Кругом одна Малайзия

01 декабря 1994 года, 00:00

Пора дать отдохнуть ворчуну-кондиционеру — и так уж сколько электричества он сожрал за ночь. Я пробовал на первых порах уснуть без него и никак не мог сомкнуть глаз в парных обволакивающих объятиях экваториальной ночи — земля слегка остывает здесь только перед самым рассветом. Да еще и молчаливые малайские комарики — они и жалят как-то незаметно; а при кондиционере им, неженкам, холодно, тут их дело — табак! Так что ворчун заменяет мне и полог — келамбу, которым еще сравнительно недавно пользовались малайцы.

Разом затихает урчание над головой, я распахиваю створки окна, и спальню невидимым потоком заполняет прогретый уже к девяти часам утра воздух, вездесущее и все набирающее силу тепло, от которого самое время укрыться в купальной комнатке — билик манди, предвкушая предстоящий завтрак — кофе с тропическими плодами.

Положенную мне по моему статусу («писатель-гость» малайзийского Совета по делам языка и литературы) квартиру я снимаю у секретарши моего директора, девицы на выданье, купившей ее в кредит у домостроительной компании, которая застраивает разнотипными пятиэтажками обширную территорию в северо-восточной части Куала-Лумпура. Кроме спальни, в просторную гостиную выходят еще две небольшие комнатки — в угловой я оборудовал кабинет, средняя узенькая комната, между кабинетом и кухней, — терзающий мою совесть излишек жилплощади, даром что в ней помещается кровать да столик у окна. В сущности, квартира рассчитана на семью среднего достатка, помимо «хозяйской спальной», здесь запланированы две спаленки для детей, а гостиная — это, по существу, общая комната, где проходит каждодневная семейная жизнь и красуется семейный божок — цветной телевизор. На телевизор я, разумеется, не разорился, но мой шеф подарил мне на бедность кассетник с радиоприемником, и диктор одной из четырех малайзийских программ вводит меня в курс местных и международных известий.

В моем кабинетике два окошка. Одно, по левую руку от моего стола, выходит в широкий проезжий двор между корпусами, где размечены желтой краской клеточки для разноцветных микролитражек моих соседей — сейчас они пусты, все хозяева разъехались по своим офисам. А в маленьком, любимом окошечке справа — оно приходится на выступ дома и смотрит вдоль фасада — виднеются купы деревьев соседнего квартала — Панданусового кампунга, а за ним в дымке — гряда пологих холмов, очертивших долину реки Келанг. Под этим окошком растет тоненькая, но уже развесистая акация, украшенная желтыми цветами, и ее навещает иногда огромный черный не то шмель, не то жук (недаром по-малайски они обозначаются одним словом — кумбанг). Удостоверившись, что с запада, со стороны Малаккского пролива, не идут тучи, а значит, не будет ливня, полюбовавшись на жука, сиречь шмеля, и на садовника-яванца, старательно подстригающего об эту пору газон под окнами, я примощаюсь наконец возле своего письменного столика, включаю незаменимый напольный вентилятор и принимаюсь за дело.

Дневные занятия

Хоть убей, моя работа напоминает мне труд рыжего Джабеза Уилсона, героя Конан Дойла, заявившегося как-то утром на Бейкер-стрит. Я переписываю, правда, не Британскую энциклопедию, а собственную книгу о литературах Малайского архипелага, да к тому же еще по-малайски. Малайский мой, как нетрудно догадаться, плоховат, хотя я, копаясь в словарях, стараюсь убедить себя в том, что книга моя — единственная в своем роде и малайским специалистам она пойдет на пользу. А двор живет между тем своей неспешной жизнью, и я нет-нет да и покошусь, а то и высунусь в окно.

Щелканье механической травокосилки сменяют негромкие голоса — это появились мусорщики. Они быстро выхватывают разноцветные пластиковые сумки с отходами из возвышающихся у каждого подъезда и блистающих чистотой мусоросборников. Низенький, соразмерный человеческому росту, грузовичок объедет все корпуса и отвезет свою поклажу на край квартала, откуда ее заберет городской мусоровоз. Через сколько-то времени, я знаю, двор огласят зычные возгласы «Берас, берас!» — «Рис, рис!» — и между домами лихо промчится пикап, нагруженный пакетами риса. Деликатно позванивает велосипедный звонок мороженщика, из подъездов то тут, то там показываются детишки с монетками в кулачке и разживаются пластиковыми колбасками, наполненными фруктовым мороженым на любой вкус. И снова тишина, которую изредка нарушает разговор идущих со стройки индонезийских рабочих (они всеми правдами и неправдами стараются попасть в зажиточную Малайзию с перенаселенной Явы) или поющие интонации китайской речи — ведь почти все мои соседи — китайцы, а малайцы, с их тягой к земле, до сих пор предпочитают одноэтажные, выстроенные в сплошной ряд коттеджи с маленьким палисадничком перед входом. Увы, я не понимаю по-китайски, да и сами местные китайцы здесь зачастую не понимают друг друга, поскольку говорят на разных южнокитайских диалектах — южнофуцзянском, гуандунском, хакка... Если изредка, за уборкой или мытьем посуды, я разражаюсь каким-нибудь романсом, мне кажется, будто я пою в вату, ведь слов не поймет в округе ни одна живая душа. Зато меня самого время от времени пробирают звуки пианино из блока Джи-7 — это садится за уроки какая-то девочка-китаянка и играет до слез знакомые этюды, а то вдруг неуверенно, запинаясь, какой-нибудь «мамин» вальс Шопена.

Иногда к середине дня небо угрожающе темнеет, отдаленные раскаты грома сменяются ужасающей канонадой прямо над головой, налетает шквал, и я бегу закрывать окна — сейчас будет гроза. Она начинается как по нотам: потоки воды лупят по асфальту, гнутся до земли молодые деревца, двор превращается в бурное озеро, разверзшиеся небесные хляби переполняют душу диким апокалиптическим восторгом, от окна невозможно оторваться. Но тучи торопятся дальше на запад, ливень стихает, вода сбегает в бетонированные водостоки, проложенные вдоль домов, вовсю наяривает солнце — и грозы как не бывало!

Подходит час обеда, и я отдаю дань «инстант ми» — восхитительной вермишели в острокислом бульоне из пакетика знаменитой когда-то и у нас фирмы «Магги». Мисочки вермишели да двух стаканов душистого крепкого чаю с Северного Борнео (из Восточной Малайзии) мне хватает за глаза — оказывается, здесь совсем не так хочется есть, как дома. Теперь можно снова корпеть над переводом, дожидаясь, покуда около четырех какой-то псих не включит магнитофон и на весь двор не загремит ни к селу ни к городу английская рождественская песенка.

Так продолжается до тех пор, пока я не натыкаюсь взглядом на движущийся по периметру двора щеголеватый автофургончик с репродуктором на крыше — он развозит пакованные в пластик ломти белого хлеба всяких англо-американских сортов. «Так это вы играете?» — озадаченно спрашиваю я китайца-водителя по-английски. «А это вы все время поете?» — весело отвечает он мне вопросом на вопрос.

Но вот мой дневной урок выполнен, солнце спустилось за перегородивший двор корпус, до обидного быстро отыграли розовыми, фиолетовыми, пурпурными бликами горы облаков на западе, и к восьми часам вступила в свои права бархатная тропическая ночь с запрокинутым рожками вверх месяцем и малознакомыми созвездиями над головой. Наступление темноты приветствуют сводные хоры лягушек с окрестных пустырей и звон цикад, облюбовавших, кажется, каждое дерево и каждый кустик в округе. Давно вернулись с работы соседи, замерли, уткнувшись в стены домов, их нарядные легковушки. Из ярко освещенных окон доносятся бряканье посуды, мирные голоса взрослых и детей (и почти никогда детский плач, разве что завопит какой-нибудь грудной младенец). Пожалуй, и мне пора уже пойти отужинать в точку питания под названием «Рис с курятиной», что на улице Панданусов, 500.

Ужин у Эдди

По этому случаю я облачаюсь в местные, достаточно длинные, бежевые шорты и в какую-нибудь из двух футболок, прибывших со мной из Москвы. В этом виде не стыдно совершать вылазки по соседству: вон китайцы и китаянки почем зря разгуливают в трусах и футболках навыпуск — и ничего. Не забыть бы ключи, а то опять придется просить каких-нибудь индонезийских парней-строителей из бараков, что тут же, под боком, взбираться ко мне на балкон и отпирать защелкнувшуюся хитрую дверь. Но ключи в кармане, и я независимо сбегаю по лестнице и оказываюсь в «зеленом дворике», что между моим корпусом и корпусом Джи-4. Глазея то налево, то направо, я впитываю в себя благополучные живые картины семейной жизни в окнах первых этажей. Но вот уже и огибающий наш квартал чисто вылизанный асфальтовый проезд, за ним неглубокий ров с насыпными, выложенными дерном берегами, а через ров — мостик. Пустырь за мостиком, пересеченный ажурными вышками высоковольтной линии, относится уже к иному миру, в который я сейчас окунусь.

В Панданусовом кампунге днем с огнем не найдешь уже взъерошенных влаголюбивых панданусов с их узкими колючими листьями и опорными корнями-подставками. Сто с лишним лет назад, когда в эти места пришли первые китайские старатели, кругом простирался непролазный болотистый лес и панданусов здесь было — не счесть. С тех пор оказались исчерпаны близлежащие месторождения олова и на месте одного из них появился Панданусовый кампунг, где лишь случайные не засыпанные еще остатки прудов напоминают об оловянных копях долины реки Келанг, давших начало Куала-Лумпуру.

Смутно белеет усыпанная гравием дорожка, ведущая меня мимо темных дощатых домиков кампунга. Разумеется, это уже не традиционные малайские свайные дома, крытые пальмовыми листьями, — таких почти не осталось и в малайской глубинке. И все же некоторые из них стоят на низеньких бетонных столбиках, на веранду еще ведет иногда приставная лесенка в три ступеньки, а окна забраны не стеклами, а опущенными жалюзи или занавесками, скрывающими уединенную семейную жизнь малайцев. Сидят уже по домам детишки, которые весело кричали при моем появлении в дневное время: «Орангпутих!» («Белый человек!») Где-то невдалеке спевка — индонезийские рабочие, во множестве снимающие у местных малайцев комнаты, поют какую-то знакомую мне еще со студенческих лет песню. И вот уже впереди сияет голубая реклама магазина швейных машин «Зингер», что на другой стороне оживленной еще в этот час улицы Панданусов. Остается завернуть за угол и юркнуть под гостеприимный кров моего главного кормильца и задушевного друга Эдди Валуйо.

Эдди — тоже индонезиец, но только обженившийся в Малайзии и получивший местный вид на жительство. У себя на Яве он не был уже много лет, хотя говорит о ней со слезою в голосе, поддерживает по мере сил оставшуюся там родню и не оставляет заботами приезжающих на заработки земляков. Какая уж там Ява — хозяину заведения приходится крутиться будь здоров.

Собственно говоря, по-малайски такая точка питания — а им в Малайзии несть числа — называется кедай, и русского эквивалента у этого понятия, пожалуй, нет. «Кафе» — это что-то, если угодно, более изысканное, «харчевня» звучит грубо и архаично, в названии «столовая» укоренилось нечто нарпитовское, «трактир» — но какой же это трактир, если по мусульманскому закону тут нельзя выпить даже пива. Устраивается кедай просто — хозяин дома, жертвуя гостиной и палисадничком, цементирует высвободившуюся площадь, устраивает над ней навес, оборудует сбоку кухоньку, сооружает нехитрую витринку и конторку, расставляет по мере своих возможностей энное количество столов и стульев, водружает в удобном месте телевизор — и кедай готов. Здесь вам в два счета приготовят на глубокой сковороде наси горенг — пикантный малайский плов, заимствованную из китайской кухни и такую же вкусную вермишель, а при желании и несколько иных, более или менее фирменных блюд, сварят кофе, подадут ледяной кока-колы или — держите меня! — натурального местного лимонада (на дне кружки вместе с кубиками льда лежит несколько рассеченных пополам маленьких цитрусов лимау мание, вкус и аромат которых — увы! — не поддаются описанию). Садитесь за свободный столик, ешьте, пейте, смотрите сколько влезет телевизор, если же вы торопитесь, добавьте, заказывая еду, магическое слово «бунгкус» («завернуть») и отправляйтесь без особой задержки домой с пластиковым пакетиком на указательном пальце, а в пакетике ваш ужин, завёрнутый в непромокаемую коричневую бумагу.

Но я уже сыт по горло своим дневным отшельничеством и сажусь за столик у самого тротуара, смакую поставленную передо мной трапезу, беседую о высоких материях с кем-нибудь из завсегдатаев, подсевших к шибко ученому клиенту, или — еще лучше — просто смотрю на пустеющее шоссе, проносящиеся мимо огни машин, редких пешеходов; смотрю и веря и не веря, что это меня, собственной персоной, занесло-таки в этот немыслимый край из моих же давно уже покрытых пылью книжек.

Путешествие на службу

Мое уединение нарушают, разумеется, не одни лишь вечерние трапезы у Эдди. Худо-бедно раз в неделю я выезжаю в Ди-Би-Пи, как называют здесь Совет по делам языка и литературы. Поездка эта в некотором роде триумфальная — я отвожу на компьютер очередную порцию своего перевода, доказывая тем самым, что мои работодатели не зря расходуют на меня казенные денежки. По этому случаю я спешно наглаживаюсь и завершаю свой выходной туалет — пробковым шлемом, который я углядел в «колониальном» отделе супермаркета и не удержался, купил, проклиная себя за расточительство. Ну, теперь можно и в путь.

На дворе уже одиннадцатый час, и солнышко буквально лупит по макушке. Вдалеке за стройплощадкой тускло поблескивают купола мечети, откуда положенные пять раз в сутки доносятся до моего окна по громкоговорителю призывы на молитву. Кажется, это Киплинг сказал, что ближе к полудню в тропиках можно увидеть на улице одних бешеных собак да англичан. Тем лучше для меня — мой мини-бас №25, связывающий Панданусовый кампунг с городским центром, скорее всего окажется полупустым.

Ох и мчится бойкий японский мини-бас по улице Панданусов — только теплый воздух бьет в лицо! Уже остался позади торговый центр нашего кампунга, и теперь мы несемся мимо старой стены обширной территории гольф-клуба, где с краю, рядом с домиками обслуги из местных индийцев-христиан, затаилась загадочная могила Св. Петра. Транспортная развязка. Еще одна мечеть, перед которой красуется транспарант: женщины, ходящие в брюках с непокрытой головой, мостят себе дорогу в ад. Еще развязка, а за ней оживленная улица Пуду и по правую ее сторону — самый большой базар Куала-Лумпура, куда я так и не выбрался до самого моего отъезда. Невысокие здания магазинчиков, офисы, бросающиеся в глаза иероглифы вывесок — мимо, мимо, мимо! И вот наконец слева вырастает еще одна, голубая с прозеленью, стена. Это, ограда тюрьмы Пуду, на которой несчастными заключенными намалеваны не то малайзийские джунгли, не то райские кущи, попавшие вроде бы в Книгу рекордов Гиннесса как самая длинная стенная роспись в мире. Тут мне надо преодолеть возможное сопротивление кондуктора (вылезать в этом месте почему-то не положено) и соскочить с автобуса. Дальше предстоит свернуть налево и совершить недолгий марш-бросок до моей конторы по усаженной могучими деревьями тенистой улице Ханг Туаха.

Это надо же — тридцать с липшим лет назад старинная малайская «Повесть о Ханг Туахе» вывела меня в науку, а сейчас вот по улице, носящей имя этого образцового во всех отношениях малайского богатыря, я вышагиваю к штабу современной малайской словесности. В который раз приветствуют меня сотни разноцветных рубашек и прочих одежек, развешанных на балконах четырнадцатиэтажного здания по левую сторону улиц. Такие многоквартирные дома населены в Малайзии небогатыми людьми, и кто-то из малайцев говорил мне, что тут обитает немало «дурных женщин». Ох, китайский, наверное, дом! Тихая квартальная мечеть справа, при ней маленькая столовая, стая прикармливаемых голубей на крыше сарая. Напротив — чисто выбеленная пожарная часть с каланчой и своей собственной крошечной мечетью. Я до сих пор пугаюсь слова «BOMBА», выведенного аршинными буквами над воротами, хотя давно уже знаю, что происходит оно от того же слова, что наша «помпа», и относится здесь к пожарной службе. Справа напоминание о мрачном колониальном прошлом — стадион школы Виктории, а за ним и сама увенчанная уютной башенкой школа, выстроенная в честь серебряного юбилея королевы-долгожительницы. А дальше развороченная реконструируемая Эдинбургская развязка, бесконечные вереницы машин, движущихся по-английски справа налево, и навстречу мне выплывает, наконец, глухой фасад Ди-Би-Пи. На нем огромная фреска — умеренно деформированные человеческие существа иллюстрируют различные формы культурной жизни, немыслимой без овладения малайским языком и литературой.

ДИ-БИ-ПИ

Я не знаю, с чем можно было бы сравнить это уникальное учреждение, которое на целый год взяло на хлеба российского ученого, худо-бедно 30 лет занимавшегося малайской литературой. Здесь его называют иногда полушутя «министерством языка и литературы», и в этом есть свой резон. Ежедневно несколько сотен сотрудников Ди-Би-Пи заруливают на обширный задний двор своего офиса, отмечают на табельных часах у центрального входа свои учетные листки и рассредоточиваются по многочисленным, напичканным всевозможной техникой, стеклянным кабинетам и кабинетикам импозантного семиэтажного здания.

Вы спросите, чем они потом занимаются? Легче сказать, наверное, чего они не делают. В Ди-Би-Пи создается, к примеру, современная малайская терминология, исследуется и проектируется (да-да!) процесс развития малайского языка, определяются его нормы и составляются словари, подготавливаются школьные учебники, издаются всевозможные книги на малайском, организуется торговля собственными изданиями через сеть специальных книжных лавок, переводится литература с иностранных языков на малайский, разрабатывается энциклопедия малайской истории и культуры, выпускаются массовым тиражом шесть журналов, постоянно пополняется библиотека, где собираются все издания, имеющие отношение к малайской литературе и малайскому, а заодно и индонезийскому, языку, который сотню лет назад аттестовался европейскими учеными-пуристами как не лезущий ни в какие ворота малайский язык торговых городов Явы.

На все это тратится, разумеется, уйма денег, но прагматическое малайзийское правительство, где задают тон малайцы, не жалеет средств на Ди-Би-Пи. У всех на памяти не столь уж давние времена, когда решался вопрос — быть или не быть малайскому национальным языком получившей независимость страны, и местные китайцы, а за ними и индийцы добивались того, чтобы в полиэтнической Малайзии статус общего языка был закреплен за высокопрестижным английским, а китайский и тамильский оказались бы уравнены в правах с малайским в качестве местных языков. Отстояв и закрепив в конституции верховные права своего наречия, малайские государственные мужи решительно взяли под опеку дерево родной словесности, и сегодня, подходя к зданию у Эдинбургской развязки, я снова испытываю свою волнующую причастность к штату садовников, которым поручены заботы об этом живом дереве. «Язык — душа нации» — гласит высокопарный девиз Ди-Би-Пи, но ощутить его неподдельность можно только здесь, разделив ежедневные заботы моих малайских коллег.

В отделе литературы меня встречает чириканье компьютеров. Забавная маленькая Камария, чем-то напоминающая мне рязанскую молодку, отрываясь от клавиатуры, забирает у меня мои листочки. «Только не сегодня, господин Парникель, сейчас я перепечатываю материалы к Дням литературы». Этим ежегодным литературным празднеством, которое проводится на сей раз в столице, занят и вальяжный завотделом Аюб Ямин, обсуждающий в своей стеклянной выгородочке с двумя-тремя старшими сотрудниками программу ответственного мероприятия. В него обязательно войдет публичная декламация стихов (меня продрядили уже читать стихи выдающегося местного поэта-суфия Кемалы вместе с их русским переводом), и литературные дискуссии, и научная конференция, и спектакль — это будет малайская версия «Макбета» в постановке театральной труппы из Тренгану.

Остальные коллеги тоже при деле. Трудится над досье текущих публикации малайских писателей радикал Азиз, озабоченный развалом СССР (кто будет уравновешивать теперь прибирающую все к своим рукам Америку?). Разбирает записи недавней фольклорной экспедиции пылкий молодой Мухаммад, заочник Университета точных наук, что на острове Пе-нанг. Мой друг Кемала, отвечающий в отделе за современную литературу, выстукивает заказную статью о какой-то годовщине Конфуция. Священнодействует в своем кабинетике сама миниатюрность — Джамила бинти Хаджи Ахмад, погруженная в составление истории малайской традиционной литературы. А из-за прозрачной перегородки отдельскои экспедиции мне благостно улыбается господин Али, который сейчас будет убеждать меня обратиться в ислам или, по крайней мере, не теряя времени даром, взяться за перевод истории «о русском дервише» — старце Иване Кузьмиче (и дернуло же меня рассказать ему о неоконченной повести Льва Толстого!).

Но вот я улизнул от господина Али и спускаюсь с четвертого этажа на третий — в журнальный отдел. Здесь молодые журналисты. Здесь меня ждет, может быть, корректура очередной главы моих воспоминаний, идущих из месяца в месяц в «Общественном вестнике», — какая удивительная возможность рассказать что-то о нашей жизни малайскому читателю, имеющему о ней, по правде сказать, самые туманные представления. А может быть, мы выскочим на улицу с приветливым Сутунгом Умаром, редактором «Литературного вестника», И, прихлебывая черный кофе в забегаловке под боком у Ди-Би-Пи, в который раз пустимся в рассуждения о том, почему буксует художественная словесность в благополучнейшей Малайзии, а потом начнем препираться о том, кому платить за кофе хозяину-индийцу.

До конца дня я загляну еще в кабинетик, выделенный мне на пятом этаже (надо же — дожил до своего кабинета за границей!). Вспыхнет под потолком панель дневного света. На пустой стол ляжет распечатка книжки, верстка статьи или перевод. Но вот пустеют один за другим кабинеты-аквариумы, щелкают двери, покидают, не торопясь, свои рабочие места сотрудники Ди-Би-Пи. Пора и мне возвращаться домой.

Три маршрута и четвертый — последний

Из трех отработанных мною маршрутов, чтобы вернуться в Панданусовый кампунг, один — восточный. Он ведет меня обычно через христианское кладбище, раскинувшееся за старой железной оградой рядом с Ди-Би-Пи. Тут нет обычно ни души, тут огромные тенистые деревья, травянистые поляны, покрытые сухими листьями, и опрокинутые надгробья англичан, окончивших свои дни в той стране, которая называлась еще Британской Малайей. Между ними разомкнутые ряды безымянных каменных пенечков, и не у кого спросить, что это — может быть, могилы «томми», погибших во время японского нашествия или позднее — в японских лагерях? А в дальнем углу кладбища сгрудились светлые ухоженные памятники в бозе почивших выходцев из Индии; сегодня выходцы из Индии наравне с христианами-китайцами составляют христианскую общину Куала-Лумпура — от католиков и англиканцев до адвентистов седьмого дня.

Возвратившись в мир живых и переждав поток машин, я перехожу широкую безрадостную улицу Лок Ю и останавливаюсь у ограды китайской школы, где как раз проходит заключительная линейка и детишки старательно берут равнение на знамя в красно-белую полоску с мусульманским полумесяцем и многоконечной звездой. Вслед за тем я иду через неуютный двор огромного дома, где ребята постарше гоняют мяч или катаются на велосипедах, а маленькие ребятишки печально поглядывают на них с зарешеченных балкончиков, заставленных совсем по-московски всяким барахлом. Теперь пойдут при лепившиеся к заброшенной узкоколейке чистенькие хибарки железно дорожников-индийцев. Остается только перебраться через насыпь, и я уже на улице Пуду, возле зоомагазина, где у самого входа сидят на жердочке важные какаду, весело перекликаются в клетках нарядные рисовки, расхаживают по своей вольере банкивские петушки... Поразмыслив о том, что любую купленную здесь

тварь все равно заморят в каком-нибудь шереметьевском веткарантине, я могу присесть за столик дешевого китайского ресторанчика и утешиться изумительной тушеной свининой, которую мне подадут с пылу с жару в керамическом горшочке. А потом мне придется втиснуться в переполненный в эту пору мини-бас и у себя в кампунге как можно незаметнее проскользнуть мимо кедая Эдди, раз уж я пообедал контрабандой на стороне.

Второй маршрут, так сказать, западный. Выйдя из Ди-Би-Пи и круто повернув на запад, я отправляюсь задами улицы Махараджалелы в сторону исторического центра города, где на слиянии коричневых рек Гомбак и Келанг нацелилась в небо своими минаретами окруженная небоскребами мечеть Джаме. Узенькая, но бойкая улица Чу Чэнг Кэй ведет меня мимо своих стандартных двухэтажных домов, пестрящих вывесками прачечных, всевозможных контор и китайских закусочных. Через несколько минут улочка перейдет в проезд, стесненный двумя рядами дощатых и проволочных заборов, а проезд выведет в тихий малайский оазис на совсем уж махонькой улочке Талалла, где стайка белых трехэтажных домов нежится в окружении кокосовых пальм и бананов, у подъездов сидят какие-то необыкновенно ухоженные коты, а компания малайских мальчиков, хором поздоровавшись со мной, возвратится к игре в такро, при которой плетенный из ротанга мячик перекидывают через сетку ногами. Теперь мне нужно будет взобраться по косогору, затем спуститься вниз по шоссе, и я окажусь поблизости от старого китайского храма Чан Си Шу Ен с его кровлей, через которую словно переваливаются у торцов — по три в ряд — чешуйчатые драконы, с выложенным зеленой глазурованной черепицей фасадом и вделанными в стены обветшалыми скульптурными композициями, среди которых гнездятся бессовестные городские майны. Отсюда уже рукой подать до Джалан Петалинг — главной улицы столичного чайнатауна.

Небольшая улица Петалинг или Петалинка, как нарекли ее по простоте душевной обитатели нашего посольства в Куала-Лумпуре, днем выглядит, в общем-то, неказисто. Обилием магазинов и магазинчиков в столице Малайзии никого не удивишь. Разве что вас порадуют фасады нескольких китайских лавок начала века с крытыми галереями вдоль тротуаров, защищающими покупателей от зноя и ливней, и хозяйским жильем на втором этаже, оснащенным изящными, приспособленными к тропическому климату окнами-дверьми. Верхнюю филенку в таком окне заменяют жалюзи, если же окно-дверь потребуется распахнуть, младенцу или старику помешает вывалиться на улицу подстраховывающий дверь изнутри резной экран. Может быть, мое внимание привлекут также лавка с китайскими богослужебными принадлежностями, скромная гостиница Ма Ляна, в которой проживают почему-то одни молодые женщины, или салон китайских гробов невероятной красоты и добротности (в свое время я не удержался и дважды заходил сюда спросить себе гроб, причем оба раза хозяин нимало не удивился и услужливо отвечал, что подходящий гроб найдется и по самой скромной цене). Но часу эдак в шестом на улице Петалинг начинается некое оживление, а если я подойду сюда с наступлением темноты, улица совершенно преобразится и явит передо мной незабываемое зрелище «ночного базара».

Уставленная крытыми переносными прилавками с завалами всевозможных товаров, освещенная тысячами электрических лампочек, она превращается в огненную реку и встречает человека музыкой, возгласами торговцев, сдержанным гулом потока покупателей, медленно текущего из конца в конец этого царства торговли. Парижские духи, ослепительные «ролексы», джинсы Леви Стросса и обувь с лондонской улицы Сейнт-Джеймс теснят вас, наваливаются со всех сторон, тычутся вам в нос. Попробуйте только остановиться возле какого-нибудь продавца, и он вылезет из кожи вон, чтобы всучить вам все, что вам нужно и не нужно. И не забудьте пожалуйста: здесь полагается торговаться как черт — и по-английски, и по-малайски, и просто при помощи пальцев. В конце концов презрительно уходите, чтобы услышать за спиной отчаянный вопль: «Ну а сколько же вы дадите, сэр?!» Поверьте, при самой малой доле характера вы накупите здесь кучу полезных вещей. И не беда, что роскошные «английские» туфли окажутся сделанными из кожзаменителя, а аромат «шанели» начнет подозрительно быстро выдыхаться — зато какие выгодные покупки! Да еще если можно омыть их ледяным пивом (мы как-никак в китайском, а не в безалкогольно-малайском квартале) и насладиться любым изыском, ну, скажем, кантонской кухни на поперечной улочке Ханг Лекира, выглядевшей в этот час подлинным храмом Гуан Ди — бога богатства и изобилия, которого почитают местные китайцы. И скорее на остановку незаменимого двадцать пятого мини-баса, пока еще не опустел окончательно кошелек!

Третий — пеший — маршрут, вычисленный мною по плану Куала-Лумпура, поведет меня в Панданусовый кампунг северным путем, через «Золотой Треугольник», самый фешенебельный район города. Ощущения «счастливого пешехода» недоступны моим отдельским коллегам, неисправимым автомобилистам. В который раз полюбуюсь я идеально чистыми улицами, разноликой толпой, потому что здесь, в центре города, смешивается все пестрое население малайзийской столицы. Как и повсюду в Азии, женщины больше держатся тут традиционной одежды. Это не относится, правда, к молодым китаянкам, предпочитающим европейские моды, но зато набожных малаек сразу можно отличить по привившимся здесь белым мусульманским покрывалам, длинным кофточкам и юбкам до щиколоток, а индианок — по неизменным изысканным сари. И, ради Бога, не бойтесь улыбаться хорошеньким девушкам — вам тут же ответят обворожительной улыбкой, отнюдь не поощряя к завязыванию знакомства, а просто потому, что это здесь принято. Если же мы зайдем с вами в какой-нибудь шикарный магазин, чтобы купить ролик цветной пленки, то уж не знаю как вы, а я гордо пройду мимо тысячи разложенных на прилавках соблазнов — ведь мне с моим малайзийским жалованьем многое тут по карману, а если я экономлю денежки, то это уж мое личное дело!

Но вот поворот, еще один поворот, и я углубляюсь в тихий район вилл и иностранных посольств. Тут нечасто встретишь пешехода, над крышами домов возвышаются кроны исполинских деревьев, а из-за оград раздается иногда редкий в Малайзии лай собак (для мусульман-малайцев собака — нечистое животное). Стремительно сгущается темнота, и когда я выхожу на кольцевую автостраду Тун Разака, ее освещают лишь фонари да фары многочисленных машин, застывающих наконец у светофора. Тут хорошо бы пополнить иссякшие запасы продовольствия в прохладном магазине 711 или «севен элевен» — такие круглосуточно открытые нарядные магазины разбросаны по всему городу. И вперед до самого дома, по безлюдной улице У Тана, где вовсю заливаются уже цикады, тротуар то тут, то там усыпан опавшими цветами магнолии, а в глубине слабо освещенных посольских особняков теплится чуждая мне жизнь.

Когда же наступит мой последний день в Малайзии, до отлета останется два часа, а среди полусобранного мною и Эдди барахла будет бродить, спотыкаясь, в полном составе семья иранского летчика, которому уже сдана квартира, на пороге появится Миша Коляда из нашего посольства, мой младший однокашник и дипломат. Он строго прикажет мне переупаковать то, что было уже упаковано, запихнет заклеенные липучкой коробки в свой драндулет, и мы помчимся сломя голову в Субангский аэропорт. Выложив мне за рулем в последний раз малую толику того, что он думает обо мне и обо всех, с позволения сказать, демократах (не забыл наш вчерашний «российский» разговор за прощальным ужином), он подсуетится с моим багажом, сурово тряхнет мою руку, и я поплетусь к шлюзу, причем из самой тяжелой переупакованной сумки (эх, Миша!) будет сочиться на ковровое покрытие пола пальмовое масло. А опустившись в кресло самолета среди озабоченного, шумного и незнакомого мне племени туристов-челноков, я почувствую себя дома, не оторвавшись еще от малайской земли.

Куала-Лумпур

Борис Парникель / Фото автора и из журнала «Grands reportages».

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 3854