Тысячи огней пустыни

01 марта 1967 года, 00:00

Конные «феерии» в наши дни стали праздниками ловкости и силы. Раньше они были проверкой готовности воинов-бедуинов защищать караваны своего племени, бороться за право пользования колодцем.

Имя кинорежиссера, писателя и журналиста Фолько Куиличи известно в нашей стране по фильму «Голубой континент» и по книге того же названия. Фолько Куиличи исколесил многие страны Африки, Южной Америки, Океании и написал четыре большие книги. Последняя из них — «Тысячи огней».

Почему «Тысячи огней»? Да потому просто, что, когда ночью летишь над Африкой — будь это средиземноморское побережье, пустыня или глубинная часть континента,— то внизу видишь лишь огни — огни новых нефтяных скважин в Сахаре, огни костров остановившихся на ночлег верблюжьих караванов.

«Мой рассказ не претендует на сенсационность и загадочность. Путешествие вокруг света давно превратилось в довольно легкую прогулку, и отныне лишь космонавты могут по праву называть себя разведчиками неведомого. Что касается меня, то я хотел запечатлеть мир, навсегда расстающийся с первобытной жизнью»,— пишет Куиличи в поэтическом предисловии к книге. Фолько Куиличи стремился показать борьбу нового и старого в Африке, не скрывая тех острых противоречий и больших сложностей, которые достались африканцам в наследие от колониализма. Великолепный этнограф, тонкий наблюдатель, человек, наделенный юмором и неиссякаемой жизнерадостностью, Куиличи видит в Африке не столько поражающую воображение экзотику, сколько прежде всего судьбы и характеры людей.

«Тысячи огней» выходит в русском переводе в издательстве «Мысль». Мы предлагаем читателям нашего журнала познакомиться с некоторыми главами этой книги, в которых рассказывается о встречах с берберами.

 

Берберская «феерия» и велогонка по Тунису

В Гафсе мы пробыли два дня, выясняя, какие берберские селения нам стоит посетить. Наконец все нужные сведения собраны и мы отправляемся в горы. Нам предстоит проехать больше пятидесяти километров по очень трудной дороге, тянущейся по высохшему вади.

После двух часов езды мы увидели вдали, на вершине скалы, будто вырезанных из белого картона вооруженных всадников. Мы поняли, что цель близка.

Из прилепившихся к скалам домиков выходят берберы. Туристы и путешественники заглядывают сюда крайне редко, и лица обитателей селения полны любопытства. Впрочем, это любопытство носит оттенок сдержанной вежливости и какой-то настороженности.

Почти сразу подъезжают и другие жители, все на конях — верблюдов пастухи-берберы используют лишь для перевозки всевозможной клади. Конь же для них — свидетельство силы и богатства. Теперь, правда, кое у кого появились и велосипеды, но в глазах берберов их обладатели — люди несерьезные, кривляки. Настоящий мужчина, если он хочет сохранить независимость и уважение соплеменников, должен быть отличным наездником. Он должен доказать свою храбрость и ловкость в конных состязаниях.

Эти поистине фантастические вооруженные «схватки» своими истоками восходят к временам борьбы за колодцы, когда в поединках между самыми сильными воинами от каждого кочевого племени решалось, кому же пить драгоценную влагу. Одно из таких испытаний мужества и ловкости нам удалось увидеть через несколько дней после приезда в деревню.

...В узком, зажатом между скалами вади воткнуты в песок копья участников состязания. На копьях — разноцветные ленточки.

Нам, как почетным гостям, объяснения дает сам мудир — старейшина племени. Прежде всего мы просим его рассказать, как выглядела раньше эта вооруженная «феерия», но старик, пообещав ответить на все наши вопросы позднее, кивком головы приглашает нас последовать за ним через шумную толпу мужчин и женщин, приехавших из окрестных горных селений, и посмотреть сначала на поединок ловких и храбрых.

Обычно состязания начинаются под вечер. Это лучшие часы — жара уже спала, ни ветра, ни пыли. Тень от берега вади начинает скрадывать очертания людей и животных.

Мудир твердо и отчетливо говорит что-то участникам. Мы догадываемся, что он приказывает соперникам соблюдать правила «феерии»; по тону его слов нетрудно понять, что это обращение — само по себе своеобразный ритуал.

Закончив «наказ», мудир вернулся к нам.
— Раньше, — говорит он, — каждый, и всадник и погребенный, рисковал в этом поединке жизнью.

Мы не поняли, что это за «погребенные», но решили пока не прерывать рассказа.
— Теперь рискуют только всадники, но они умеют избежать опасности.

Мудир на минуту умолк и повелительным жестом велел зрителям очистить русло вади. На песчаной дорожке остались только две «команды» вооруженных всадников — по десять человек. Соперники расположились по обоим краям почти километрового коридора, образованного толпой любопытных. Пока самые предусмотрительные из всадников еще раз проверяют оружие, мудир продолжает свой рассказ.

Жители Сахары, кочевники-бедуины, смотрят свысока на неказистые двухколесные «новинки».

— Так вот, прежде этот праздник был испытанием не на жизнь, а на смерть. Каждый всадник стремительно мчался к цепочке людей, закопанных по горло в землю, — настоящим живым мишеням. На всем скаку подлетал он к погребенным и метал копье. Самым ловким считался тот, кому удавалось всадить копье в песок совсем рядом с погребенным.

— По-моему, бедняга погребенный проявлял куда больше храбрости, чем всадник, — заметил я.

— Это верно, но соревнующиеся тут же менялись ролями: погребенный садился на коня, а всадника по горло зарывали в песок.

У меня много других вопросов, но всадники уже приготовились — каждый пригнулся к гриве коня. У самых опытных и ловких в правой руке — копье, в левой — заряженное ружье.

Игра заключается в том, что обе группы всадников мчатся навстречу друг другу, на какой-то миг скрещивают копья, а затем дружно палят в воздух.

Мудир взмахивает рукой, и стоящий рядом воин стреляет вверх. Это сигнал к началу игры. Толпа замирает.
Всадники пускают коней в галоп. Низкое солнце пронизывает золотистым светом облако пыли, поднятое их копытами. Напряжение нарастает с каждой секундой; всадник рискует не только сам изувечиться, но и покалечить своего противника. И все это делается ради того, чтобы напомнить людям о временах, когда каждый настоящий бербер готов был пожертвовать жизнью в интересах племени. И хотя сейчас я наблюдаю всего-навсего за игрой, в моем воображении это конное ристалище представляется смертельным поединком всадников и погребенных. Мне ясно видится, как мчатся галопом всадники к живым мишеням, как вонзаются брошенные меткой рукой копья у самых голов погребенных.

Но тут рев толпы заглушается грохотом выстрелов — и это уже не видение, а реальность. Яростно сверкнули скрещенные копья, прогремели выстрелы — и вот уже всадники на полном скаку осадили коней. Стоящий рядом с нами мудир довольно улыбается — праздник удался на славу.

В былые времена старейшина племени бежал к живым мишеням и, если никто из них не был убит или ранен, радостно воздевал руки к небу. Потом начинался обход погребенных, а толпа и всадники затаив дыхание ждали решения мудира. Наконец он вскидывал то копье, которое вонзилось ближе всего к голове живой мишени, и все по цвету ленточки сразу узнавали победителя. Наградой всаднику были восторженные крики толпы. Все признавали ловкость и меткость всадника, но точно такое же одобрение вызывало и мужество погребенного, совсем рядом с которым вонзилось в песок копье.

А теперь? Теперь здесь нет победителей и побежденных. В наши дни «феерия» стала общим праздником, в нем каждый юноша бербер может показать свое мужество и высший класс джигитовки...

Даже на фоне бескрайних просторов Средиземного моря «корабль пустыни» выглядит внушительно и импозантно.

Мы сидим на деревянной приступка у дверей отведенного нам дома и неторопливо беседуем с мудиром. Тем временем двое наших переводчиков вручают награду (мешочек соли) каждому из участников состязания. Мы специально купили соль в Гафсе — здесь, в глубинных районах Туниса, она считается ценным подарком.

Мудир снова вернулся к рассказу о тех временах, когда состязание велось за право пользования источником или колодцем.

— Вы и сами знаете, что такое борьба за воду в пустыне: это вечный страх мести, глухая вражда, кровавые схватки. И вот, чтобы избежать этого, каждое племя выбирало двух храбрецов, готовых в конных состязаниях рисковать собой ради победы. Ведь на карту ставилось благополучие и жизнь целого племени — тут никакая опасность не казалась слишком большой. Племя, которое представляли двое победителей, немедля получало право самым первым поить животных и запасаться водой. Другими словами, племени не грозила опасность найти источник уже сухим или грязным...

Когда мудир закончил свой рассказ, наступила ночь. Гостеприимный хозяин самолично отвел нас на ночлег в дом, похожий на большой куб, обмазанный белой известью, сам зажег керосиновую лампу. Внутри дома — ровным счетом ничего. Пришлось нам постелить на пол одеяла и, поеживаясь от холода, ждать, пока наступит утро.

На рассвете нас поднял все тот же заботливый мудир и угостил кофе. Он что-то говорил на берберском диалекте, не сообразив, видно, спросонок, что мы его не понимаем. А может быть, эти слова на чужом, непонятном для нас языке были магической формулой, волшебным заклинанием и пожеланием счастливого путешествия?

Солнце уже стояло высоко в небе, когда, раздав все подарки и попрощавшись, мы, наконец, тронулись в путь. В последний раз мы взглянули на вади, где вчера происходило конное состязание.

В этот момент внезапные гудки машин нарушили утреннюю тишину. Из домов выскакивали старики, женщины, дети, пастухи, воины — все мчались к скале на краю вади.

У этой скалы пролегает дорога из Сфакса в Гафсу. Сейчас ее вид был весьма необычен: по ней мчался шумный караван велосипедистов. Около ста спортсменов, участвовавших в велогонке по Тунису, неслись что было сил, не страшась убийственной жары. Впереди и сзади каравана ехали автомобили и мотоциклы. Гонщики в яростной борьбе оспаривали победу на этапе, и толпа болельщиков отчаянно аплодировала им со скалы. Похоже, зрители переживали не меньше, чем во время вчерашних конных игрищ.

Уже после первых встреч в Африке во мне окрепло убеждение, что все совершенные нами открытия объясняются совсем не тем, что мы, кочуя из селения в селение, преодолели десятки и сотни километров. Главное — мы путешествовали во времени, уносясь то назад, то вперед на несколько веков, а подчас и тысячелетий. В этом и заключается своеобразие экспедиций по Северной Африке, проходящих в медленной, незаметной смене дней, таких непохожих и одновременно монотонных.

Знаменитые горфас Меденины. Веками они служили убежищем и складами продовольствия для кочевников-бедуинов.

Хлеб и оливковое масло троглодитов

На рассвете, по мере того как солнце растет на горизонте, все четче обозначается извилистая красноватая линия горного массива. Джебель-Матмата — новая цель нашего путешествия.

Ближе к полудню мы подъехали к каменным домам города Кебили и, прежде чем углубиться в горный массив Джебель, осмотрели местные зернохранилища — знаменитые горфас, очень похожие на каменные пчелиные соты. Мы знали, что власти приняли решение о постепенном уничтожении горфас.

Так оно в самом деле и оказалось: бульдозеры уже разрушили самые красивые и большие — в шесть этажей — зернохранилища. Уцелели лишь трехэтажные горфас. Мы сделали несколько снимков: одни кочевники удивленно стоят у деревянных дверей зернохранилищ, не понимая, зачем власти с такой поспешностью их разрушают; другие — по привычке пересчитывают мешки с зерном и шкуры, которые они оставили здесь на время своих странствий. Потом они обменяют эти товары или продадут.

...Горы становятся все ближе и кажутся горбами огромного каменного чудовища. Дорога петляет между остроконечными скалами, лишь изредка нам попадаются крохотные пальмовые рощицы да одинокие оливковые деревья. Самое крупное селение в Джебеле — Туйян. Оно расположено в глубине долины, подступающей вплотную к пустыне. Дома Туйяна в отличие от других селений на юге Туниса не белые, а коричневые, как сами камни горного массива. Поэтому в вечерней полутьме Туйян в первый момент показался нам скоплением скал. Мы заночевали в здании школы. Утром нас ждало трудное восхождение.

Целых два часа мы поднимались в горы, когда наш проводник сказал: «Ну, вот и добрались». Мы прямо-таки остолбенели: «А где же дома, люди, животные?» Проводник только молча ухмылялся.

На верный след нас навел собачий лай. Ориентируясь по нему, мы отыскали, наконец, среди скал вход в пещеры троглодитов. Только через эту единственную дверь, проделанную в скале, можно попасть в дома троглодитов.

После сложных переговоров, дав женщинам время спрятаться, хозяева разрешили нам войти и осмотреть несколько пещер. Впрочем, не прошло и часа, как мы стали друзьями. Постепенно перед нами открылись все двери, исключая, понятно, те, за которыми надежно заперты молодые девушки. Одна из таких деревянных дверей — видно, очень старая, — потрескалась от времени: через ее щели мы увидели черные смеющиеся глаза, с любопытством разглядывавшие нас. Но только глаза, потому что девушек вам не покажут, даже если вы привезете строгий приказ хоть от самого президента страны.

внутри все дома построены по одним строгим законам архитектуры. Из входной пещеры нужно пройти по соединительному коридору во двор. Он похож скорее на довольно глубокий квадратный колодец. Со дна этого двора-колодца где-то очень высоко виднеется квадрат неба. Со всех сторон во двор смотрят прорубленные в скалах двери. Сами жилища иногда расположены одно над другим, иногда — на одном уровне. Повсюду царит абсолютная чистота, небогатая утварь — кастрюли, тарелки, бидоны — разложена в строжайшем порядке. Отдельно в пещерах-складах сложены съестные припасы: зерно, финики и оливковое масло — основная еда жителей пещер. Пресс для дробления оливок, один на несколько семей, установлен в самой глубине специально вырубленной пещеры. Слепой осел тащит по кругу каток, и под тяжестью отполированного гранитного камня оливки превращаются в зеленоватую массу, из которой выжимают чистейшее масло.

Перед отъездом мы попросили гостеприимных хозяев полить этим пахучим маслом кусок хлеба. Он показался нам необычайно вкусным.

Когда часами едешь по пустыне, трудно отделаться от чувства одиночества. Но стоит увидеть растущий у дороги куст колючего кустарника, как сразу понимаешь — мир, окружающий тебя, живет...

Жестокая западня

Наши машины часами несутся по глубокой дороге, которую время от времени пересекают вади, — еще одно свидетельство той эпохи, когда пустыни были цветущими и плодородными. Теперь эти вади — лишь мрачное напоминание об исчезнувшем драгоценном сокровище — свежей и чистой воде некогда бурных и неукротимых рек. Ночью в вади останавливаются на ночлег кочевники, укрываясь от буйства холодных ветров.

Мы видели, как на рассвете снимался лагерь кочевников. Свертывались палатки и грузились на верблюдов, вылезали из надежных укрытий женщины и дети, и караван трогался в путь на поиски нового пастбища.

Конечно, подумалось мне тогда, вади — весьма надежное убежище, но одновременно и коварная западня. Иной раз нежданно-негаданно собираются грозовые облака и обрушиваются на землю ливнем. Земля за долгие месяцы засухи становится почти водонепроницаемой, и потому вся влага стекает в глубокие вади, которые на короткие часы вновь превращаются в русла бушующих рек.

Большая мутная волна несется вниз по глубокому ложу.

Остановить ее могут лишь палящие лучи солнца, но, прежде чем оно взойдет, бурный поток успевает пробежать десятки километров. Если такая волна внезапно обрушивается на раскинувшийся лагерь кочевников, она сносит палатки и затопляет все вокруг, не оставляя людям ни малейшего шанса на спасение.

Это покажется странным, но в Сахаре и полупустынных районах от таких наводнений погибает куда больше людей, чем от жажды. С 1951 по 1961 год в алжирской и тунисской Сахаре погибло от наводнений три тысячи человек.

У меня самого с вади связано одно не слишком приятное воспоминание.
В 1956 году мы с моим другом Бруно, итальянским консулом в Тунисе, путешествовали по югу Сахары. Подъезжая к вади, мы увидели, что вдалеке, на горизонте разразилась буря и вода с бешеной скоростью несется вниз. Все же я решил, что мы успеем пересечь вади. Но в самый разгар переправы вода стала заливать не только колеса, но и капот машины. Еще немного — и мотор чихнул раз-другой и заглох. Мой приятель, как и подобает истинному дипломату, сохранил полнейшую невозмутимость.

Шестиэтажные зернохранилища, напоминающие своим видом огромные пчелиные соты, были разрушены по приказу властей Туниса — они оказались уже слишком ветхи и опасны для дальнейшего использования. Однако и поныне в оставшихся трехэтажных горфас кочевники хранят мешки с зерном.

— Придется нам подождать, пока вода спадет, — буркнул он. — В Сахаре это дело нескольких минут.
С этими словами он вытащил газету и погрузился в чтение. Нашу машину, однако, продолжало заливать. Вода уже начала подниматься в кабину.
— Конечно, мы в Сахаре,— сказал я моему другу, углубившемуся в чтение, — но этот дождь, похоже, зарядил надолго и пора искать спасения; не то поток опрокинет машину.

Счастье еще, что берег был недалеко. Мы открыли дверцу и вылезли. Вода доходила нам до колен. Ценою огромных усилий нам удалось выкатить машину на сухое место. В тот раз уровень воды меньше чем за час поднялся на метр, и нас вместе с машиной наверняка бы затопило. Наконец натиск воды ослабел, и солнце постепенно осушило вади. Длился этот «всемирный потоп» всего несколько утренних часов.

Товарищи по теперешнему путешествию, послушав мои рассказы, стали глядеть на вади, по которому мы двигались, как на потенциальную западню. Они с тревогой смотрели в небо, ища признаков надвигающейся бури. И, хотя бурей и не пахло, успокоились, лишь выехав на асфальтированную автостраду.

Снова набежала полуденная жара, и мы, чтобы уменьшить нагрузку на мотор и шины, сбавили скорость. Каждый думал о своем. Часами мы ехали вот так, в полнейшей тишине, и смотрели на унылый пейзаж. В нем — вся история рождения пустыни, жизни, гибели — история, известная прежде лишь из книг. Теперь она представала перед нами во всей своей трагической реальности.

Когда вы едете по пустыне, то словно несетесь куда-то в пустоте, и вам трудно отделаться от чувства отчаянного одиночества. Но вот вы останавливаетесь на минуту, видите у дороги куст колючего кустарника или розоватый камень и сразу понимаете, что мир вокруг вас живет и, несмотря на то, что внешне он кажется неподвижным, мертвым, борется за то, чтобы уцелеть, чтобы не исчезнуть навсегда.

Листья у здешних деревьев тонкие, маленькие, а тысячи острых колючек отпугивают голодных коз, способных поесть все зеленые побеги. Впрочем, не только растения научились бороться с пустыней. В гористых районах Сахары, в Фада, например, я сам видел, как обороняются скалы.

Днем эти скалы беспощадно атакует палящее солнце, а ночью они сжимаются от наступающей прохлады. Скалы трескаются и постепенно разрушаются. Они давно бы превратились в пыль, если б не нашли своеобразное оружие защиты. Почти все они покрыты красноватой окисью, которая медленно, словно пот из пор человека, вытекает из трещин. Этот «загар пустыни» прикрыл скалы крепким слоем, который удерживает колебания дневной и ночной температур в определенных пределах.

И еще: здесь, в пустыне, начинаешь понимать всю ценность стакана воды или крохотной полоски тени. От этих ничтожных, казалось бы, вещей зависит само ваше существование.

Пещерные поселения бедуинов — печальное наследие колониальных времен.

Тобол — музыка дюн

Сложив в кучу несколько тряпок, пропитанных бензином, и планки от ящика из-под фруктов, мы разожгли небольшой костер, чтобы хоть как-то согреться. Уже ночь, дует ветер, и в «джипе» руки стынут от одного прикосновения к холодному рулю.

— Самое время, чтобы слушать Тобол, — говорит наш шофер, — Тобол — это барабаны эрга музыка дюн, — объясняет он. — Надо только подождать несколько минут, чтобы из ушей ушел монотонный гул автомобиля.

Нужно немного подождать. Нужно привыкнуть к тишине и почувствовать ее физически. Только тогда можно услышать музыку Тобола. Это совсем нелегко, иной раз в ушах долго еще стоит гул автомобильного мотора.

Когда погас огонь, нам показалось, что в полной тьме и тишине мы слышали лишь звуки пустыни. Мы сошли с дороги и, осторожно ступая по плотному, крепкому песку, стали взбираться на дюну. Мы ложимся, прижимаемся ухом к песку и ждем, когда до нас доберется эхо Тобола.

На вершине песчаной дюны ветер колышет миллиарды песчинок. Они улетают далеко-далеко, осыпаются, ни на миг не прекращая этого «вечного движения». И внутри дюны масса песка все время перемещается, словно ищет устойчивого положения.

И вот, прильнув к песку, мы улавливаем таинственные шорохи. Дюны, словно огромные фисгармонии, повторяют и множат звуки, производимые движущимся и падающим песком. В полнейшей тишине слышны ритмичные сильные удары. Это гремит Тобол, гремят барабаны пустыни. Конечно, эти звуки можно сравнить и с песней, во всяком случае, они подчиняются строгим законам ритма.

Перевел с итальянского Л. Вершинин

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: берберы
Просмотров: 5158