Курс на Кубу

01 февраля 1962 года, 00:00

Пятая ночь пути. «Пекин» подходит к Гибралтарскому проливу в сплошном тумане. За смотровыми стеклами в рулевой — непроницаемая белая завеса. Каждые две минуты тревожно ревет сигнальная сирена...

Когда не спит капитан...

В штурманской над картой склонился капитан Борис Пименович Осташевский. Настольная лампа освещает его большие сильные руки. Ложатся на карту прямые линии, быстро шагает по ним циркуль. Дорога каждая минута, а расчет должен быть предельно точным. В проливе, где уйма встречных судов, туман особенно опасен.

— Засели, как коты в мешке. Еще, как назло, эти радары... Виктор Немятый, скоро их починим? — Капитан обернулся к четвертому штурману.

Сидя на корточках около радиолокационной установки, Виктор Немятый, не отрываясь, припаивает тончайшие нити сопротивлений. Его узкое лицо с упрямо сжатым ртом окутывается на секунду дымком канифоли.

Два часа назад неожиданно вышли из строя радары — всевидящие глаза судна. Потухли мерцающие экраны. А перед этим бегающий по их окружности тонкий зеленый луч улавливал много светящихся точек — встречные и попутные суда.

В густом тумане их можно определить теперь только по гудкам. Со всех сторон, как потерявшиеся в лесу люди, аукаются гудки. Иногда кажется, что это один и тот же гудок. То впереди, то сзади, то где-то сбоку. Хочется перекричать эти гудки: подождите, дайте разобраться, ведь мы идем вслепую!.. Но капитан различает каждый из них. Он весь обратился в слух. Он принимает решения в доли секунды. Он не имеет права ошибаться. Море не прощает ошибок.

— Отвечайте правому судну. Оно ближайшее. Слушайте только его гудки. Не путайте остальных. Держать двести шестьдесят один градус, — не взглянув на приборы, приказывает капитан.

— Есть держать двести шестьдесят один, — отвечает Петрусенко.

Капитан уверен в этом молодом матросе, не по годам сдержанном и точном в работе. Пока Петрусенко матрос. Но капитан знает об этом парне и другое: такой станет штурманом дальнего плавания. Обязательно станет!..

Туман рассеивается. Слева маяк Альмина, справа маяк Европа, — громко докладывает впередсмотрящий.

Полный вперед! — голос капитана звучит отрывисто. И вдруг неожиданно: — Вода-то как фосфорится! Красотища, а?
Вздрагивает, набирая скорость, стальной двухсотметровый гигант. Плотные, как пласты чернозема из-под плуга, откидываются разрезанные форштевнем водяные валы. С африканского и европейского берегов подмигивают два широко расставленных глаза — маяки.

Туман дал передышку. Но он идет волнами, и эти минуты — короткий просвет.
— Вы бы отдохнули, Борис Пименович.

Какой у капитанов отдых в такие ночи! Кулак на стол, голову на минуту приклонишь — вроде бы и выспался.

Капитан опускается в кресло. Морщины резче проступают на его лице. В первый момент кажется, что он заснул. Но нет, глаза под косматыми, чуть с сединой бровями по-прежнему зорко следят за приборами. В чуткой тишине штурманской, похожей на лабораторию ученого, капитан слышит и видит все, что происходит сейчас на мостике. Ему знакомы и близки ощущения молодых ребят, которые несут в эту ночь вахту. Напряжению сжав в руках бинокли, они всматриваются в даль. Они горды тем, что Родина им доверила пойти в этот рейс и доставить на далекую Кубу нефть. Она нужна там сейчас, как хлеб.

— Видимость резко ухудшилась. Впереди по курсу два судна, — послышалось из рулевой.

Как рукой сняло усталость у капитана. В иллюминаторах — «молоко». Трудно поверить, что только сейчас были видны звезды, море, маяки. До звона в ушах ревет сигнальная сирена. Ей вторят гудки — один, другой, пятый... Опасно не только столкнуться. Каждые пять минут Осташевский проверяет по приборам и картам глубину: быстрое течение может занести судно на подводные камни, даже такую громадину, как «Пекин», водоизмещением 40 тысяч тонн. А в танках — сырая нефть.

Внезапно прямо на носу взревел гудок молчавшего до сих пор судна. Сотая доля секунды дана сейчас капитану:
— Полный назад!
Слова ударили молотом. Казалось, они еще звучали. Характерный треск телеграфа, передающего сигнал в машинное отделение, уже возвестил, что штурман исполнил приказ.

В рулевую вошел Виктор Немятый.
— Радары починены.
— Включайте. А потом — спать.

Ярко вспыхивают экраны. Судно прозрело. Туман как будто ждал этого. Начал отступать. Судно плывет среди туманных клочьев, похожих на разорванные облака.

На мостик поднимается старший штурман Юрий Борисович Димов. О трудной ночи спрашивать нечего, знает:
— Проклятый туманище!
— Проклятый? — переспрашивает капитан. — Не всегда проклятый. Я помню, в войну мы часто надеялись на туман...

...Темным конусом на посветлевшем утреннем небе вырисовывалась скала — английская военная крепость «Гибралтар». Борис Пименович долго и пристально смотрел в ее сторону. Он думал о том же, о чем думали сейчас все на мостике: людям не нужны эти ощерившиеся из скалы жерла орудий, эти тоннели, ведущие к тайникам смерти.

— Подходящее соседство для франкистской Испании, — с горечью заметил Осташевский. — Знаете, в сотый раз прохожу испанские берега и всегда ясно, как будто вчера было, вижу осень тридцать седьмого.

В то утро капитану было не до рассказов. Я узнала эту историю днем позже.

...Это случилось в Эгейском море. Осенью 1937-го. В те дни далекая героическая Испания стала близкой сердцу каждого из нас. Советский танкер «Варлаам Аванесов» возвращался из Нанта, куда доставил груз для испанских патриотов. Танкером командовал капитан Осташевский.

Это случилось, когда огромный раскаленный шар солнца опускался в море. Море заснуло в штиле. Впереди только одно судно — испанский лайнер «Сиудад де Кадис» под флагом республики. Вдруг он резко накренился. Над морем поплыл сигнал бедствия. А через несколько минут почти рядом с «Сиудад де Кадис» вынырнула рубка подводной лодки. Фашистский пират торпедировал мирный корабль, а теперь начал обстреливать его из пулеметов. Фонтанчики от пуль тянулись к шлюпкам, на которых спасались люди. У капитана не было времени думать: друзья в беде. Никто другой их не спасет. Но и погибнуть тоже можно...

— Поднять сигнальные флаги! Идем на спасение экипажа! — скомандовал Осташевский.

Весь экипаж затонувшего судна был спасен. «Варлаам Аванесов» снова лег на свой курс, к родным берегам. К капитану подходили моряки: каждый хотел отдать свою каюту спасенным. Но испанцы не хотели стеснять своих друзей. И тогда капитан решил: пусть оба экипажа разместятся на палубах...

Вечерами наши ребята пели испанцам русские песни и вместе, под гитару, песни их героической родины. Москва присылала приветствия, регулярно запрашивала о здоровье спасенных.

И вот, наконец, Туапсе. Встречать танкер пришел весь город. Цветы, цветы... Море цветов. И тогда испанский капитан Франциско Мугартеги обернулся к скромно стоящему в стороне человеку, капитану «Варлаама Аванесова» и сказал: «Спасибо!..» А спустя несколько месяцев на имя Осташевского пришла посылка из далекой Испании. Серебряная доска на куске пальмового дерева, а в середине слова: «От спасенных — спасителю». Ниже — семьдесят девять подписей...

Я вспоминаю сейчас этот рассказ и думаю о сегодняшних днях Кубы. Испанскую республику задушил фашизм. Это было двадцать четыре года назад. Многое изменилось за эти годы в мире. Народы творят историю, и она учит миллионы людей видеть правду. История не повторяется...

Днем тихо, чтобы не побеспокоить, я заглянула в кабинет Бориса Пименовича. Уютно устроившись в кресле, в теплой куртке и мягких домашних туфлях, он сидел и читал своего любимого Станюковича. Рядом наготове лежали «рабочие» очки.

— Заходите, заходите! Знаете, о чем я всегда думаю, читая Станюковича? О замечательных традициях русского флота, которые переданы по эстафете советским морякам.

И он начал говорить. Слушать его можно было бесконечно. Слушать и завидовать молодежи, у которой такой учитель. Он говорил о годах революции, когда кончал Одесское высшее училище торгового мореплавания. Тогда начальник училища отставной адмирал Гаврищев поучал выпускников: «Товарищи, здесь вы прошли школу № 1. Суровая и трудная школа № 2 — море, ваш корабль...»

После разговора мы спустились в кают-компанию обедать. Плафоны, похожие на лепестки большого тюльпана, матово поблескивали на светлых, под карельскую березу, стенах. Просторный овальный зал, низкая современная мебель. Картины с видами Ленинграда — там строился «Пекин».

— Приятного аппетита! Разрешите, Борис Пименович? — так спрашивают каждый раз, как спрашивают за отцовским столом.
— Ну и ночка сегодня!..

Капитан строго взглянул на сказавшего эти слова — говорить за обедом о делах запрещено.

Обыденный на первый взгляд ритуал. Я слыхала раньше об однообразии судовой жизни, где якобы день похож на другой, как два близнеца. Но это на первый взгляд. В плавучем доме, оторванном временно от родных берегов, жизнь бьет ключом. Здесь каждому безгранично дороги дела, интересы, жизнь товарища. Друзья — они часами могут спорить о книгах, о странах, в которых бывали. Взыскательные друг к другу, они осудят просто молчанием.

...Шестая ночь пути. Позади Гибралтарский пролив — «двери» Атлантики. Океан начинал волноваться, покачивая судно.

«Пекин» идет на Кубу!

Море зовет...

Мы часто говорим о призвании, которое определяет жизнь человека. Порой оно приходит очень рано, в детстве. Как завороженный, смотрит мальчишка на летящий в небе самолет. И вдруг сердце его пронизывает волнение. И впервые он чувствует, как это прекрасно — летать! Далекий путь ждет его теперь. И если он нашел свое истинное призвание, то должен пронести его через все трудности, сделать счастьем и целью своей жизни.

Я думала об этом, когда «Пекин», миновав Гибралтар, вышел в Атлантику. Здесь, на танкере, я узнала людей, для которых призвание не слова. А если уж заходил разговор о человеческой судьбе, они говорили о себе коротко: море зовет!

...Две дорожки, сложенные из камней, уходили с берега в море, отделяли порт от «свободной» воды. Самым любимым у Сережки был большой плоский камень, весь покрытый изумрудным ковром водорослей. Здесь он просиживал часами.

Под флагами далеких неведомых стран заходили в порт океанские корабли. От беспрерывного движения в порту ему казалось, что он тоже плывет на своем камне, что это его корабль, а он капитан. Именно здесь и решили они с Игорем дать друг другу клятву. Договорились: поймать медузу, откусить от нее по куску, потом поклясться. Вот медуза. Раз, два, три!.. Будто тысячи иголок впились в язык. В мгновение он стал огромным и неподвижным. Вместо слов получалось сплошное мычание, а из вытаращенных глаз хлынули слезы. Что ж, зато теперь они моряки. Отныне и вовек.

Каждое воскресенье по улицам Одессы шагали двое. Подтянутый прямой старик — дед Николай Павлович, работник охраны Одесского порта, и курносый, губастый, смотрящий исподлобья мальчишка — его внук Сергей. На мальчишке большая фуражка с якорем и короткая курточка с золотыми пуговицами. Все как подобает моряку, принявшему клятву. Они идут на набережную, где дед, аккуратно расчесав гребешком усы, заведет разговор со стариками в синих, выгоревших на солнце кителях. Сережка садится рядом. Он готов хоть целый день слушать рассказы о далеких морях, о двенадцатибалльном шторме. Как доказать старикам, что ветры и штормы ему, Сережке, нипочем? Ведь в любую погоду он плавает, как рыба!

Отец бывал дома редко. Он служил механиком на танкерах. Каждый его приезд отмечался дома как праздник. Лицо у матери молодело. Она готовила свое «коронное» блюдо — гуся с яблоками. А Сережка подходил к огромной карте мира, вытаскивал флажок из черной точки Сингапура и втыкал в кружочек, обозначающий Одессу: отец вернулся.

Высокий, крутолобый, весь пропахший морем, он подхватывал сына крепкими руками и поднимал над головой:
— Дождался, морячок с ноготок?
— Не путай его, Миша, он врачом будет. Хватит. Одного всю жизнь встречаю да провожаю, — неизменно вставляла мать.

Сережка очень любил ее, и после этих слов всегда лишь на одно мгновение закрадывалось сомнение в детскую душу. А потом его глаза встречались с отцовскими.    Нет,   он   будет   моряком решено!

* * *

Громкий голос объявил по радио, что третьего механика Сергея Хмелевского просят зайти в машинное отделение.

Думаю, что многих поразило бы в первый раз это величественное царство машин. Семиэтажный плавучий завод. Хотите — спускайтесь сюда в комфортабельном лифте, хотите — по легкому, головокружительно бегущему вниз трапу. Трудно себе представить, что там, за этими стальными переборками, беспросветная ночь океанских глубин. А здесь, в залитых светом цехах, мир современной автоматики.

Гигантская паровая турбинная установка величиной с небольшой трехэтажный дом запрятана в стальной черный колпак. Невидимый ротор делает 4 800 оборотов в минуту. Для такого типа судов это самая мощная турбина в мире. Мы встречали в рейсе корабли крупнейших морских держав, но ни один из них не смог обогнать наш «Пекин».

Сергей ведает на танкере котельной установкой. В так называемом горячем цехе высятся гиганты котлы. Их топки поглощают в сутки тысячи тонн жидкого топлива, два миллиона кубометров воздуха. Один такой котел мог бы «кормить» двадцать паровых машин на судах старой конструкции. Помню, что первые дни плавания эти сухопутные понятия — завод, горячий цех — как-то не увязывались у меня с профессией моряка. Моряк — профессия особая.

Много дней подряд бушевал шторм. С грохотом накатывались на палубу гигантские волны, заплетались у носа белые космы шипящей пены. Даже внизу, в машинном отделении, с трудом можно было устоять на ногах. Вахтенный механик, машинисты работали, держась рукой за специальные поручни. В любую секунду могут передать с мостика сигнал. И тогда...

В машинном отделении вспыхнула лампочка, резко затрещал сигнал. Вахтенный механик Сергей Хмелевский — у пульта управления турбины. Доля секунды — команда выполнена. В такой момент рассуждать некогда. Человек должен «слиться» с машиной. От его находчивости, силы воли, мгновенно собранной в кулак, зависит порой многое.

Когда-то мальчик, влюбленный в море, ставил себе задачу: плыть, не боясь волн, дальше всех. Потом, попав впервые практикантом на судно, собирал все силы, чтобы «не ныть», если было очень трудно. Теперь его мысли и рукам подчиняются машины флагмана советского наливного флота.

Нас здесь ждали!

Шесть с лишним тысяч миль прошли мы от родных берегов. Встречались нам в пути суда американские, английские, голландские, бельгийские. Под разными флагами шли они. Разные цели вели их по океанским просторам.

Несколько лет назад докеры Порт-Саида отказались разгружать заокеанский лайнер, доставивший американские «дары» Египту. Докер Али-Ахмет сказал, что еще дымятся руины Порт-Саида, что морской прибой еще не смыл крови, пролитой за независимость. Он говорил:
— Когда лилась эта кровь, янки выжидали. Теперь слышится лязг их якорных цепей. Остерегайтесь — это цепи рабства! Мы против флагов янки у порога земли наших предков!

Не награбленные богатства, не ракеты и бомбы перевозятся в трюмах советских судов! Нет! Уголь, руда, нефть, стальные конструкции для заводов Индии и Асуанской плотины, станки-автоматы, оборудование для университетских лабораторий. Вот почему советский флаг на мачте корабля с улыбкой радости приветствуют люди.

...«Пекин» подходил к Гаване на рассвете. Казалось, огромный город не спал. Не спал, потому что рабочий день революции — двадцать четыре часа.

Еще не спустили трапа, еще громкий голос капитана отдавал последние приказания, а десятки дружеских рук уже тянулись к нам с причала. Один из портовых рабочих свернул рулончиком какую-то газету и привязал к ней грузик. Видимо, он приготовил газету заранее, и теперь ему хотелось доставить ее нам побыстрее. Рулончик долетел до палубы. Мы развернули его. Это оказалась «Нотисиас де ой». Красным карандашом были подчеркнуты в ней строки. Вот их перевод: «В борьбе за нефть, развернутой маленьким народом Карибского моря, Куба одержала победу с помощью славных советских парней — моряков. Они стоят в передовых рядах великой армии всемирной солидарности, которая вместе с нами ведет борьбу против империализма...»

Т. Агафонова

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4604