Меня всегда согревал холод Эстонии

01 ноября 1989 года, 00:00

На Рухну теперь не вспоминали об урагане. О прежней жизни, когда здесь, на острове, был В рыболовецкий колхоз, тоже не вспоминали. Не говорили больше, как всем островом ждали рыбаков, по дуновению ветра, по шуму в верхушках сосен могли знать о состоянии моря, знать, что приближающаяся непогода погонит мужиков домой, на остров, и вечером они опять соберутся в клубе за бильярдным столом с женами, детьми; поставят на деревянные лавки кружки с пивом — со своим островным пивом; придет и коренной рухнуский швед Александр Норман, который давно уже не выходит в море, возьмет в руки кий и, если повезет ему, выиграет партию, собьет фуражку со лба и начнет рассказывать о невзгодах своей жизни, да так, что животы заболят от смеха, слезами обольются от колик все, и даже собаки, путавшиеся под ногами.

Мне довелось застать на Рухну то время, когда рыбаки еще собирались вместе у пирса — клуба не стало, он сгорел,— шумно рассуждали о недавней жизни, вспоминали председателя колхоза Теодора Ауса, при котором жизнь забурлила на острове, как ходили всем флотом в гости на Кихну — рухнуские мужики нередко жен привозили с Кихну и Сааремаа, но больше с Кихну, потому-то больше любили ходить на Кихну, да и остров он был не такой огромный, как Сааремаа, всяк был на виду... Тогда еще нет-нет да и вспоминали про ураган.

Ураган налетел на остров поздней осенью, в самую для Балтики неспокойную пору. Говорили, даже старики не помнили такого. Лесу повалило много. Рассказывали, что особенно больно было смотреть на мачтовые сосны в северо-восточной части острова... Картофельное поле выглядело так, будто за ночь перепахали его, окатили водой, и картошка, вывороченная с корнями, лежала на поверхности. Люди утром не узнавали свои дворы: все было повалено, раскидано по острову. Потом еще долго люди находили свои вещи далеко от дома в лесу. Унесло крышу у Хейно Ветика, живущего прямо у дороги в центре деревни. Он сам мне рассказывал: полил ливень, он накрыл мать плащ-палаткой, но плащ-палатку тоже унес ветер. Тогда-то на следующий день Хейно и согласился принять маяк у старого маячника и переселиться в казенную усадьбу.

Нет. На Рухну тогда еще помнили, как в тот день шумели сосны, да так, будто море обрушило на остров все свои воды. Помнили странный, какой-то остервенелый гул, который заполнял дворы, ломился в окна, колотился в стены домов...

Кажется, подробности этой беды я слышал от Салева Кальюлаида, рыбака с хорошим крестьянским двором. Скорее всего от него, потому как меня тогда поселили по соседству с его двором, в доме, который эстонцы называли «Выырастемайя», что дословно значит — «Дом чужих». Вечерами я часто заходил к Салеву на огонек. Так вот он рассказывал, как вдруг заскулили все собаки острова.

Встал, подошел ночью к двери — не поддается, прижата снаружи ветром... От града и ветра то там, то здесь слышался звон разбитых стекол, молнии следовали друг за другом, а деревья, мечущиеся из стороны в сторону, были похожи, говорил Салев, на испуганное стадо...

В ту ночь рыбаки потеряли три судна. Одно утонуло прямо в бухте, а два в одной связке сорвало и унесло через мол в море. Одно судно потом нашли у берегов Латвии, другое, видимо, тоже утонуло.

Говорили, что даже потом, когда утром шторм утих, деревянный причал с привязанными на швартовах рыбацкими судами ходил на тяжелой зыби, как ремень...

Никто тогда на острове не думал, что пройдет немногим более года и после урагана к ним придет новая беда. И, вспоминая о ней, люди будут говорить: «Она пришла вскоре после урагана».

Так получилось, что вдруг ни с того ни с сего рыболовецкий колхоз передали на материк. Его слили с «Пярну-калур». На острове оставили лишь отделение колхоза, то есть две лодки для небольшой бригады.

Случилось это, как ни странно, именно тогда, когда колхоз собирался купить себе океанский траулер, чтобы ходить наконец на промысел в Атлантику...

Итак, ушел в Пярну флот, ушли рыбаки, за ними потянулись их семьи, соседи, те и другие, кому стало скучно и одиноко.

Люди потом говорили, что эта беда была куда большая, чем та, которую принес ураган.

К тому времени, когда я еще раз приехал на острова, на Рухну из двухсот пятидесяти человек оставалось всего шестьдесят. Это были рыбаки, распрощавшиеся с колхозом и не оставившие свои хозяйства, родители или родственники ушедших рыбаков, сохранявшие прежний уклад жизни, или такие, как Салев Кальюлаид, состоящие в бригаде рыбаков; больше старики и старухи. Оставалась и семья единственного шведа Александра Нормана, сын которого Эндель Норман был тогда председателем сельсовета.

После Сааремаа и Хийумаа Рухну показался мне таким уютным и маленьким — за день я исходил его вдоль и поперек,— что, кроме удивительной, доселе не испытанной уединенности, я ничего более не чувствовал. Кажется, (никаких нарушений человеческой среды. Ничто ушедшее не тяготило. Осень робко кружила над островом и никак не могла ощутимо тронуть желтизной дворы и лес. Над островом, казалось, клубились и таяли запахи горьковатых дымов можжевельника, ольхи, запахи копчений, скотных дворов. Со всех сторон на остров обрушивалось море, шум его сливался с шумом ветра в верхушках сосен... Лес начинался сразу же за буйными фруктовыми деревьями, а кончался у самого моря, у песков кряжистыми, задубевшими от ветра стволами сосен. И только на западном берегу острова лес редел и сменялся полем высоких трав и можжевельника. Обилие брусники не позволяло сделать и шагу за тропинку или дорогу в лесу. Здесь, на острове, все росло как росло. Все привносилось самой природой. И, казалось, рука человека к ней не притрагивалась до тех пор, пока на остров не обрушился ураган.

Жизнь на острове текла медленно, ровно, кажется, по законам какой-то иной планеты. В школе всего три ученика, один из которых сын Салева, шесть учителей, один из которых почтмейстер, он вел уроки русского и английского языков... По утрам островитяне гнали на пастбище скот, и председатель сельсовета тоже гнал своих коров со всеми вместе. Вместе с остальными встречал их, привечал.

Помню, он вручил мне корзину, показал, где картофельное поле, и сказал, чтобы сам себе копал картошку, а молоко и хлеб дадут в любом дворе. Хлеб тогда пекли островитяне сами. Муку брали мешками у веселой Мери, хозяйки островного сельмага. Ее называли веселой оттого, что в одиночестве была грустна, а на людях — щедра, разговорчива и остра на язык.

Остров был так прекрасен, что легко скрывал от постороннего свои невзгоды и проблемы. И если бы не приход баржи из Пярну за скотом, мне бы, наверное, так и не удалось увидеть всех жителей острова вместе.

В тот день с утра на острове все оживилось, закрутилось, пришло в движение. Одних коров гнали на пастбище, других ловили и загоняли обратно во дворы. Заскрипели калитки, собирались в дорогу даже старики и старушки, которые давно уже дальше своих заборов не ступали. Деревня пустела... Люди тянулись за тракторами и прицепами по грунтовой дороге, разрезающей на две половины остров и лес, шли целыми семьями...

На пирсе, у борта баржи, высоко на кране сидел Салев. Стрела крана висела над большими колхозными весами, около которых стоял пришедший с баржей здоровенный человек в белом халате. К нему и выстраивалась длинная очередь со скотом. Человек в халате осматривал животное, определял сортность, что-то записывал в тетрадку, потом брал пистолет, похожий на ракетницу, вставлял в него пластмассовый пистончик с номером и влеплял отметку в ухо перепуганного животного, которого тут же заводили в деревянную беседку на весах, взвешивали, и кран подымал его и опускал в трюм баржи...

На этой барже я и возвращался с острова на материк.
Случилось так, что примерно спустя полгода после моей поездки на острова с Рухну в редакцию «Вокруг света» пришло письмо на мое имя. Письмо содержало тысячи извинений за беспокойство и сводилось к тому, что отделение рыболовецкого колхоза на острове закрыли, лодки забрали и островитянину запретили выходить в море за рыбой даже на своей собственной лодке, что власти не хотят ремонтировать причал, разбитый штормом, ссылаются на его ненужность отныне... У острова теперь ловят рыбу латыши, ловят рыбу свои из Пярну, говорилось в письме, а рухнусцы вынуждены от стыда прятаться и наблюдать за ними украдкой из-за деревьев...

Ничего неожиданного в письме, в смысле самой проблемы рыбаков, для меня не было. Человек, который по профессии не был рыбаком, не имел права выходить в море. И это я знал хорошо. Особенно, если он жил на северном побережье или в Западной Эстонии на островах, где всюду была пограничная зона. А то, что человек, живущий у моря, веками сам себе добывал рыбу, имел свободный доступ к морю, тогда вслух не произносилось...

Если бы я сам не выходил в море с рыбаками Латвии и Эстонии, не имел бы, наверное, представления, чего это стоит — включить имя человека, не колхозника, в судовую роль, даже при том, что у этого «постороннего» — полный комплект документов с семью печатями...

Не помню уже, кто из островитян рассказывал мне анекдотический случай то ли о жителе острова Вормси, то ли Муху... Человек попросился в море, сказал, хочет выловить рыбу, а ему говорят: ну зачем, слушай, тебе выходить в море, ты лучше купи в магазине консервы, сделанные на Камчатке или Сахалине.

На островах от стариков приходилось слышать и такое суждение: раньше человек, живший посреди моря, куда хотел, туда и ходил. Море делало его свободным. Но потом оно же закрыло ему доступ к остальному миру.

Конечно же, надо было знать эстонцев, чтобы понять степень отчаяния, толкнувшее их написать мне.

Не скрою, письмо рухнусцев ввергло меня тогда в некоторую растерянность. Неясно было, ждут ли от меня помощи? Тем более что я не забыл, как на острове боялись чужого вмешательства в свои дела. Поначалу старики разглядывали меня как диковинку. В глазах у них стоял немой вопрос: каким же образом этот человек забрел к ним на остров? Это потом, когда они обнаружили, что я могу объясняться с ними по-эстонски, стали недвусмысленно намекать мне, что не хотели бы привлекать к себе внимания Большой земли. Они, как мне казалось, скрывали от сторонних свои проблемы: а вдруг кто-то, желая им помочь, навредит, расшумится на весь белый свет об их острове, о котором, как они считали, дальше Пярну никто представления не имеет.

Я разглядывал колонку подписей под письмом и пытался угадать, кому они принадлежат и кто это мог вспомнить обо мне. Салев Кальюлаид? Он человек сам по себе, из тех, кто никого в свои дела не вмешивает. Эндель Норман? Начальство. Сам бы и написал куда следует. И смотритель маяка Хейно Ветик отпадал, он в подчинении другого ведомства... Одна подпись вроде бы была похожа на Сутт. Но Суттов на острове было множество. Разве что Эйно Сутт, один из оставшихся на острове рыбаков. Он работал диспетчером на травяном аэродроме, и я, бродя по острову, иногда сворачивал к нему в конторку, чтобы справиться о самолете. Кстати, он и посоветовал мне отправиться в Пярну на барже.

Сутту я и написал. Спросил, могу ли действовать по своему усмотрению, и вскоре получил ответ: «Мы очень довольны тем, что вы еще помните наш прекрасный остров и готовы оказать нам помощь...»

Пожалуй, я великолепно понимал всю нелепость даже попытки что-то делать и все же решился: снял две копии первого письма и, снабдив их редакционной сопроводиловкой, отправил один пакет в Верховный Совет СССР, другой — в Верховный Совет Эстонской ССР.

И стал ждать.

Нужно ли говорить, что эти дни, о которых идет речь, потом оказались днями застойных лет, и мне предстояло еще горько усмехнуться своей, мягко говоря, самонадеянности... Но тогда, после долгой неизвестности — ни одной весточки с острова я не получил,— до меня вдруг начали доходить слухи: еще десять семей оставили Рухну, еще столько-то хозяйств обречено на запустение, достроил и продал, свой дом такой-то рыбак...

Бывая в Таллинне, я получал очередную порцию весьма неутешительной информации. Подтверждались и слухи, которые, в разное время по-разному доходили до меня: похоронили последнего коренного жителя острова Александра Нормана, и веселой Мери, хозяйки островной лавки, тоже не стало. Лавка закрыта, и ее не собираются открывать, да и «аннушки» чаще летают на остров, чтобы забирать людей, уезжающих на материк.

Казалось, чего бы стоило мне съездить в Пярну, сесть на Ан-2 и через каких-нибудь тридцать минут быть на острове. Но что-то меня удерживало.

Десять лет я собирался на Рухну и каждую осень откладывал свою поездку на следующую осень, пока не узнал, что на Рухну пришло какое-то оживление. Рухну, как и в старину, отныне принадлежит Сааремаа, и пярнуский берег, который был на несколько километров ближе к острову, передал свои заботы о рухнусцах рыболовецкому колхозу «Саарё-Калур» и отделу малых островов при Сааремааском райисполкоме; на Рухну открыли кирку, спустя 44 года. Слышал, что пришли какие-то новые люди. И еще, что теперь надо до острова добираться не через Пярну, как прежде, а с Сааремаа:
Историю, после которой на Рухну больше не летали «аннушки», я услышал на небольшом курессаарском аэродроме от нового председателя Рухнуского сельсовета Калью Рандма.

В отделе малых островов меня связали с ним по телефону; он собирался с Рухну на Сааремаа на вертолете, обратным рейсом которого должен был лететь и я. И вот через час с лишним мы уже встретились с ним.

Рослый, полнеющий, респектабельного городского облика человек спокойно оглядел комнату ожидания и из четырех пассажиров легко выделил меня.

— Тере,— сказал он всем, а мне протянул руку и увлек за собой.
На улице Рандма, как и всякий светский человек, начал знакомство с отвлеченной темы.
— Скажу вам, почему саммолетт не летаает на Рухну,— заговорил он.

Я не берусь передать в точности его своеобразный рассказ, нюансы и обороты, присущие островному юмору, скорее мой пересказ можно будет сравнить со старанием человека, пытающегося одним пальцем, воспроизвести на рояле тему сложной фортепианной вещи.

Словом, председатель островного сельсовета во сне увидел собственную жену. Она на него смотрела сверху, с самого потолка, в образе Богоматери, и он понял, что во цвете лет должен умирать. Стало жалко себя, и от этой жалости он проснулся. Повернулся — жена рядом. Снова уснул. А утром предложил ей прогуляться в порт и встретить военную баржу, шедшую со стройматериалами для острова. Когда они пришли, баржа делала какие-то маневры, офицеры заводили капроновые концы за мол, и Рандма бросился помогать им. В какой-то ситуации лопнул натянутый конец, и удар свалил его. Очнулся он в больнице с рассеченным плечом и сломанной ключицей... И снова в наваждении явилась к нему жена...

Оперировали председателя, вставили в плечо металлический болт, а через две недели он вернулся на остров, сел на мотоцикл и, почувствовав, что болт дергается в теле, поехал на Сааремаа показаться врачу. Врач связался с Таллинном, с больницей, где оперировали Рандму, а там говорят: «Нет, болт, что в теле председателя, нами куплен на валюту, и потому посылайте больного к нам».

В Таллинне ему снова разрезали плечо под местным наркозом, и он почувствовал, как отверткой ввинчивают болт, и слышал разговор женщин в белых халатах: все думают, мы хорошо зарабатываем, а пойдешь в магазин...

Потом ему выдали справку для прохождения осмотра в аэропорту, справку о том, что у него в теле металл.

Это было в июле, а в октябре он на Ан-2 собрался лететь из Курессааре на Рухну. Из-за частых снежных зарядов трижды садились в самолет и трижды высаживались. Оставалось десять минут светлого времени, и наконец дали «добро». Взлетели без нагрева мотора, поднялись, и вдруг мотор заглох, самолет стал заваливаться и падать. Смотрит председатель — земля быстро приближается, не ушел вспомнить Бога, как самолет рухнул на землю. Заклинило дверцу, кто-то дергает ее, «поломаешь самолет»,— кричит Рандма. Подъехала «скорая», и его с еще одним пассажиром отвезли в больницу. Лежат они — у председателя сломано ребро, у второго еще что-то, лежат и слышат, как по радио передают об аварии «аннушки» и что двоим оказали первую помощь.

— По гороскопу я кабан,— говорил Рандма.— А 1988 год для кабана очень плохой. Моя дочка занимается немного астрологией, она сказала мне: «Если вы мелкий начальник, то до конца года не выставляйте свою шкуру на рынок...»

Конечно же, Рандма таким образом недвусмысленно намекал мне — не все в жизни просто, и дал понять, что особенно непросто разобраться в ней на островах...

Ан-2 действительно падал и после перестал летать на Рухну — об этом я слышал в Таллинне,— но никому не приходило в голову, что этот случай мог быть связан с председателем Рухнуского сельсовета... И то, как мы встретились с Калью Рандмой на курессаарском аэродроме, лишний раз подтверждало, что в цепи случайностей есть своя закономерность.

Пожалуй, полет над морем на небольшой высоте ни с чем не сравним. Ты ни от чего не закрыт, и тебе все открыто. Вдвойне ни с чем не сравним, если вдруг под маленьким вертолетом появляется остров твоих друзей. Вот как сейчас появился Абрука, лесистая земля с тропинками, дворами, часовней и со своим причалом... Это родина братьев Тууликов, Юло и Юри, писателей и моих друзей— конечно, по нашим меркам: мы часто с легкостью называем друзьями тех, с кем нам легко и приятно в общении.

Помню, с какой жадностью я слушал Юло, коренного островитянина, который знал по церковным записям свою родословную с 1532 года, с тех самых времен, когда у людей еще фамилий не было. Братья-близнецы родились в 1940-м на этом острове площадью десять квадратных километров. Отец Юло и Юри работал учителем и был уважаемым человеком. И жизнь здесь, как и на остальных эстонских островах, была полнокровной. Юло не без гордости говорил, что ему с братом повезло — они родились на таком маленьком, очень красивом острове, где жили одни рыбаки...

Надо сказать, что своим знакомством с братьями Тууликами я обязан Рухну.

Тогда, десять лет назад, перед первым своим посещением острова Рухну, я прочитал книгу Юри «Заморское дело», вышедшую в то время в Москве на русском языке. Повести, написанные на местном диалекте, даже в переводе говорили, что на островах живет удивительный народ и что чувство юмора — это первый признак нормальности человека. Такое свойство островитяне смогли пронести через века, передать его по наследству тому, кому суждено добывать себе пищу в море. Во время шторма или непогоды человек может ошибиться только один раз, у него одна-единственная возможность — среагировать моментально. А это дано тому, как говорят островитяне, кто с юмором на «ты».

Возможно, в первую очередь «Абрукаским историям» Юри Туулика я обязан своей привязанностью к тем рухнусцам, с которыми я тогда, десять лет назад, быстро нашел общий язык, испытывал удивительное спокойствие, какую-то скромную, может, Тихую независимость рядом с этими простыми, истинно вежливыми, а не просто учтивыми людьми острова...

Передо мной лежал архипелаг — Сааремаа с вытянувшимся к югу полуостровом Сырве, правее, через пролив,— Муху, за ними на севере невидимые глазу — Хийумаа, Вормси, множество малюсеньких островов, похожих сверху на отмели в море, и совсем близко к нам, к висящему над морем вертолету, Абрука.

Еще вчера в Таллинне мы с Юло Тууликом говорили об этих островах. Юло пригласил меня побеседовать за чашкой кофе. Сам островитянин, он хорошо знал: раз я собираюсь на острова, значит, нуждаюсь в разговоре.

Беседовали о разном. О времени, которое эстонцы называют «Ээсти аэг» — «Эстонское время», о более давних временах, когда примерно в середине прошлого века в Эстонии началось национальное возрождение, когда напечатали работы Крейцвальда, Фельмана, Лидии Койдула, и в 1869 году состоялся первый певческий праздник в Тарту... Но это возрождение, по словам Юло, практически не коснулось островов. И, наконец, самый большой разговор повелся у нас о более поздних, близких нам обоим пятидесятых, шестидесятых годах, когда здесь, на островах, бурлила рыбацкая жизнь. Начало этому времени было положено в 1955 году. Рыбаки тогда, вообще-то, здесь, на островах, в первый раз почувствовали, что такое настоящие деньги. Появились рыболовецкие колхозы, вода тогда в море была чистая, рыбы было много, и у рыбаков уловы были большие, да и платили хорошо.

Юло вспоминал, как на его маленьком Абруке рыбаки сперва купили себе мотоциклы, потом кое-кто и машину, потом телевизоры, холодильники... А денег оказалось в кармане еще больше. Стало нечего делать с деньгами. Мужики поумнее построили себе крепкие хутора, каменные дома...

Я и сам видел деревню Насва рядом с Курессаара. Бе называли самой богатой рыбацкой деревней в Эстонии. Такие деревни я встречал и в прибрежных колхозах и в Латвии, и в Эстонии, выходил с рыбаками в море, а потом, бывая у них дома, удивлялся их добротному крестьянскому хозяйству. Именно тогда, в шестидесятые годы, на островах и начали рыбаки крепко пить.

— Сильные, здоровые... они пили не от грусти, как мы, интеллигенты,— говорил Юло,— а от полноты жизни. Только вот когда начинался этот процесс, мы вовремя не заметили, не остановили.

— Что и говорить,— вторил я ему,— в те же годы, о которых вы говорите, Во Владивостоке, помню, приходили с промысла рыбаки, занимали весь ресторан «Золотой Рог» и сорили с трудом заработанными деньгами... Не знаю, пили ли они от полноты жизни или нет, но весь город знал: рыбаки гуляют.

— Кстати, как там у рыбаков обстоит дело с проблемой кадров? — спрашивал Юло.
— Не знаю,— отвечал я,— давно не был... Думаю, неважно.
— Вот у нас, скажем, рыбаков стало меньше. На Сааремаа,— потянул Юло какую-то еще неясную мне мысль,— пару лет назад местные власти приняли все-таки свои местные законы, по которым человек, живущий на острове в радиусе до трех километров от берега, может сам ловить себе рыбу, добывать пищу...

Я, не дослушав, тут же принялся вслух это решение примерять к Рухну: остров длиной километров шесть-семь, шириной — три, значит, все островитяне могут выходить в море...

— Нет! — сказал Юло.— Поздно... Представьте, пятилетний мальчишка живет на таких маленьких островах, как Рухну или Абрука, и с детства уже понимает, в какой ситуации он живет, знает, что ему нет свободного доступа в море... Так вот, из него не получится рыбак. Так же, как мы не вернем уже тех крестьян, которые оставили свое хозяйство лет пятнадцать назад...

Я знал, что Юло побывал всюду. Он бывал и на Канарских островах, и в Исландии, на всех островах Балтийского моря: на Готланде, Борнхольме, на маленьких шведских, не говоря уже о финских.

— Скажите, Юло,— спрашивал я,— а как обстоит с этой проблемой на островах ваших соседей?

— У них одна проблема. Как найти работу для молодых людей, чтобы они остались у себя дома, чтобы их не тянуло на материк, не манили огни больших городов...

И Юло принялся рассказывать, как на его глазах пустел его Абрука... Он помнил, когда остров жил нормальной жизнью, на нем было тогда сто десять человек. Потом, начиная где-то с 1975 года, народу становилось все меньше и меньше, и теперь живет всего тридцать шесть человек, и то больше старики. Детей не осталось, школу закрыли. Несколько лет даже своего фельдшера не было. Во время ледохода никакого сообщения в течение трех-четырех недель. Магазин сначала работал ежедневно, потом три раза в неделю, сейчас только один день и то в течение двух часов...

— Это уже ненормально для современного человека...— сокрушался Юло,— и продовольствие надо возить из районного центра. Получается, на острове живут полугорожане... Нет. Ни те и ни другие.

Да, но сегодня с Абрукой и, насколько мне известно, с Рухну прекрасная телефонная связь. Если верить слухам, в каждом доме телефон. И потом — Сааремааский райисполком выбил специально для малых островов вертолет, старается не обделить других и Абруку вниманием и в остальном... Но, как бы там ни было, все же прав Юло. Должно быть, грустно приезжать в отцовский дом и собственными глазами видеть, как тихо, пусть даже без всякой драмы, постепенно вымирает тот мир, который был для тебя самым важным на свете.

Похоже было — то, что случилось с Абрукой, случилось и с Рухну. Но разве что Абрука находился совсем рядом с Сааремаа, уютным городом Курессааре, богатыми рыбацкими деревнями, которые связаны между собой прекрасными шоссейными дорогами, такими, что всяк позавидовал бы на материке. Но главное, Абрука был рядом, перед глазами, в десяти-пятнадцати километрах от нормальной жизни, где теперь активно действует Народный фронт, где усердно работают «Зеленые»...

Нигде я так не чувствовал отдаленность Рухну, как здесь, над открытым морем, на высоте. С маленького вертолета, просвеченного насквозь поблескивающим светом, остров казался отшельником. Стоял в стороне от архипелага — с одной стороны, от Большого берега — с другой.

Сейчас самое время сосредоточиться на встрече с ним... Я тешу себя тем, что Рухну в море — сам по себе и, как одинокий человек, принимает всякого, кто этого захочет. Может приютить, а потом отпустить на все стороны и снова принять... Это уже другой вопрос, чем потом это для него оборачивается. Но тех, кто остается с ним, это печалит.

Кто-то сказал, что Рухну всегда был особенный. Рухну не какое-то там заколдованное место, где история повторяется. Скорее всего история здесь прервалась, и поэтому ее продолжение сложнее и необычнее, чем на других островах...

То, что до 1944 года на Рухну жили шведы, знают в Эстонии все. Но когда, в какие века они пришли сюда?

Предположительно еще в X веке на Рухну ходили охотники на тюленя — эстонцы, латыши. Не жили, а приходили на промысел. А шведы появились здесь позже, где-то в средние века. Более точно — в начале XIV века. Сохранилось письмо курляндского епископа Иоханнеса, датированное 1341 годом. Он писал рухнуским шведам — Рухну входил в его владения,— что они могут жить по своим шведским законам, но должны приносить ему дары...

Много веков на Рухну охотились сообща на тюленя, брали с моря рыбу и доходы делили поровну. Поля и пастбища были общими... И когда в двадцатых годах нашего столетия на Рухну забрели этнографы, то обнаружили деревенское общество с архаическим укладом жизни, близким к жизни шведских крестьян XVII века. Говорили они на древнем диалекте, похожем отчасти на исландский, отчасти — на даларнаский говор в средней Швеции... Во всяком случае, этнографы утверждали, да и писали газеты тех времен, что рухнуские шведы жили при первобытном коммунизме, не знавшем ни богачей, ни бедняков.

Об уходе рухнусцев в сорок четвертом году, когда немцы отступали, мне рассказывал со слов своего отца Эндель Норман. Рухнуские шведы ушли на парусно-моторной шхуне «Юхан». На Рухну были большие хозяйства, много лошадей, скота, и, уходя, люди могли взять с собой очень мало, к тому же оккупанты торопились и торопили население, грозились поджечь лес, уничтожить все — с одной стороны, а с другой — обещали им скорое возвращение домой, поскольку сами собирались вернуться. Эндель говорил мне, что и отца увезли бы, если б его нашли — он спрятался. На острове остались два шведа, о которых Эндель Норман говорил:
— У нас на острове есть два шведа. Один умер, а другой мой отец...

Остров Рухну проступил будто из свинцового облака, темно-зеленый и ползущий, как туман. Он лежал посреди сверкающего моря, похожий на спящего тюленя, вытянувшегося головой к Ирбенскому проливу...

Думал ли я, что первым человеком, с кем встречусь на травяном поле, будет Салев Кальюлаид. Сухой, поджарый, с обветренным и немного поблекшим лицом, он сидел за рулем небольшого симпатичного автобуса с аэропортовской эмблемой. Меня не удивило то, что он сидит на месте шофера, я знал, что у него сто профессий, а сто первая, самая главная теперь — профессия фермера.

— Как живешь, Салев? — бросился я к нему.
— Не знааю,— потянул он, преодолевая растерянность. Передо мной был прежний Салев.

Из четырех пассажиров в автобус сел только я, моих попутчиков встречал мотоцикл с коляской.

Поехали по хорошо знакомой мне грунтовой дороге сквозь лес, которую не раз я отмерял своими шагами с севера на юг к бухточке рыбаков... но что это? На подходе к деревне по обочинам дороги следы построек: свежие фундаменты, горы кирпича, секции сборных домов...

— Салев, а это что?
Салев поймал мой взгляд в зеркальце кабины:
— Этто новое дыхаание...

Казалось, что Салев везет меня в «Дом чужих», но он остановился немного поодаль от него, и мы подошли к неказистому дому без двора. Салев взял с полки над дверью ключ, открыл, прошелся со мной по комнатам с незаправленными койками, разбросанной рабочей одеждой и изрек: 

— Сдесь баракк! Пойдем другое место.
Он подрулил автобус к своему двору, и мы пошли в направлении севера острова.

Салев шел, слегка пружиня кроссовками, худой, длинный, как минога. Он всем видом подчеркивал, что не собирается начинать разговор. И я заговорил сам. Так просто, о том о сем, приходят ли косули, как прежде, с холодами на ночь во дворы... И берез вроде в лесу стало больше. Наверное, после урагана что-то перевернулось в природе, а может, ветер рассеял семена...

— Правильно понимаешь,— подал голос Салев.
— Как же, я помню еще твои уроки. Салев в смущении улыбнулся. Потеплел:
— Березка тоже хорошее дерево.

И так, слово за слово, потянулся разговор: уехал в Пярну Эндель Норман, прежний председатель сельсовета. Неожиданно скончался маячних Хейно Ветик — сердце прихватило... Теперь на маяке — младший сын Александра Нормана, Эйнар Норман, у него там на землях маяка целое удельное княжество. А мать его, последняя из старых времен, Лизи Норман, живет одна. Сын Салева, тот самый Сулев, который в мою бытность здесь учился в шестом классе, отслужил армию, привез жену из Таллинна... В школе теперь на семь учеников семь учителей, и все они молодые городские люди. На острове теперь шестьдесят четыре человека, много новых семей. Осталось всего пять крестьянских хозяйств, и сам Салев чуть было не уехал на материк, купил дом под Таллинном, но попал в больницу, оперировали желудок, а после не решился начинать жизнь сызнова, больно здесь у него налаженное хозяйство...

Устроил Салев меня на окраине деревни, у самого леса, в новехоньком просторном доме, который один занимал совсем молоденький электрик Удо...

На следующее утро я решил сходить на тот самый причал, о котором мне когда-то писали рыбаки,— не знаю, но все эти годы, вспоминая остров, вспоминал почему-то и этот причал. Но прежде попросил Салева показать дом, где живет капитан порта.

Пришли. Дверь его оказалась запертой.
— Может, он в порту? Расписание кораблей составляет? — сыронизировал Салев, он хотел сказать, что порта еще нет, а начальник уже есть.

Салев свернул на дорогу, ведущую к его ферме, а я пошел напрямик к причалу.

Пройдя мимо школы, я увидел Антона Алтмяэ, студента-заочника Тартуского университета, и соседа Удо — он тоже жил один в новом доме.

На густо-зеленой лужайке перед школой, у старого дуба, Антон со своими семью учениками, как я потом узнал, вел урок русского языка, Со стороны можно было подумать, что взрослый играет с детьми в какую-то невзрослую игру.

— Тере пяэваст! — крикнул я Антону.
— Тере,— ответил он.— Подойдите, поговорите с моими учениками.

Не скрою, приближаясь к ним, я думал, как бы сначала заручиться доверием ребят. И нашелся: поздоровался с ними и сказал по-эстонски, что мой эстонский неважный, а потому давайте поговорим по-русски.

— Вот ты,— обратился я к мальчишке постарше, которого вчера видел у почты,— скажи мне, где мы с тобой встречались и что ты подумал обо мне? Скажи, а потом мы разберем, где в твоем ответе подлежащее, где сказуемое.

Урок прошел шумно. А потом мы всей ватагой пошли на пирс встречать судно, которое должно было прийти с Сааремаа. И тут на долгой для масштаба острова грунтовой дороге урок наш возобновился. Он продолжался и тогда, когда в бухту зашел и ошвартовался небольшой белый сейнер, и не кончился даже тогда, когда мы стали помогать разгружать судно, и ребята вдруг превратили разгрузку в предметный урок русского языка: старались перекричать друг друга, называли то, что брали в руки, и при этом смотрели на меня как на высший авторитет. А команда, не понимая, в чем дело, таращила глаза.

Сейнер доставил на остров хлеб, колбасу, сахар, для детей пепси-колу, для взрослых пиво и еще кое-что.

Увлекшись игрой с ребятами, я забыл было о причале рыбаков, а когда оглянулся вокруг, не сразу признал его: неужели это тот самый причал, подумал я, по обе стороны которого некогда стоял рыболовецкий флот? Я прошелся, ступил, и он закачался, запружинил под ногами. Где-то с середины он сползал к воде, а дальше из воды торчали связки бревен. Тут же недалеко виднелась над бухточкой полузатонувшая рыбацкая лодка.

Причал скулил на ветру, как тоскующий пес...

Похоже, пока люди покидали насиженные места, никому до причала дела не было, рассуждал я. Надо пожить, осмотреться и не забывать, что ты всего лишь гость, и чтобы твоя преданность таким, как Лизи Норман или Салев, не стала потом для них неудобной...

Окончание следует

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4562