — «Москва» и «Ленинград», постепенно разворачиваясь, начинают обходить караван с двух сторон. Все суда приводят в готовность машины.

Сорок четыре тысячи лошадиных сил двух ледоколов направлены на то, чтобы расшатать лед, на котором, как молнии, появлялись трещины. Состояние поля напоминало сильно сжатую пружину. Канал во льдах, оставляемый ледоколом, быстро затягивается. Но ледоколы упорно продолжают дробить лед, а суда пытаются расшатать и ослабить ледяные тиски.

Работа наших четырех машин долго не дает видимого результата. Очевидно, нас сильно поджало. Ни назад, ни вперед. Но пока «Москва» за нашей кормой дробила лед, мы все же раскачались.

«Москва» возвращается в голову каравана. И все суда постепенно выстраиваются в кильватер, разворачиваются в канал, проложенный «Москвой».
— Я «Москва», я «Москва», выхожу на большое разводье...

«Выхожу на большое разводье». Это было сказано так, словно ничего до этого не было. Тихо, просто. Словно не было льда, не было двенадцатичасового опасного дрейфа и вообще не было Арктики. Как будто мы в спокойном южном море и вокруг солнце и штиль.

Моряк вразвалочку.
Сошел на берег, —
услышал я.
Как будто он открыл
Пятьсот Америк.

Это пел Саня. Он поднимался по внутреннему трапу.

Ну не пятьсот, так пять.
По крайней мере...

— Саня, — окликнул я.
Он остановился. Ждет.
— Слушай, — сказал я. — Скажи, почему ты опоздал? Только честно.
Саня смутился.
— Честно? — переспросил он. Потом помолчал и совсем неожиданно серьезно ответил:
— Тогда, на берегу, я понял, что меня в общем любят. Понимаешь? По-настоящему. Но я не мог не... не вернуться. Объяснились в последнюю минуту, и я опоздал. Но я наказал себя...
И тут я понял, почему он остригся. Он действительно наказал себя! В таком виде он ни за что не пойдет на берег. И волосы отрастут не скоро.
— А собрание, Саня?
— В общем вжарили мне, пробрали то есть меня крепко... — И проворчал уходя: — Ну и правильно...

Караван судов шел полным ходом, выстроившийся в кильватер, красиво, как на параде.

На корме, на баке, на всех палубах «Готского» появилась команда. Выходили из машинного отделения, вытирая паклей руки, мотористы, появились штурманы, механики, матросы. Казалось, что ветер стал теплее, и было странно, что нет цветов. Появилось ощущение какой-то новизны, как весной при виде набухающих почек.

Как природа меняет свои цвета и формы в разные времена года, так и работа на судне видоизменялась с пройденным расстоянием. Вот, наконец, и самый трудный участок позади.

На баке помполит о чем-то говорит с матросами, где-то ближе к корме отдельной группой — мотористы и черноволосый механик. А на самом верху на капитанском мостике — капитан.

Он, как всегда, неторопливо смотрит по сторонам, все подмечает, видит всех и едва заметно улыбается.

Я вспомнил, как в Тихом океане Владимир Антонович, посмотрев на матросов, улыбнулся, а лотом кивнул куда-то вдаль и сказал: «Где-то там и мой оболтус плавает». Вспомнил я и тот день, когда Жуков опаздывал на судно, а капитан ждал. Вспомнил, как кто-то предложил оставить Саню на берегу и капитан имел право сделать это, но он сказал: «Как можно, человек без денег, без документов?» — и ждал.

Молчаливость Владимира Антоновича и его кажущаяся замкнутость становились во время плавания все более понятными и оправданными: капитан терпеливо разбирался в сложных и разных характерах, поступках своей новой команды, и вера в этих парней — его учеников — всегда помогала ему сделать правильный вывод, заключавшийся иногда в одном слове, в одной фразе или просто в молчании. Именно это одних заставляло побаиваться, других подтянуться.

Пролив Лонга с двухдневным туманом позади. Впереди чистое небо, солнце и бесконечно длинная синяя кромка берегового льда.
— Я «Москва», я «Москва». Выхожу на большое разводье.

Владивосток — Певек, июнь — июль 1966 года

Рисунок В. Немухина

Надир Сафиев, наш спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4036