Зрячее сердце

01 ноября 1991 года, 00:00

Продолжение. Начало см. в № 9/9110/91.

Глава IV

Дворец

Путь мы начали на следующее утро. Я даже не оглянулся на хижину, три долгих сезона бывшую моим домом.

Учитель говорил, что я обрету свободу, но вместо этого меня несло как щепку в потоке событий. Куда? Неизвестно. Оставалось надеяться, что путь ясен Учителю. Не видя ничего вокруг, я покорно шел за ним следом, и перед глазами моими была... нет, уже не улыбка Нанди, а серая стена, бескрайний занавес, марево тумана. И внезапно из этой мутной пелены меня пронзила новая боль. Я ощутил ее так остро, что от неожиданности упал на колени, сдирая кожу об острые камешки тропинки. Сквозь боль, пульсирующую в висках и обжигающую глаза, я увидел, что в высокой траве прямо передо мной лежал, закинув голову, молодой человек приблизительно моих лет в дорогой одежде. Правда, она была безжалостно изодрана и испачкана кровью. У меня, непривычного к виду ран, тошнотворный комок подкатился к горлу. Учитель с сомнением рассматривал раненого.

— Он умрет? — осторожно спросил я.
— Нет, — ответил Учитель. — Но мы должны унести его с собой, — добавил он, думая о чем-то своем...

Найденного в лесу юношу мы принесли в ашрам — обитель дваждырожденных, спрятанную во чреве красной одинокой горы. Здесь, в пещерах, древнее время стояло недвижно, как подернувшаяся ряской вода заросшего пруда. Пахло сыростью, пометом летучих мышей и дымом давно сгоревших благовоний.

Митра, как звали юношу, оказавшегося воином раджи, кшатрием, долго привыкал к новой жизни. И все же наступил обряд посвящения. Время пришло жестокое: селенья обносились частоколом, поля зарастали колючками, на перекрестках дорог появились Трезубцы Шивы. Везде тревога и ожидание войны. А в Хастинапуре спорили о наследии. Видура в зале собраний напомнил о приметах Калиюги, названных в сокровенных сказаниях: «Люди становятся лживыми, стараются нажить богатство, фрахманы нарушают обеты, женщины не хранят верность мужьям, а мужья отвращаются от закона».

Впереди их ждали тяжелые испытания.
— Сколько народу придется перебить, — с грустью говорил Учитель, — прежде чем остальные позволят заняться их спасением. Все приметы указывают, что приходит срок смены юг. Эра справедливости, Сатьяюга, останется только детским сном человечества, грустным преданием о потерянной силе и гармонии. Может статься, что вы — последние лучи света, ушедшие из этого ашрама. Мы так мало успели вам дать.

Я почувствовал, как у меня перехватило горло от подступивших слез. И, склоняя голову перед Учителем, я услышал взволнованный толос Митры:
— Вы дали нам бесценное сокровище — второе рождение, и никогда нам не расплатиться за это признательностью и любовью.

Пришла пора весенних дождей и буйного цветения фруктовых деревьев. Днем все жарче припекало солнце, а ночами тревожно кричали птицы и мерцали, погасая, звезды. Весть без слов при--шла из темных бездн моего «я», оттуда, где угасали и меркли все цвета, формы, звуки реальности. И понеслись, обретая плотность и силу, по полям моего воображения образы колесниц, всадников, развевающихся знамен. Среди ночи я вскочил на своей жесткой циновке и при свете огня светильника увидел, что глаза Митры тоже открыты. Он неподвижно лежал у другого края комнаты с сосредоточенным выражением лица, слоено прислушиваясь к внутренним голосам. Встретившись со мной взглядом, он сказал:

— Ну вот, мы в узоре. — Потом, поморщившись, добавил: — Я вижу, тебе эта весть тоже не доставила радости. У меня такое ощущение, что молния ударила с небес и расколола доспехи моего черепа.

Я только кивнул в ответ. Голова болела нестерпимо. У стен кельи я услышал мягкие шаги, и со светильником в руке к нам вошел Учитель.
— На этот раз Мадхура, — сказал он, и мне показалось, что в его глазах блеснули слезы. — Вас призывают.

Было раннее утро. Мгла и туман стояли у подножия нашей горы, как синяя вода. Голоса слуг, которые привели нам коней из деревни, доносились смутно и глухо, словно из глубины. Учитель помогал нам собраться в дорогу и говорил, говорил, не переставая. Мне показалось, что он пытается в эти последние минуты передать нам еще какие-то знания, опыт, которым не успел поделиться:
— Мадхура взята штурмом... Наш ашрам, который находился неподалеку от города, уничтожен. Высокая сабха призывает дваждырожденных, не обремененных долгом перед учениками и властью, идти на помощь. В Мадхуру, наверное, отправится и Арджуна. Он окажет вам покровительство.

— Но как он узнает нас? — спросил я.
— Теперь вы — часть нашего братства, и Арджуна узнает вас так же неизбежно по вашим мыслям, как если бы вы написали на щитах свои имена. Слуги уже оседлали коней. Спускайтесь, вниз. Доедете по северной дороге до границ гор, потом за перевалом найдете истоки реки. Они отмечены маленьким храмом — тиртхой. По ней два дня пути до наших застав.
— А вам, Учитель, ничего здесь не угрожает? — с тревогой спросили мы.
Он пожал плечами:
— Разбойники не отважатся потревожить ашрам. Местный раджа пока еще не отравлен ненавистью к мудрым. А если случится какая-нибудь беда, тоя пошлю зов, и все дваждырожденные, находящиеся поблизости, поспешат на помощь...

У меня почти не было опыта езды верхом, и я все никак не мог попасть в такт легкой рыси коня. Но постепенно, день за днем, мы привыкали друг к другу. И все это время, словно эхо, звучал в нашем сознании далекий зов, стягивающий мысли дваждырожденных к единому Центру — объятой пожарами Мадхуре. А потом вдруг пришло успокоение.

Помню, что мы с Митрой тогда устроили короткий привал.

— Все, — сказал мой друг, растягиваясь на подстилке из травы, с которой недавно поднялся было, собираясь седлать коней. — Не знаю, как это называется, но для нас пора спешки миновала.

Впрочем, долго нам отдыхать не пришлось. Из пелены листвы, что окружала нашу тропинку, неслышно выехал всадник на могучем боевом жеребце. На боку у него висел меч в красных кожаных ножнах. Грудь и спину прикрывали грубые доспехи, тоже из кожи, но с нашитыми бронзовыми бляхами. Не торопясь, он спрыгнул с седла и привязал поводья к ветке дерева. Потом, поприветствовав нас небрежным поклоном, спокойно сел на траву напротив, словно не замечая наших кинжалов, наполовину вытащенных из ножен.

— Отдохнули? — спросил он. — Я послан за вами. В Мадхуре вам уже делать нечего. Живых увели в безопасное место, погибших предали погребальному огню. Дваждырожденным на этот раз удалось отбросить врагов. Но мы пришли слишком поздно.

Предвидя наши нетерпеливые вопросы, он покачал головой:

— Нет-нет, у нас еще будет время наговориться. Мне поручено проводить вас на запад, в Двараку. Арджуна с телохранителями движется туда.

Я услышал, как облегченно вздохнул за моей спиной Митра. Мои пальцы на рукояти кинжала тоже расслабились, но все равно эта встреча меня встревожила. Слишком много страшных рассказов услышал я в ашраме. Поэтому я спросил:
— Откуда мы знаем, что вы — посланец братства?
Воин незлобиво рассмеялся:
— А как бы иначе я вас нашел? Да и вы должны узнавать своих братьев без слов.

И вдруг я почувствовал, как ожил, затрепетал язычок пламени над моими бровями. Теплая волна приязни достигла моего сердца, заставила непроизвольно улыбнуться, забыв сомнения и страхи. Я бросил взгляд на Митру. Он тоже улыбался воину в грубых, пыльных доспехах.

— Я вижу, друг друга вы понимаете без слов, — сказал наш новый знакомый. — Пора научить вас понимать и других.
— Это вы нас научите? — спросил Митра, и даже я не понял, была ли в его словах доля иронии.
— Я? Нет. Я буду учить вас совсем другому искусству, — и воин ударил тяжелой ладонью по ножнам меча. — Меня зовут Крипа. Я — «дваждырожденный кшатрий», или брахман, познавший искусство боя. Я послан проследить, чтобы птенцы, так поспешно вылетевшие из гнезда, не сломали крылья.

На этом лице почти не было морщин — так, пара бороздок по краям рта, теряющихся в густой черной бороде. Но, заглянув ему в глаза, я увидел в них такую же глубину и ясность, которую до этого замечал только у своего Учителя. Сколько лет Крипе? — подумал я про себя. По тому, как прямо он держал спину, как легко сидел на коне, я бы дал ему не больше сорока, но глаза, глаза...

— Да, для воина, хотя бы и дваждырожденного, срок моей жизни чересчур длинен. Я давно служу братству, — сказал Крипа, — не так давно, как некоторые патриархи, но я уже умел стрелять из лука, когда Панду и Дхритараштра играли на коленях у Бхишмы.

Мы с Митрой почти одновременно поднялись с земли и почтили нового учителя глубоким безмолвным поклоном. Он опять рассмеялся, открыв крепкие зубы, сверкнувшие над черной, как смоль, бородой:
— Будете прилежно учиться, может, и протянете с мое. А теперь на коней, нас ждут в Двараке...

Наше путешествие продолжалось много дней, и Крипа коротал время, рассказывая нам историю города Двараки, который стал столицей нового государства рода ядавов.

— С незапамятных времен этот народ селился далеко от океана к югу от земель, принадлежащих Хастинапуру. Их столица была в Мадхуре. Но за несколько лет до нынешних событий могучий царь Магадхи Джарасандха вытеснил ядавов с плодородных земель, которые принадлежали им на берегах реки Ямуна. Цари ядавов Кришна и Баладева чувствуют брахму. Они так же легко управляются с ней, как обычный кшатрий со своим мечом и кубком вина. Мне иногда кажется, что они только притворяются простыми смертными. А на самом деле... — Крипа тряхнул головой, будто отгоняя ненужные мысли. — Но в конце концов и им пришлось отступить.. Слишком близко Мадхура от неспокойных своих соседей — Магатхи и Панчалы, да и Хастинапур с севера грозился вот-вот задушить ядавов в своих дружеских объятиях. Решено было построить новую столицу, а Мадхуру сделать сторожевой крепостью, тем более что стены ее были недостаточно высоки, чтобы противостоять долгой осаде. Правильное решение, если учесть, что теперь Мадхура пала. А тогда, десять лет назад, оставив небольшой гарнизон в Мадхуре, ядавы двинулись на запад, минуя страны Матсьев и Чеди.

Своей новой столице у океана Кришна дал имя Дварака, что значит — многовратная. Вам там понравится, — с уверенностью произнес Крипа и мечтательно прикрыл глаза, покачиваясь в седле. — Тенистые рощи на горе Райвата у города, прозрачная вода в искусственных водоемах, беседки резного дерева. По вечерам там собираются городские красавицы послушать сладкоголосых чаранов. Когда ветер дует с океана, то до города доносится мощный гул, словно морские драконы-мараки приветствуют человеческие дерзания. В такие дни смиряется жара и пропадает пыль. Воздух пахнет соленой водой и простором...

Так мы и ехали, слушая захватывающие рассказы Крипы, до тех пор, пока нам в лицо не пахнула глубокая, безлунная ночь. В вышине над нашими головами едва угадывались смотровые площадки боевых башен. Чадящее пламя факелов на мгновение зажгло медные ворота под каменной стрельчатой аркой. Копыта лошадей гулко цокали по каменной вымостке улиц. Дома неприветливо смотрели темными глазницами окон. От ворот крепости с нами поехали двое стражников с зажженными факелами. Они проводили нас до длинного каменного дворца, стены которого были украшены причудливой резьбой. Вокруг него был разбит парк. Силуэты деревьев таинственно шептались о чем-то за гранью светлых бликов, отбрасываемых факелами. Крипа спрыгнул с коня, и мы последовали за ним.

— Смотри, какие молодые дваждырожденные, — услышал я шепот за спиной. Это переговаривались слуги, принявшие в темноте поводья наших коней. Я огляделся — кроме нас с Митрой, никого не было под сводом галереи, ведущей во дворец. Митра подмигнул мне:
— Слышал? Дваждырожденные! Это они о нас...

Скрипнули входные двери, желто-розовая дорожка протянулась к нашим ногам. Голос Крипы раздался где-то над нашими головами:
— Входите, братья давно ждут вас.

Из дверного проема вместе с ласковым светом шел поток теплой живой силы. Забыв про усталость, мы шагнули навстречу этой силе, впитывая ее каждой порой своей кожи, как путник в пустыне ловит ниспосланные с неба капли дождя.

Утром нас разбудило солнце, и я обнаружил, что лежу не на циновке, а на деревянном ложе, покрытом мягким толстым покрывалом. Под головой у меня был не деревянный брусок и не свернутая конская попона, а пуховая подушка. Служители принесли нам свежевыпеченные лепешки, фрукты и густое парное молоко, свежую одежду. Никаких драгоценных тканей, тяжелых украшений, как можно было бы ожидать по рассказам Митры. Мы надели короткие юбки и накидки да кожаные сандалии. Крипа с удовлетворением оглядел нас с головы до ног и сказал: «Кое-кто из придворных предпочитает одеваться с большей пышностью и блеском, но мы — дваждырожденные — знаем, как отягощают жизнь роскошные вещи, словно опаленные алчностью и вожделением. Ваша одежда не стесняет движений, не препятствует дыханию жизни, а уважение окружающих вам придется завоевывать благим поведением и умными речами. Еды и питья здесь у вас будет вдоволь, оружие я вам достану, а стремиться к накоплению богатств вам не пристало».

Много удивительного увидел я тогда в Двараке: каменные дома с двориками, выстроившиеся в стройные ряды вдоль улиц, вымощенных плоскими плитами, с которых в жару пыль смывали пахучей сандаловой водой, царские конюшни, где содержались сотни великолепных лошадей. Вдоль прямых дорог были посажены ряды деревьев, дарящих спасительную тень путникам.

Крипа, который ходил с нами по городу, утешил нас обещанием научить защите от чужого влияния. Он дал нам возможность освоиться в городе и через несколько дней заявил, что отдых окончен, пора приступать к учению. Дворец, в котором мы жили, принадлежал Кришне, как, впрочем, и многие другие дворцы в Двараке. В одном из них, как мы узнали, остановился Арджуна со своей свитой. А этот — самый маленький и скромный из всех — предоставили Крипе и нам, двум его ученикам. Его и дворцом-то никто не называл, кроме нас с Митрой. Просто красивый дом с пятью комнатами, резной аркой над входом и большим двором, в котором был разбит сад и оставлена площадка для военных упражнений.

— Я вполне допускаю мысль, что в деревне разумно было измерять время восходами и закатами солнца, — сказал Крипа. — Здесь, в Двараке, совсем иной ритм жизни. Сутки делятся на восемь страж — четыре стражи дня и четыре стражи ночи. Счет страж начинается с рассвета. Спать дозволяется только две ночные стражи. Еще две стражи надлежит посвящать сосредоточению, размышлению и учебе. Первая утренняя стража — для упражнений с оружием, вторая — для домашних дел, третья для еды и отдыха в самый знойный период дня, четвертая стража для вас снова означает возвращение на площадку для упражнений.

Наше обучение боевым искусствам началось совсем не так, как мы ожидали. Нам не дали оружия, нас не заставили накачивать мускулы тяжелыми физическими упражнениями.

— Вы еще не вступили в мужскую пору, — заявил Крипа в начале Занятий. — Тела ваши словно гибкие побеги бамбука. Ваша подготовка в ашраме закалила мечи вашего духа.

Теперь ему нужны крепкие ножны тела. Вы должны научиться голыми руками убивать вооруженного противника.

Увидев недоверчивую улыбку на лице Митры, Крипа сказал:
— Ты вроде посильнее. Возьми палку, ударь меня по животу. — И видя, что Митра, подняв бамбуковую палку, медлит, Крипа прикрикнул: — Бей сильнее!

Митра размахнулся и сплеча врезал бамбуковой палкой по ребрам наставника. С тем же успехом он мог бы ударить слона цветочной гирляндой. Крипа даже не поморщился, а произнес назидательно:
— Такова мощь брахмы.
— А при чем здесь брахма? — спросил я, отбрасывая соблазн тоже попробовать ударить Крипу палкой. — Вы просто сильнее...

— Тонкий росток пробивает гранитные скалы, — сказал Крипа.— Какая сила помогает корням деревьев крошить камни? Какая сила живет в ячменных зернах, в траве, питаясь которой быки наливаются неодолимой мощью? Я, как и вы, состою из мяса и костей. Но любую кость переломила бы эта палка. Значит, есть что-то еще. Какая-то великая сила вместе с дыханием входит в мои жилы. Дайте ей наполнить пустой сосуд вашего тела, сделать его крепче бронзовых доспехов. А когда ваши тела окрепнут, вам будет проще обращаться с оружием кшатриев. Вам придется освоить стрельбу из лука — благороднейшую из военных наук. Вас ждут упражнения с мечом и кинжалом, с которыми не расстается ни один кшатрий, потом вы научитесь сражаться на палицах и топорах, метать копья и камни из пращи, а также боевые остроконечные диски...

Но пока мы должны были часами стоять на полусогнутых ногах с протянутыми вперед руками, не меняя позы, исходя, то холодным, то горячим потом от напряжения. А наставник во время этой нечеловеческой пытки прохаживался перед нами или сидел на помосте в тени деревьев и объяснял, что неподвижность выше движения.

— Только в Неподвижности в человеке пробуждается брахма, — говорил он. — Никакого внутреннего диалога с самим собой. Даже мысль о достижении совершенства будет мешать сосредоточению на потоке брахмы. Упражняться надо так же, как и трудиться, не ожидая плодов своего труда...
 
Мы ничего не ждали, кроме отдыха, и ничего не чувствовали, кроме нечеловеческой усталости.

За целый месяц жизни в Двараке нам удалось увидеть ее молодых царей только однажды. Крипа сказал нам, что старейшины ядавов решили совершить паломничество к священному водоему тиртха-ятру. Вместе с ними туда отправлялись придворные со своими женами и охрана. Мы с Митрой были зачислены в свиту Арджуны. Крипа по этому случаю принес нам два боевых меча. Я впервые должен был принимать участие в подобной церемонии и несколько беспокоился: смогу ли соответствовать торжественности обряда? Митра с особой тщательностью осмотрел мою одежду, помог прикрепить ножны меча к крепкому поясу с бронзовой пряжкой. Ранним солнечным утром вместе с нашим наставником мы выехали на конях к пылающим медью воротам Двараки, поджидая Арджуну. Улицы были еще полны утренней свежестью, и эхо радостного оживления толпы, словно солнечный зайчик, трепетало на моем сердце Митра, широко улыбаясь, вертелся в седле и щурился, пытаясь в море лиц приметить на будущее те, что помоложе и посимпатичнее. И вот раздались звуки барабанов, пронзительно протрубили боевые раковины, и с шумом и лязганьем на главной улице показались колесницы под белыми зонтами. В них ехали воины в роскошных блистающих доспехах. Крипа указал на высокое знамя с изображением обезьяны, которое трепетало над золоченой колесницей:
— Там Арджуна.

Помню, что сначала молодой царь мне не понравился — показался слишком гордым, отрешенным от восторгов толпы. Глаза под густыми черными бровями смотрели куда-то вдаль, поверх моря голов. Зато цари ядавов весело улыбались своим подданным. Кришна, который выехал во главе отряда телохранителей навстречу Арджуне, просто сиял радостью, приветственно махал рукой в ответ на восторженные крики подданных и, судя по жестам, перебрасывался шутками с теми, кто ехал рядом с его колесницей. Баладева был более сдержан в проявлении своих чувств, но и он благосклонно отвечал на «приветствия. Оба молодых царя ядавов в блеске золоченых одежд, казалось, плыли по реке всеобщего ликования. За царями и охраной на разряженных колесницах ехали придворные. Мерно покачивались над их повозками зонты из перьев белых диких гусей. Над колесницами молодой знати пестрели хвастливые зонты из павлиньих перьев. Степенно шли слуги, неся на плечах укрытые шелками носилки, в которых путешествовали жены сановников, а также храмовые танцовщицы, которых Кришна взял для увеселения. Замыкали процессию повозки со всевозможной снедью и большая толпа певцов, музыкантов и плясунов.

Небольшое круглое озеро, к которому мы приблизились, оказалось необычайно чистым и спокойным. По его зеркальной поверхности плавали белые и голубые лотосы. Все пришедшие в благоговейном молчании созерцали эту нерукотворную красоту. Брахманы разожгли жертвенный огонь, вылили в него несколько плошек масла и молока, прочитали нараспев священные мантры. Слуги меж тем занимались подготовкой к пиру. Прямо на берегу были разостланы ковры и циновки, укреплены зонты, спасающие от полуденного солнца, повсюду были расставлены низкие столики на резных ножках. Огромные куски буйволиного мяса жарили прямо на вертелах, обильно поливая их жирным молоком и маслом. И началось веселье. Под громкую радостную музыку пустились в пляс цари ядавов, подав пример своим подданным. Баладева подхватил под руки свою жену Ревати, Кришна, секунду поколебавшись, повел танцевать одну из своих любимых супруг — Сатьябхаму. Арджуна обнимал Субхадру — сестру Кришны, отданную ему в жены несколько лет назад, но живущую большую часть времени в Двараке. Пришедшие без жен быстро разобрали танцовщиц и веселились от души.

Митра поймал за руку какую-то танцовщицу и скрылся с моих глаз. А я отошел к тихой заводи, чтобы окунуться в прохладу озера. Но оказалось, что побыть в уединении мне не удастся: перед самой кромкой воды очень прямо стояла невысокая стройная девушка в серебристой одежде. Но не. одежда, а невидимая аура светлой силы, окружавшая ее, заставила меня приблизиться. Словно почувствовав мое присутствие, она медленно обернулась и посмотрела на меня.

Спокойно, даже безмятежно остановился на мне взгляд ее удлиненных, как лепестки лотоса, глаз. Серебряная диадема вспыхнула на высоком белом лбу. У меня захватило дыхание, когда я понял, что стою перед прекрасной северянкой, посетившей полгода назад наш ашрам. В немом вопросе она склонила голову набок и улыбнулась одними губами. Мы обменялись несколькими словами приветствия, а потом к нам подошли веселящиеся молодые придворные и увлекли северянку с собой. Я придержал одного из них за край одежды и, боюсь, не очень вежливо, спросил его, кто эта женщина.

— Ее зовут Лата. Она апсара-дваждырожденная.

Надо сказать, что первое знакомство с.Арджуной несколько разочаровало меня и Митру.

— Он мало похож на дваждырожденного, — сказал Митра Криие. — Воин, уставший в боях, царь без царства, но не повелитель брахмы, не мудрый риши.

Пришло время взяться за руки. Впрочем, воспоминания о том пире скоро улетучились. Прямо на тренировочном поле Крипа принимался рассказывать нам истории о великих сражениях и подвигах героев.

Однажды Митра попросил его вспомнить о том, как осваивали военную науку братья Пандавы. Думаю, что Митрой в тот момент руководило желание увлечь Крипу разговором и передохнуть в теньке после тяжелой тренировки. Но Крипа расслабиться нам не разрешил, а предался воспоминаниям, стоя на солнцепеке перед нашими окаменевшими в неподвижности, измученными телами.

— Первым наставником царевичей стал патриарх Дрона, не имевший равных среди дваждырожденных в стрельбе из лука.

— Но ведь сейчас Дрона живет при дворе Кауравов,— удивился Митра.
— Карма иногда ведет жизнь человека извилистыми тропами, — сказал Крипа. — Но я уверен, что Пандавы и сейчас чтят его как Учителя.

Когда принцы вступили в пору своей юности, Дрона был вызван в Хастинапур.
— Значит, Арджуна сейчас самый искусный стрелок Хастинапура? — спросил Митра.
Крипа с сомнением потеребил бороду:
— У Арджуны есть соперник. Это Карна, сын колесничего.

Правда, в народе говорят, что настоящим его отцом был сам бог солнца Савитар. Он дваждырожденный, и в минуту душевного напряжения его окутывает поле брахмы такой силы, что окружающим заметно сияние и кажется, что он одет в естественный панцирь. Впрочем, Арджуна, воспитывавшийся при дворе, понятия не имел о Карне и встретился с ним лишь в день, когда Дрона счел, что пришло время царевичам показать свое искусство. Неподалеку от Хастинапура были возведены арена и беседки для знати, чуть поодаль плотники соорудили скамьи для простого народа. В день, когда созвездия благоприятствовали, Дрона призвал царевичей принять участие в состязаниях. Повелитель Хастинапура Дхритараштра вышел в сопровождении своей супруги Гандхари и матери Пандавов Кунти. Он очень сожалел, что из-за своей слепоты не может наблюдать состязание. Первым среди стрелков из лука был, бесспорно, Арджуна. Бхимасена и Дурьодхана показали, насколько искусно они владеют палицами. Их поединок был таким ожесточенным, что народ пришел в неистовство. Повсюду раздавались крики, кое-где началась потасовка. Дхритараштра, ощутивший эти волны ярости, приказал Дроне остановить поединок. Противники разошлись. С одной стороны арены Бхиму, разгоряченного схваткой, окружали четверо Пандавов, против них стеной стояли многочисленные Кауравы во главе с Дурьодханой. И вдруг на арену вышел воин в сияющем панцире и серьгах. На поясе его был меч, а в руках он держал лук. Чараны не скупятся на слова восхищения, когда сочиняют песни о Карне. Они сравнивают его с золотистой пальмой, могучим львом, самим богом солнца.

Его появление потрясло не только певцов, даже патриархи Высокой сабхи были удивлены его способностями и больше всего тем, что такой человек остался вне нашего братства. Потом выяснилось, что он долгое время жил в какой-то глухой деревеньке среди джунглей, неподалеку от Хастинапура. Но хоть его отец и служил колесничим в армии Дхритараштры, сам Карна в городе почти не бывал, а жил затворником в доме своей матери. Нрава он был замкнутого, недоверчивого и, рано почувствовав свой дар, никому о нем не рассказывал, интуитивно постигая приемы управления брахмой. Отец научил его обращаться с оружием, а брахма помогала достичь совершенства. Потом он ушел из дома и долго скитался, но не прекращал упражнений. Где-то он обрел сияющий панцирь, который сидел на теле, как вторая кожа, и был недоступен никакому оружию. В панцире и драгоценных серьгах Карна появился в Хастинапуре, Карна попросил разрешение продемонстрировать свое умение и поразил все мишени, которые до этого достигли только стрелы Арджуны. Это необычайно обрадовало Дурьодхану.

«Наконец-то нашелся достойный соперник Арджуне! — воскликнул он. — Благодарение судьбе, что ты явился сюда. Располагай же мною, как желаешь, о могучерукий!»

Эти ласковые речи размягчили сердце Карны, не привыкшего к учтивому обращению. Поединка Высокая сабха всё-таки не допустила. Но Карна остался при дворе Дхритараштры. Неисповедимы законы кармы. Из ничего родилась смертная вражда Пандавов и Карны. Она разгорелась с новой силой на сваямваре дочери царя Панчалов.

— Вы, наверное, слышали легенды о том, как молодой Арджуна завоевал прекрасную Кришну Драупади. А я был там и видел все это своими глазами, — сказал Крипа.
— Мы хотели еще раз услышать об этом, — сказал Митра.
Крипа, кивнув в знак согласия и встав с циновки, проверил, правильно ли мы держим луки на вытянутых руках, достаточно ли широко расставлены наши ноги в стойке «треугольника».

— Лук — первейшее оружие дваждырожденных. Выстрел я бы приравнял к обряду жертвоприношения. Вы должны забыть о себе, слиться с тонким стержнем, соединяющим небо и землю. Сознание прокладывает дорогу стреле. Любое колебание мысли уводит стрелу в сторону, подобно мощному порыву ветра. Пробежало по чистому небосклону сознания облако мысли — и порвана священная нить, ведущая стрелу к цели. Не случайно на сваямваре Драупади именно владение луком должно было помочь избрать самого достойного. И не случайно победа досталась Арджуне. Его брат Бхимасена наделен большей физической силой, и страсть его к Кришне Драупади была сильнее. Но только его младшему брату Арджуне, любимому ученику Дроны, оказался под силу этот подвиг духа. А состязаться пришлось с самыми известными воинами нашей земли.

Да, Кришна Драупади была во всех отношениях достойной того, чтоб за нее бороться.

Чараны пели, что при одном взгляде на нее все цари были поражены богом любви. «Безупречно сложена, нежна и разумна, глаза подобны лепесткам лотоса, смуглая кожа словно излучает теплый свет. От нее исходит благоухание, как от лепестков голубого лотоса».

К собравшимся вышел могучий сын царя Друпады Дхриштадьюмна и голосом глубоким, как облако, провозгласил имена, происхождение и заслуги собравшихся на сваямвару царей и кшатриев. Там был Дурьодхана в сопровождении других сыновей Дхритараштры, царя Кауравов, с ними был могучерукий Карна, слава о сверхъестественной силе которого давно пересекла границы Хастинапура. Доблестный сын Друпады Дхриштадьюмна провозгласил: «Кто, обладая высоким происхождением, прекрасной внешностью и силой, исполнит трудный подвиг, пронзит стрелами высокую цель, того Драупади должна избрать сегодня в мужья!» Такое испытание вместо поединка на мечах или палицах было назначено царем Панчалы по совету Высокой сабхи и позволяло дать преимущество дваждырожденным — кшатриям. Только человек, обладающий брахмой, мог попасть в мишень по размерам, не превосходящим наконечника стрелы. Да и для дваждырожденных, как думали многие, эта цель была недостижима.

Впрочем, у большинства претендентов до стрельбы вообще дело не дошло, они не смогли даже натянуть тугой лук царя Друпады. Брат Дурьодханы Духшасана, распаленный красотой Кришны Драупади, несколько раз подходил к этому оружию, все-таки смог натянуть тетиву, но не совладал с пожиравшей его страстью, и пущенная им стрела просвистела мимо цели далеко в открытое поле. И вот перед мишенью остались лишь два воина. Карна в блистающих доспехах и никем не замеченный до этого широкоплечий юноша, одетый по обычаю странствующих риши в шкуру черной антилопы. Карна легко натянул тугой лук, но Кришна Драупади не позволила ему сделать выстрел, сославшись на его низкое происхождение. Тогда все взгляды обратились к неизвестному брахману.

— Я представляю, как трудно было Арджуне, — сказал Крипа. — Даже здесь, в тиши царского дворца, отрешенные от тревог, вы не можете сосредоточиться для одного-единственного выстрела. А там, в сполохах факелов и мерцании звезд, среди сотен зрителей, криков и свиста, враждебных мыслей и стремлений, Арджуне потребовалась великая сила духа, чтобы, забыв о собственных Тревогах и страхах, о врагах и мечтах, выстрелить точно в цель.

— Но что было дальше?— не выдержал Митра.
— Дальше было так, как поют чараны. Увидев прекрасную Кришну, все пятеро пандавов обратились сердцами к ней, бог любви Кама возмутил их чувства, и мудрая Кунти, чтобы не допустить соперничества между сыновьями, посоветовала им вместе взять в жены царевну. И Юдхиштхира сказал царю Панчалов: «Прекрасная Драупади будет супругой для всех нас».

— Но как это возможно? — спросил Митра.
— Говорят, что раньше такой обычай был принят у дваждырожденных. Тем более в нем есть смысл сейчас, когда так редки стали девушки, способные чувствовать и накапливать брахму. Так что Высокая сабха сочла такое решение благом. Брак был признан. Пандавы вместе с прекрасной супругой в ореоле славы вернулись в Хастинапур под сгущавшиеся тучи вражды и зависти. Дхритараштра счел за лучшее поделить царство. Пандавы получили землю к востоку от Хастинапура, у огромного девственного леса Кхандавапрастха. Видура сообщил эту радостную весть Пандавам. Пятеро братьев со своими сторонниками и войсками, которые им дал Друпада, воздвигли там военный лагерь, который потом был окружен стеной, со временем были сооружены дворцы и лавки ремесленников и торговцев. Они назвали свою столицу Индра-прастха и зажили в ней счастливо, охраняя благополучие подданных.

Но Пандавам не суждено было долго наслаждаться мирной жизнью. Только они укрепили город, собрали армию, как в Хастинапуре забеспокоились Кауравы, не желавшие усиления соперников. Пандавы, почувствовав свою силу, обложили данью соседние владения мелких царей и начали требовать права участвовать в делах Хастинапура. У них появились сторонники в Высокой сабхе, которые считали, что Юпхишт-хира способен лучше блюсти интересы дваждырожденных. Наша община встала перед угрозой раскола.

И тогда в Хастинапур были приглашены братья Пандавы и все члены Высокой сабхи, и состоялась игра в кости между Юпхиштхирой и Дурьодханой. На кон было поставлено владение всем царством, и Юпхиштхира проиграл. В народе, правда, идет молва, что за Дурьодхану играл его дядя Шакуни, умевший повелевать игральными костями. Что ж, для дваждырожденного в том нет ничего невозможного, но я уверен, что в присутствии всех патриархов никакой обман не мог бы пройти незамеченным...

По решению игральных костей пятеро Пандавов и их супруга Драупади были вынуждены оставить Индрапрастху и покинуть пределы царства. Срок изгнания был определен в двенадцать лет. И вот теперь они истекли, а соперничество не ослабло...

— Я не понимаю, как можно было доверить судьбу всей общины дваждырожденных игральным костям. Чараны поют, что Юпхиштхира проиграл и свой город, и казну, и даже их общую жену Драупади, — подал голос Митра.

Крипа нахмурился:
— Вы решили, что царевич проигрался, как пьяный наемник в увеселительном заведении? Когда вы отучитесь верить поэтическим вымыслам? Знайте, в Высокой сабхе существует древний обычай — когда разделяются голоса ее членов при решении самых важных вопросов, тогда выбор предоставляется судьбе. Как бы ни были умны люди, никто не может предугадать всех последствий того или иного решения. Только жизнь может стать единственным судьей... Когда расходятся мнения мудрых, то они понимают, что любой из предложенных путей может оказаться ложным, но не в их силах определить, какой.
 

— Тогда не понимаю, зачем что-то решать. Поговорили бы и разошлись. Пусть карма сама все устроит... — начал Митра.

— Если выбрать путь к достижению цели и начать действовать, то при хорошей карме и благоволении богов можно достичь успехов. Если же воздержаться от действия, то ни карма, ни удача не смогут проявить себя, и дело будет обречено на провал. Но как выбрать путь во мраке будущего и не посеять семян розни и обид? Любое голосование, любой подсчет сторонников и противников ведет к разобщению людей, уводит от поиска истины к ненужному соперничеству, пробуждает низменное желание одержать верх над всеми, кто с тобой не согласен. Поэтому и решила Высокая сабха, когда мнения в ней разделились, доверить выбор будущего царя в Хастинапуре игральным костям. Карма Пандавов оказалась тяжелее. Чтобы пресечь борьбу за престол и раскол общины, им было приказано удалиться в леса и вести жизнь обычных риши.

Для меня самое удивительное, что игра в кости вообще состоялась.

Ведь и Бхишма, и Дрона, и Видура были против игры, прекрасно понимая, к чему она может привести. Супруга Дхритараштры Гандхари тоже не желала этого. Дхритараштра потом много раз раскаивался, что не внял добрым советам, но ни вмешаться в саму игру; ни заставить Дурьодхану отказаться от его притязаний он так и не смог. Можно ссылаться на рок, на всеобщее ослепление, но, вернее всего, отцовская любовь сделала всемогущего царя игрушкой в руках собственного сына, хотя, я думаю, что там было нечто большее, чем престо любовь. Дурьодхана ведь дваждырожденный, и, очевидно, в какие-то моменты его воля может влиять на сознание отца, подчинять его. Поэтому Арджуна оказался в Двараке. Поэтому его братья и их супруга скрываются где-то в тайном лесном ашраме. Но долго ли теперь это будет продолжаться? Срок их изгнания истек, но надежды на то, что соперничество между Пандавами и Кауравами ослабнет, не сбылись.

Рассказы Крипы о борьбе Пандавов за Кришну Драупади разбередили рану в моем сердце.
— Может быть, ты попал во власть небесных чар и готовишься отдать все свои силы на алтарь служения женщине? Берегись! — сказал мне однажды Митра.
— Сам-то ты давно отдаешь... А брахмы не растерял, — ответил я.
— Это потому, что сердце мое спокойно. А вот тебя что-то, мучает. Неужели не можешь забыть Лату? Не делай удивленного лица: надо меньше говорить во сне.

Пришлось мне все рассказать Митре. Хотя что там было особенно рассказывать. Лату я в Двараке так и не встретил.

— Но ты же и не искал! — совершенно справедливо заметил Митра.
— А если тот мужчина, с которым она приезжала в ашрам, был ее мужем?
— А если просто спутником? Судя по словам Крипы, братство дваждырожденных пока еще не погрязло в предрассудках, запрещающих женщинам путешествовать в обществе друзей, — сказал Митра.
— Я не могу решиться...
— Вот это честное признание. Ты все еще кажешься самому себе крестьянином в лохмотьях. Но ты же дваждырожденный! И если ты забыл, что мы — часть единого узора, то этого не может не помнить апсара. Она не на твои одежды, а в душу твою глядеть будет. И вряд ли ее очарует сердце, трепещущее от смущения, как хвостик антилопы. Преисполнись мужества и ступай смело на поиски.

Не скрою, Митра меня подбодрил. Он был прав — я изменился. И главным доказательством этого были мои мечты о Лате. Если при первой нашей встрече я только смиренно восторгался красотой апсары, то теперь я мечтал о ее любви, то есть где-то в глубине сознания уже допускал, что она не богиня, на миг показавшаяся мне, как луна в разрыве туч, а живая женщина, которой можно коснуться.

Эти дни были, как сны наяву, а ночи пролетали в томлении мечтаний, не задевая сознания. И наконец мы встретились. Наверное, моя обострившаяся интуиция уловила волны, исходящие от Латы, и направила меня в один из садов Двараки недалеко от дома Латы. Сгущались сумерки. Запах жасмина густо стоял в неподвижном теплом воздухе. Первые звезды раскрывали на небе свои белые соцветия. Дату я узнал сразу, несмотря на полумрак. Она стояла, закинув голову к небу, неподвижно, как луч лунного света. Я застыл за ее спиной, не решаясь нарушить ее одиночества. Но повернуться и уйти было выше моих сил. Не поворачивая головы, Дата тихо сказала:
— Что это за созвездие из пяти звезд, напоминающее тележку?
Я понял, что вопрос относится ко мне. Я глубоко вдохнул теплый ароматный воздух и сказал:
— Рохини—четвертое лунное созвездие,— И мысленно воздал хвалу моему Учителю, посвятившему меня в тайны звездного неба. Не отрывая глаз от Латы, словно боясь, что она может растаять в вечерних тенях, я протянул руку и на ощупь сорвал тонкую ветку жасмина, усеянную гроздьями белых цветов. Дата медленно повернулась ко мне. Я ощутил ее взгляд всей кожей, как тепло костра. Померкли звезды, пропали цветы жасмина, вечернее небо, раскинувшийся вокруг нас город с оранжевыми огнями в окнах. Ничего не осталось в ми ре, только свет ее глаз из бесконечной дали. Как и во время первых наших встреч, у меня захватывало дух от молочно-теплой белизны ее кожи и ювелирной тонкости черт лица. Ее зубы были белее жасмина, цветочным ароматом было ее дыхание. Серебряная тиара ровным строгим светом горела над чистым лбом. На груди покоилось ожерелье из серебряных пластинок, и в сиянии луны на нем были заметны священные знаки, выполненные чернью. Тонкая серебристая ткань окутывала ее грудь и бедра, как мерцающий лунный свет. И вся  она казалась совершенным творением ювелиров — серебряной статуей богини Луны Чандры. И мне, ее смиренному по читателю, надлежало сложить подношения цветов к ее ногам и удалиться. Но потом я с каким-то ожесточением напомнил самому себе, что я дваждырожденный и соединен с нею не зримыми нитями брахмы. Я набрался решимости и протянул ей ветку жасмина.

В тот день я вернулся домой совершенно счастливый. И еще несколько дней я пребывал в этом состоянии безмятежного счастья. Мы встречались с Датой, бродили в роще на горе Райвата. Стояли безоблачные, но не жаркие дни весны. В воздухе носился запах цветущих яблонь.

За несколько месяцев, проведенных в Двараке, Лата стала частью моего существа, вошла в сознание, кровь, сердце. Как переносится светоч памяти через черную бездну небытия? Какие оболочки спасают зерно духа от костра времени? Не знаю. Но чувствую — Лата и сейчас в любую минуту может вернуться ко мне.

Однажды вечером к нам пришли дворцовые слуги и сказали, что Крипа уехал во дворец Кришны и нам предоставлено время для отдыха. Мы вышли из покоев на улицу и увидели, что нас ожидает Лата в своей колеснице, запряженной парой белых лошадей.

— Я приехала за вами, — сообщила она. — Поехали кататься.
Мы взошли на колесницу, и легкая повозка со стуком и лязгом понеслась по пустынным темным улицам Двараки. У ворот дворца Кришны Лата сдержала лошадей. У обитых медью дверей дворца как раз менялись стражники с обнаженными мечами в руках.

Лата удовлетворенно кивнула—здесь все четко! Бдительность и верность долгу. Наступает вторая стража ночи.
— Принцы отдыхают? — спросил я.
— Кришна и Баладева не уходят спать или предаваться удовольствиям, пока не выслушают последние донесения надзирателей дворца и тех, кто следит за делами города. Днем для этого нет времени — с утра правители заняты делами государства — выслушивают советников, обсуждают законы, принимают купцов, путешественников или устраивают смотр войскам. Потом отдыхают в садах в тени беседок у водоемов или объезжают коней и слонов.

— В Хастинапуре живут такие?
— Да и в Хастинапуре, и в других городах...
— А я думал, хоть правители могут от души наслаждаться жизнью, — вздохнул Митра.
Лата улыбнулась чуть снисходительно.
— Кто так поступает, недолго остается правителем.
Власть — тяжелая ноша, она не всякому под силу.— Хлестнула коней и унесла нас в сгущающуюся тьму.
За всеми этими переживаниями я не заметил, как закончился жаркий сезон. В Двараку пришли дожди. Жара отступила, и задули свежие, насыщенные морской солью ветры. Низкие черные тучи ползли по небу, как стада коров. Однажды, когда дождь немного затих, ко мне приехала Дата. Поверх обычного платья на ней был надет кожаный плотный плащ, защищающий от влаги, которая буквально висела в воздухе, как плотный туман. Я оседлал своего коня, и мы отправились на прогулку к морю. Раньше мы любили уединение морского берега. Там, вдали от людей, я острее чувствовал близость Латы, там покой и величие океана передались моему сердцу. Но в тот день покоя не было нигде. Пенные валы обрушивались на берег, с волчьей яростью грызли белыми клыками серую плоть земли. Грустным и тревожным было лицо апсары.

— А как у вас на севере совершают брачный обряд? — неожиданно для самого себя спросил я у Латы.
Впервые за время нашей встречи Лата улыбнулась:
— Наверное, так же, как и у вас на юге.
— Тогда пойдем в храм, — сказал я, чувствуя, как дрожит от волнения мой голос.— Я возьму тебя за руку и трижды обведу вокруг священного огня слева направо, и скажу слова: «Буду тебе кормильцем», Лата опустила голову. Округлые линии на ее шее напоминали спираль морской раковины.

— Бессмысленно говорить об этом, — тихо сказала она.— В надвигающейся буре тебе будет непросто остаться в живых. Если часть твоего сердца останется со мной, то ослабнет внимание и не будет крепка твоя рука. Учитель в ашраме говорил тебе, что мудрый всегда сомневается и каждый свой шаг соизмеряет с велением сердца. Так можно пройти по жизни, не отяготив своей кармы. Но Крипа дал вам другую мантру. «Разрушена пелена заблуждений, я вижу истинный свет, я стоек, привержен долгу». Думай о долге и забудь обо мне.

Не знаю, как это у меня вырвалось, но прежде, чем отвернуться от Латы и пойти к своему коню, я сказал:
— Я потерял больше, чем наставника.
Лата никогда больше не появлялась во дворце, где мы с Митрой принимали последние наставления Крипы.
— Камень не чувствителен к боли. Дикий человек более вынослив, чем изнеженные придворные. Чем больше развиваются разум и чувства человека, тем острее он переносит страдания. Но вы должны стать властелинами воли!!! — почти кричал Крипа, глядя, как мы с Митрой охаживаем друг друга по плечам длинными бамбуковыми шестами.

— Я уже начинаю сомневаться, что нам пригодится твоя наука, — тяжело отдуваясь под моими ударами, проговорил Митра. — Похоже, что мы с Муни убьем друг друга прямо здесь, на тренировочном поле, или вообще почим от старости, так и не выйдя за стены Двараки. Время уходит, Пандавы скрываются где-то в лесах, а мы тупо упражняемся, ожидая, когда победа сама упадет к нам в руки, как перезревший кокос.

Крипа только улыбнулся и отошел под навес, куда не проникал накрапывающий дождь. Потом кивком головы пригласил нас к себе.

Мы с Митрой не заставили себя долго ждать и, растирая саднящие плечи руками, уселись рядом с наставником на жесткие циновки.
— Я заметил в тебе, Митра, признаки нетерпения, — сказал Крипа. — Только безумец может добывать славу ценой собственной жизни. Как гласят сокровенные сказания, «нет пользы от славы мертвому, чье тело обратилось во прах». Только для живого имеет смысл радость победы. Конечно, нам приходится идти на жертвы. Но мечтать о них?.. Вы нужны общине живыми.

Пристыженный Митра поник головой, а я попытался за него заступиться:
— Крипа, мы все понимаем. Разговоры Митры о славе и смерти — просто бред, вызванный усталостью. В объятиях красавиц он забывает и о том, и о другом, мечтая о вечной жизни.
Крипа рассмеялся:
— Я знаю. Хоть вы и зоветесь дваждырожденными, но все равно мечетесь в кругу страстей. Все это — майя. Мечтай не мечтай, а вот двинет Дурьодхана свои войска на лес Камьяку, и нам придется сломя голову мчаться на помощь Пандавам и скорее всего доблестно сложить свои головы. И никакого значения не будут иметь все ваши благородные порывы. Только умение сосредоточиться на музыке тетивы да шальная удача смогут помочь каждому из нас... Но и об этом сейчас думать не надо.

Крипа развернул большой сверток ткани, достав оттуда два меча в деревянных ножнах. Ножны были обтянуты красной материей и украшены медными бляшками. Мы потянули за позолоченные рукояти, и на свет вышли два широких упругих клинка, чем-то похожие на длинные листья бамбука. Невесть откуда взявшийся бледный луч солнца пробился сквозь дождевые тучи и заставил оружие в наших руках вспыхнуть длинным языком сизого пламени.

— Хороший знак,— довольно хмыкнул Крипа. — Клинок вспыхивает к победе.
Увидев наши недоуменные лица, Крипа пояснил:
— Воины верят, что у каждого оружия свой характер. Если меч с трудом покидает ножны, то бой будет проигран. Если сам по себе издает звон — жди смерти. Эти клинки сияют и пахнут лотосом, и значит, не будет им удержу в бою. Оружие дваждырожденных создается кузнецами, хранящими тайны древности. Такой меч может перерубить обычный бронзовый клинок как бамбуковую палку. Берегите оружие!
 
Митра опустил меч в ножны и спросил с улыбкой:
— А рубиться-то им можно? Или это тоже плохая примета?
Крипа не принял шутки, а серьезно посмотрел в наши глаза и вновь повторил слова, которые мы много раз слышали от него на тренировках:

— Закон для кшатрия — учение, жертвоприношение, раздача даров и охрана живых существ. Сокровенные сказания запрещают убивать того, кто просит пощады, сложив ладони своих рук, того, кто безоружен и не участвует в битве. Нельзя убивать женщин, стариков и детей, применять отравленное и раскаленное оружие... Ну да ладно, больше я ничему не успеваю вас научить. Если карма будет благоприятной, то мы увидимся вновь. Всем сердцем желаю, чтобы это произошло не на поле брани...

И, увидев немой вопрос в наших глазах, добавил:
— Идите седлать коней. Арджуна едет к братьям. Вы в его свите.
Только тогда мы с Митрой поняли, что это было прощание.

Окончание следует

Дмитрий Морозов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4727