На веслах по земному шару

01 ноября 1991 года, 00:00

Никогда еще — до плавания Евгения Смургиса — не было одиночного прохода вокруг Таймыра на гребной лодке... Этот уникальный переход — итог многолетних плаваний бесстрашного человека, прошедшего по рекам и морям страны расстояние, равное окружности Земли. Итог, но не финал. Евгений Смургис готовится к новому плаванию — на гребной лодке вокруг света.

«Путешествие мне нужно нравственно и физически».
А.С.Пушкин Из письма П.В.Нащокину

I. К Челюскину

23 года назад, после путешествия на «МАХ-4» от Тулпана до Липецка, появилась мысль пройти на гребное лодке по водоемам страны расстояние, равное окружности Земли.

Управляемая одним, двумя и даже тремя гребцами четырехвесельная лодка преодолевала встречные потоки могучих рек — Енисея, Ангары, Селенги; ни свежий ветер, ни крутая волна молодых и старых морей, ни торосы Ледовитого океана — ничто не могло остановить ее. И пройдя 31 тысячу километров, лодка «МАХ-4» стала на вечную стоянку в музее имени В.К.Арсеньева во Владивостоке. Через три года, в 1986 году, стеклопластиковая «Пелла-фиорд» отправляется от Байкала до порта Тикси. В этом году лодка ждала своего часа в поселке Хатанга. До цели оставались лишь две тысячи километров, но каких! Маршрут нового путешествия должен был проходить вокруг полуострова Таймыр до Диксона.

Далеко за Полярным кругом, на оледенелом краю великой сибирской земли, лежит этот полуостров. Огромным выступом вдается он в Ледовитый океан. Во многом уникальный, полуостров поражает своими масштабами — почти тысяча километров по долготе и свыше пятисот по широте.

Я понимал всю сложность предстоящей задачи и со страхом смотрел на свой маршрут, проложенный по карте.

Последние два года жизнь была подчинена одной идее — обогнуть Таймыр. Никогда еще не было одиночного прохода вокруг этого гигантского полуострова не только на гребной лодке, но и по суше. Предполагаемый район плавания был труднодоступен даже для самых мощных кораблей.

С Таймыром связаны многие географические открытия. Рискуя жизнью, первопроходцы плавали по грозному Ледовитому океану, открывали и описывали новые земли, настойчиво и терпеливо строили поселения. Вероятно, уже тогда, в начале XVII века, они сумели обогнуть полуостров, о чем свидетельствуют современные находки предметов старинного обихода на местах их стоянок...

Скоротечны были мои сборы в Хатанге, самом старинном из самых северных поселков Красноярского края. Именно через Хатангу проходили маршруты многих исследователей Севера. В XVIII веке в низовьях реки Хатанга базировался отряд Великой Северной экспедиции, возглавляемой Харитоном Лаптевым и Семеном Челюскиным.

В путешествие отправляюсь один, без рации, без авиаподдержки; как в старину. Предстоит преодолеть две тысячи километров, противостоять постоянным ветрам (хорошо, если будут и попутные), низким температурам, туманам, частым дождю и снегу, льду от 1 до 10 баллов...

За два года подготовки пришлось «просеять» свой опыт многолетних плаваний и таежных зимовок на промыслах. Ведь если попаду в ледовый плен, выходить к людям нужно будет по льдам и тундре. Казалось бы, учтена любая мелочь в ситуациях мыслимых и немыслимых. Затея далека от авантюры. Об этом говорит хотя бы следующее. Вот запись из дневника английского моряка Уильяма Эдварда Парри, отправившегося к Северному полюсу в 1827 году: «Я взял с собой припасов на 71 день. Включая лодки и другие необходимые вещи, общий вес которых составлял около 260 фунтов на человека» (118 кг — Е.С.). Мой продуктовый запас был рассчитан на три месяца, а вместе с «лодкой и другими необходимыми вещами» составил четыреста килограммов. Если учесть, что со мной было охотничье ружье и не одна сотня патронов, то голодная смерть мне не грозила. Можно было оставаться на долгую зимовку в полярной ночи, что не раз приходилось делать первым исследователям.

В путешествие отправлялся один только потому, что в лодку не удалось бы взять все необходимое для жизнеобеспечения двоих. Цель ставил перед собой прежде всего спортивную. Согласитесь, это здорово — попытаться преодолеть трудности в таких условиях, когда полагаешься только на себя. К тому же, отправляясь в подобную экспедицию, ты должен быть готовым, к самым неожиданным последствиям, ибо все может закончиться трагически. И еще — хотелось ощутить свою сопричастность к великим открытиям прошлого.

За мысом Сибирский — океан…

Теплым солнечным июльским днем, при полном штиле, сделал первые гребки на север. Никогда еще не приходилось начинать путешествие в такую хорошую погоду. В том видел благоприятное предзнаменование. Была учтена ошибка раннего выхода на маршрут экспедиции 1988 года, тогда начинать пришлось с многокилометрового волока лодки по льду. На этот раз все обстояло иначе. Задень до отхода начальник хатангской гидробазы Майдан Елимесович Бекжанов дал мне навигационные консультации и показал спутниковый снимок — лед находился в четырехстах километрах от Хатанги. На несколько десятков километров забита им узкая горловина залива, а за перемычкой на добрую сотню опять — чистая вода.

Через двое суток температура воздуха понизилась до плюс 9 и задул северо-восточный ветер. Благодать кончилась. Крутая встречная волна безжалостно бьет «Пеллу». Укрыться негде. Отдыхаю на якорных стоянках. Гребу и бурлачу по мелям береговых заливов — прямого хода нет, силен ветер. За кормой лодки всего сто километров, скромный ход. А я-то надеялся до встречи со льдом выиграть время, так необходимое в этих широтах при очень коротких сроках навигации.

Причаливаю к берегу в устье речки Блудной. Знаменательное место! Поднимаюсь на крутояр и иду к красному конусообразному металлическому бую высотой пять метров.

«Памяти первых гидрографов — открывателей п-ва Таймыр Харитона Лаптева, Семена Челюскина и 45 их товарищей, зимовавших в 1739 —1742 годах в 200 метрах к югу — поставлен этот знак Хатангской гидробазой к 50-летию Таймырского автономного округа 15 августа 1980 года».

Такая вот надпись на этом единственном в своем роде памятнике мореплавателям Великой Северной экспедиции.

Спускаюсь к месту стоянки. Оно буйно поросло высокой травой с голубыми цветами. От рубленных из плавника изб остались лишь нижние венцы. Отпилил кусочек дерева. Надо же, столько лет прошло, а оно еще прочно. В остатках от большого сруба отчетливо видно место очага. Покопался в нем, нашел кусочек рыхлой оленьей кости — будет память о людях, открывавших нам мир.

Снова двинулся в путь, иду вдоль берега, круто поворачивающего на восток. До мыса Большая Корга, где кончает свой бег река Хатанга, совсем немного, уже видны контуры строений. Два года назад здесь была база Арктического института. Дотяну и сделаю остановку. Дотягивать пришлось пешим ходом, ведя за нос лодку — совсем рассвирепел ветер. Там, где недавно жили люди, осталась свалка. Все разбито, разбросано, будто не ученый люд обитал здесь, а первобытное племя после недолгой стоянки бежало от набега. Вот уж не приучен русский человек оставлять после себя порядок. Представьте себе хозяйку, которая не моет после еды посуду, не убирает в доме. Вот так замусорен и наш общий дом — Россия. И северный фасад его тоже непригляден...

Зашел в дом, стоящий на склоне расщелины. В нем сохранилось даже одно застекленное окно. Но внутри погром. Осталась чугунная печка, однако без трубы. Пришлось спускаться в лодку за своим имуществом. Ставлю печку на печку. Пока все нужное перенес в избу, несколько раз спускался к лодке. За неделю плавания меня так укачало, что кажется, будто земля под ногами ходит. Неприятное чувство.

Чтобы не оказаться на мели, якорь перебросил мористее. Надо бы еще на длинный трос перецепить, а другим для страховки зацепиться за береговой плавник. Подумал, подбросил в печку дров и стал делать топчан у окна, чтобы было удобно присматривать за лодкой. Тепло очага отогрело, разморило. Задремал. Сон вижу: плывет «Пелла» в море, играя на волнах, и рожицу корчит. Проснулся мгновенно. И — к окну. Нет лодки! С топчана мгновенно сдуло, Странно, пока бежал к берегу, в голове первой промелькнула мысль о Нансене. После неудавшейся попытки достичь Северного полюса они с Юханессеном возвращались к земле. Дорогу преградила открытая вода. Тогда, связав два каяка, плыли целый день. Поравнявшись с большой торосистой льдиной, решили осмотреться и размять ноги. Пока поднимались на торос, ветер и течение оторвали каяки и их стало уносить. Знаменитый норвежец бросился в ледяную воду, и ему удалось поймать лодки. Без них они бы неминуемо погибли.

Для меня потеря «корабля» не грозила смертью: двести километров до ближайшего поселка по летней тундре — мог и без пищи дойти, но путешествие на том бы бесславно закончилось.

Забежал чуть выше, на ходу все с себя сбросил и... бросился в воду. Бесконечными показались сто — сто пятьдесят метров, нас разделявшие. Бог помог, поймал лодку. И только тогда почувствовал леденящий холод воды. Ну как тут не скажешь — судьба! Отнеси «Пеллу» на несколько десятков метров дальше — могла наступить смерть от переохлаждения тела. Повезло и в том, что вовремя проснулся, да ветер и отлив тянули лодку в разных направлениях. Переживаю случившееся в теплой избушке за рюмкой коньяка.

Через сутки наконец-то дождался попутного ветра. Все дальше удаляюсь от берега, стараясь быть на острие потока. Три часа безмятежно гребу, подгоняемый волной, ветром и отливным течением, испытывая чувство мышечной радости. Меж тем ветер крепчает. Пришло время и за волной присматривать. Дальше — больше. Прет в корму с такой силой, что гребень летит через тент до гребного места. Вся одежда, спальные мешки залиты водой, не осталось даже смены сухого белья. Необходимо идти на берег сушиться, до него десяток километров. При таком ветре пройти через прибойную полосу на «Пелле» будет не просто. Лодку несет на берег со скоростью волны. Рев стоит невообразимый. В этих, обстоятельствах выброситься можно только на береговую песчаную отмель. В один миг, с предельным напряжением сил удержал лодку от опрокидывания — встань она боком к волне — все было бы кончено. Полузалитая лодка зачертила днищем по песку. Спешно надо убирать ее из полосы прибоя, иначе разобьет.

Началась мучительная процедура выталкивания вагой. Как не хватает лебедки!

Полчаса, два часа не могу добыть огонь. Все отсырело, даже береста. Неокрепшее пламя гасит ветер. Весь промокший, замерзаю при семи градусах тепла. Чтобы согреться, бегаю к лодке, выталкивая ее подальше от полосы прибоя — скоро должен начаться прилив. Ставлю защитную от ветра стенку из плавника и полиэтиленовой пленки, и лишь тогда костер начал медленно разгораться. Состояние близко к отчаянию. Пошли вторые сутки, как глаз не сомкнул. Назойливая мысль в голове — отказаться от путешествия. Обстановка явно не благоприятная. При таких темпах застанут морозы. Но будет ли у меня возможность второй попытки? «Тебе уже за пятьдесят», — рассуждаю сам с собой. За долгие годы путешествий никогда не было мысли об отступлении. Может, все-таки возраст? Нет, этот шанс может быть последним. Биться буду до конца.

К семи утра сжег один спальный мешок, развешенный на веслах для просушки. Пока ходил за плавником, он загорелся. Пытаясь спасти его, стал отрывать тлеющий край и обжег правую ладонь. Тут же вскочил водяной волдырь. Хорошо, что сбоку, можно будет грести.

5 августа. Воскресенье. Вторые сутки в разрывах тумана виден остров Большой Бегичев.

Меня всегда восхищал своими подвигами русский землепроходец, человек-легенда Никифор Бегичев, или Улахан (Большой) Анцифор, так называли его местные жители. Н.А.Бегичев открыл в Хатангском заливе неизвестные острова, потом названные его именем, активно участвовал в арктических экспедициях, не раз спасал их, самоотверженно искал и находил останки трагически погибших полярных исследователей. И сам похоронен в таймырской земле.

Дождь, туман, резкое понижение температуры воздуха — явные признаки близости льда, две льдины на отмелях я уже видел. Несколько часов иду компасным курсом — вовремя успел запеленговать берег. Встречное течение усиливается. Приближаюсь к мысу Сибирский — выходу из пролива Северный.

— В Северном проливе вам не выгрести, — вспоминаю слова хатангских мореходов.

Скребусь у самого берега, отвоевывая сантиметры, огибая высокий галечный мыс. За ним — суровый Мировой океан. На многие сотни километров к северу и востоку ни пяди земли. Та, что на западе, в нескольких десятках метров, принять землянина не хочет — прибой разобьет о скалы. Отдыхать приходится на якоре.

Туман подняло, самое время даль осмотреть. Не больше чем в десяти километрах на востоке четко обозначилась белая линия льда с характерной серой пеленой тумана над ней. Вот откуда непрерывный гул с моря — шум движущихся) больших масс льда...

В бухте Прончищевой. Опасная встреча с моржами

Через пять часов хода укрылся от ветра за мысом у подмытого ледника южной оконечности бухты Прончищевой. В 1736году дубель-шлюпка «Якуцк» под командованием лейтенанта В.В.Прончищева шла на север вдоль восточного берега Таймыра. Шла от открытого мореплавателями острова Преображения. Штурман Семен Челюскин пеленговал мысы, горы, бухты. Можно только представить, как безучастно блуждал по пустынным чужим землям взор жены лейтенанта Прончищева, тревожившейся за больного мужа. Вряд ли утешила бы ее мысль, что два столетия спустя одна из запеленгованных Челюскиным бухт будет названа в ее честь — первой в России женщины-полярницы.

Пересекать залив в десять километров во время отлива — значит быть унесенному в море. Надо дождаться середины прилива, тогда его сила будет сдерживать вынос лодки. Плыть придется, ориентируясь по компасу, берегов совершенно не видно!

Принимаю полную штормовую готовность и отрываюсь от берега, быстро исчезающего в тумане. Через час по носу едва очерчивается темная линия, уходящая в глубь бухты. Прилив оказался сильнее ветра, меня несет на юг. По курсу — коса. На ее острие просматриваются какие-то бугры. Чем ближе, тем отчетливее виден их бурый цвет. Сомнений нет — большое лежбище моржей. Вот черт, несет прямо на них! Пытаюсь выгрести на течение, борюсь из последних сил. Сумею зацепиться за берег выше лежки — будет возможность двигаться дальше: возвышенный берег прикроет от ветра целых сто километров. В противном случае придется шесть часов дожидаться отлива и в удалении от берега обходить лежку...

Сил не хватает, неумолимо несет на пенистый бурун. Течение за косой подняло на мели такую крутую и шуструю волну, что держи глаз востро и весла крепко, иначе зальет. Двигаться бортом к волне становится опасным. Правлю на конец косы. Там тоже территория занята, звери принимают ванны. Бог с ними, не уноситься же в глубину бухты. Стоило лодке поравняться с двумя крупными моржами, как они ринулись к ней. Приблизились на метр и пустились в бегство на берег. Точно так же, как собаки на прохожего бросаются. Не испугался человек — они в недоумении отступают. Дую своим курсом. К двум беглецам присоединился третий, и опять атака началась. История зверобойного промысла знает случаи нападения моржей на маленькие катера. Вот и сейчас — приближаются, трубя и фыркая. Глаза кровью налиты. Три пары желтых клыков совсем рядом. Страшно. Но курс не меняю. Куда менять — волна, что слив на хорошем пороге крупной реки. Бежать с нее скорей. Гребу на моржей, из двух бед одной не миновать. Пофыркивая, поныряли, снова на берег припустили. На мели развернулись, сели и трубят. Таких, с пеной у пасти, я еще не видел. Явная угроза. Пришлось немного подвернуть. Ход только в водоворот.

Таких ситуаций за два десятка лет странствий у меня еще не бывало. Как поведет себя лодка? Может, ее путина затянет? С сознанием безвыходности навалился на весла. В какой-то миг нос клюнул в воронку, лодка дернулась, развернулась на сто двадцать градусов, выровнялась и выскользнула из гиблого места. Пронесло, пронесло... За косой не причалишь: весь берег оккупирован шевелящимся жиром. Туш больше сотни — самая крупная из встречавшихся лежек. Лежат двумя лагерями. Бросил якорь на глубине метров тридцать и стал за ними наблюдать. Какие у берега барахтаются, кто в мелководье на спину ложится, и ластами дрыгает, некоторые всякие кульбиты выделывают. Забавно чешутся. Могут за ухом, бок, брюхо ластами почесать точно так же, как любое животное лапами. А ведь кажется, что, кроме плывущих, как волна, движений, они и делать ничего не могут. По суше передвигаются, будто плывут; тело переливается, как у гусеницы. Чертова дымка не дает поснимать.

Трубный рев стоит на берегу и в море — подплывают сородичи. Приблизившись к берегу, не сразу выползают. Потрубят сначала, как бы разрешение испрашивая, только потом двигаются в стадо. Каждый похож на пловца, который преодолел огромное расстояние и в изнеможении выходит на берег. Коснувшись собратьев, затихают.

До отлива два часа, надо отдыхать. Пробудил резкий удар в днище! Прямо над ухом рев. Лодка прыгает на волнах среди ныряющих «пловцов». Лихорадочно выбираю якорь и хватаюсь за весла. Якорь сдрейфовал, сначала меня вынесло в глубину залива за косой, а потом подхватило встречное течение и понесло на быстрину... Путь один — выходить из бухты. Прилив еще не ослаб, еле выгребаю. То прижимаюсь к берегу, то бегу от него, когда атакуют моржи. Они с удивительной последовательностью делают попытки сблизиться, как только с кем-нибудь из них оказываюсь на траверзе. Взмыленный, едва обошел лежки и приблизился к берегу, уйдя с течения. Откуда только силы взялись? Поистине у страха глаза велики, а силы безграничны.

В десяти километрах к северу от входа в бухту Прончищевой прохожу район гибели «Якуцка». Его плавания трагически закончились в 1740 году, когда «льды помяли дубель-щлюпку, и учинилась великая течь». Это произошло близко к кромке невзломанного припая, тянувшегося к самому берегу. По нему потерпевшие кораблекрушение целые сутки шли к берегу, буксируя несколько саней со спасенным продовольствием. В четырех километрах южнее маяка, на берегу нынешней лагуны Медвежьей, моряки устроили две юрты-землянки. В них и жили, ожидая, когда замёрзнет входная часть бухты Прончищевой.

13 августа. К берегу приблизился вовремя — дождь с ветром усилились. Продвинуться удалось лишь до устья реки Рыбная. Дальше хода нет и укрыться негде от встречного ветра. Самый раз бы вытащить лодку, а нет же, бросил якорь. Если не будет держать, тогда высажусь, берег подходящий. Меж тем раскатило накат, и без затопления высадиться стало невозможным. Семь часов дежурю, прыгая, что мячик, на крутой волне, время от времени отливая воду. Словом, число 13 — тем более понедельник — день тяжелый. Совершенно неожиданно стихло, полный штиль и никаких звуков, будто вступил в иной мир, плотно закрыв за собой звуконепроницаемую дверь. Выглянуло солнце. Надолго ли эта благодать? Вода еще не успела успокоиться, как ветер загулял снова. К полуночи погода ухитрилась несколько раз полярно измениться, температура воздуха понизилась до ноля градусов, пошел снег. По морю несет отдельные льдины. Вот чертово место!

Назавтра в ливневый снег добрался до труднодоступной полярной станции Андрея. Думал сделать остановку на 3 — 4 часа — отправить телеграммы, дозаправить газовый баллон, утяжелить якорь, а простоял полсуток. Хозяева были гостеприимны, да соблазн бани и свежего хлеба был непреодолим. После бани почаевничали, и в ожидании хлеба я лег отдохнуть.

Разбудил Валерий Горщенко — механик, он же повар. Первым делом в окно смотрю. Стена льда надвигается на берег. На севере все бело, на востоке тоже. От станции берег тянется на юго-запад, лед же движется с северо-запада. Не успею проскочить — закроет ход километров на тридцать. Ледовое поле не оставит надежд для прохода, Хорошо, если не будет торошения, тогда можно будет хотя бы по льду тащиться. Нечего гадать. Убегаю с полярки, ведя «Пеклу» на проводке, задыхаясь и обливаясь потом... От устья речки Географа лед стал отодвигаться от берега. Опасность пленения миновала.

У мыса Крестового в метре над головой пролетела розовая чайка. Не может быть! Фритьоф Нансен, исследуя Арктику, мечтал увидеть эту загадочную птицу. И ему посчастливилось. Однажды он держал ее в руках. До недавнего времени родиной розовой чайки считался небольшой район северной якутской тундры. Но в 1973 году она впервые была обнаружена на гнездовье и на востоке Таймыра. Раньше ученые встречали ее как случайного залетного гостя лишь на Северной
Земле.

Птица трижды пролетела надо мной словно для того, чтобы я отогнал прочь сомнения...

Удастся ли выбраться из залива Фаддея?

Уже четвертые сутки лавирую среди льдов в заливе Фаддея. Холод, сильный ветер, туман, затяжной снег. Опасаясь сжатия льдов, ночью вытаскиваю лодку на матерую льдину. Наконец в южной части залива выбрался на чистую воду. Вот тебе и пересек залив в самой узости. Сейчас придете выгребать лишних сто километров.

От холода не спасает ворох одежды, все пропиталось сыростью. Есть еще комплект из верблюжьей шерсти толстой ручной вязки, но впереди морозы. Обязательно надо запускать печку. Пожалел, что оторвался от берега без запаса дров. Устраиваю гнездо из вещей и, свернувшись калачиком, пытаюсь заснуть.

За ночь мрачный, серый цвет тундры скрылся под белым снежным покрывалом, прямо-таки праздничная скатерть. Что же, надо накрывать. Начался 52-й день моего рождения. Буду считать, что природа сделала мне подарок, могло быть значительно хуже.

В 1978 году в этот день я штормовал в Гыданском заливе при переходе из; Обской губы в Енисейский залив Карским морем. Выгребая на волну, не видя берега, моля о спасении, давал обет: если выживу — судьбу больше не искушать. Прошло 12 лет — искушаю. И даже готовлю праздничный завтрак. Праздничный не только по поводу дня рождения.

19 августа 1878 года шведская полярная экспедиция под руководством А.Э. Норденшельда на судах «Вега» и «Лена» достигла мыса Челюскина, самой северной точки континента Евразия. «Мы достигли великой цели, к которой стремились в продолжение столетий. Впервые судно стояло на якоре у самой северной оконечности Старого света. Неудивительно, что мы приветствовали это событие украшением судов флагами и пушечной пальбой», — писал Норденшельд.

Я приготовил нехитрую еду, налил рюмку коньяка из заветной бутылки и сказал сам себе тост: «Будь здоров, Женя. Желаю тебе достичь цели, к которой стремишься, пусть здравствуют твои родные и близкие...» Закончил трапезу чашкой крепкого кофе с коньяком. Мир стал веселее, а я подумал: «Здорово живешь! У черта на куличках, в кипящем «котле», коньячок пьешь».

Меж тем кухня погоды работает без перерыва на обед. Должен же когда-то прекратиться ветер? Занялся хозяйственными делами. Пресной воды осталось полтора литра. Сутки продержусь, а там надо будет искать возможность высаживаться на берег или подходить к снежному обвалу, он тут рядом, за мысом.

Лодка стала меньше прыгать, и шум прибоя, кажется, стал тише. Согрею чай и буду выходить. Кипятку вот-вот закипеть, как по обоим бортам раздался характерный ползущий шорох. Кипяток вылился на ногу, я сижу на носу и лихорадочно выбираю трос. Мысли только о якоре, сумею ли его вызволить? Два десятка метров троса под шугой. Хорошо, что лед мелкий, битый. Наезжая, лодка раздвигает его. Трос режет руки — тяну, что есть мочи. За шугой двигаются льдины крупнее, за ними матерые, а дальше надвигаются стеной сомкнувшиеся...

Остаться без якоря при такой погоде и берегах — смерти подобно, крах путешествию. Наконец я справился с якорем — он лег в свое штатное гнездо. Расталкивая льдины веслом, вывожу лодку за край надвигающегося поля. Удастся ли выбраться из залива Фаддея? Чертов снег, видимость отвратительная. Осмотрелся, таскаться бесполезно. Сильный ветер с берега, а лед движется в обратном направлении. Огромным массам льда, приведенным в движение, нипочем приливы, отливы, течения и ветер... Расстроился сильно, хватит, наверное, сюрпризов. Задраился капитально и приготовился к длительному бездействию. Чего только в такие минуты не передумаешь. Выглянул последний раз, чтобы душа спокойной была. Вижу: самая огромная льдина, закрывшая меня, развернулась, образовав проход в полтора корпуса лодки. Проскочу! Некогда настраивать ходовую часть. Вытаскиваю из уключины весло и работаю им, как шестом. Успел.

В плавании 1739 года Харитону Лаптеву удалось провести «Якуцк» только до мыса Фаддея. Несколько дней ожидали улучшения ледовой обстановки, но лед прочно блокировал побережье. На берег съехала партия матросов, руководимая Челюскиным, чтобы закрепить маяком морскую опись. «На сем мысу сделан от нас маяк из камня плитного вышиною в полторы сажени», — записал в журнале Лаптев. Этот маяк — единственное навигационное сооружение Великой Северной экспедиции, сохранившееся, хотя и в разрушенном виде, до наших дней.

Не припомню путешествия, которое было бы насыщено такой быстрой сменой обстоятельств, заставлявших меня то радоваться, то огорчаться. Путешествие на нервах — так назову его потом для себя. К концу следующих суток удалось обогнуть мыс Фаддея. Радость свободного движения была недолгой. Все чаще приходится вставать, высматривать проходы. Скоро пришло время выбирать льдину покрепче — началось сжатие и неизбежное торошение. Вытащился вовремя. Льдины, что помельче наползают на мою спасительницу. От края пришлось отодвинуться. Оцениваю обстановку. Кругом, на всю видимость, лед. Нахожусь в восточной части залива Терезы Клавенес. На правом траверзе едва виден остров Большой, до него километров 25. По ломаному льду лодку не потащишь. Неизвестно, куда вытащит дрейф. К земле — хорошо. Нет — тогда ждать устойчивых морозов, спайки льдин и выходить пешим ходом. Продуктов без подпитки хватит на два месяца, газа почти на месяц. Уток совсем не видно, но зато много морского зайца. Можно добыть — будет мясо, а на жиру топить печку, растопленный лед даст пресную воду.

Терпение — основная заповедь полярника. Ничего более утешительного в создавшейся обстановке в голову не пришло. Разворачиваю лодку кормой на ветер, капитально задраиваюсь, рацион питания ограничиваю до минимума. Приготовился к длительной осаде. Опустился туман. За сутки лед притащило к острову Большому. От суши отделяло не больше пяти километров, хорошая скорость. Неужели повезет и удастся зацепиться за берег? Когда через несколько часов снова выглянул — меня несло уже на запад к островам Вилькицкого. И так хорошо, опасность выноса в океан пока не грозит. Очень быстро исчезла видимость. Над льдом неслись потоки сырости вперемежку с мельчайшими снежными кристаллами. Подо льдом ревело и грохотало, свистело, трещало. В хаосе звуков отчетливо слышался человеческий голос, крик птицы, скрип дверей, то торможение поезда и еще какой-то совершенно непонятный звук — наверное, так кричит бес.

Идут вторые сутки дрейфа, а нет и намека на возможность побега со льдины. Зато у меня появился сильный союзник — вера в победу. Судьба явно благоволила ко мне — вряд ли когда смогу объяснить обстоятельства, спасавшие от неминуемой гибели. Очень часто в жизни человека, в его борьбе за жизнь вера играет главную роль, она порождается сознанием, разумом.

Вынесло к островам Вилькицкого. Самый близкий ко мне остров Средний. Теперь надо не прозевать отлив, лед наверняка растянет. Так оно и есть. Вперед! В двух спайках прорубил каналы, через две перетащил «Пеллу» и оказался на чистой воде. Спрятался от ветра и льда между двумя островами. Главное сейчас — не спешить и выбрать правильный путь. Необходимо осмотреть море с высоты. Заплываю за крутояр северной оконечности острова Средний и иду на его вершину к топографическому знаку. Пришлось подниматься высоко, зато обзор прекрасный. По моему курсу — плавающий лед. Носит его туда-сюда течениями в проливе Свободной Кубы. Продвигаться придется рывками, в отливы. Перевалить бы за мыс Харитона Лаптева, там обязательно должен быть проход: почти сутки дует юго-восточный ветер.

С правого борта дышит море. Словно чудище какое воздух из могучих легких выпускает. Там, где звуки, бурун по воде бежит. Знаю, мелей в проливе нет. Меж тем барашки движутся к лодке, дыхание слышится отчетливее. Над водой показалась продолговатая, слегка горбатая белесая спина. Каждая такая горбина длиной почти с лодку. Вторая, третья... Ко мне приближалось стадо белух в несколько десятков голов.

Через три часа стал обгонять отдельные льдины, потом целые скопления, затем лавировать в разводьях между большими полями. И, наконец, пятиться назад, чтобы не быть снова зажатым. Но самое странное то, что лед двигался против ветра — сила течения прилива гнала его обратно в пролив. Да, дорога вперед возможна только в отлив. Отступаю галсами, надо тянуть время до отлива и остаться на воде. Прибрежная зона забита льдом. Спать не придется еще, как минимум, двенадцать часов — при смычке лодку может раздавить. Уже хорошо виден маяк на мысе Прончищева, до него не больше десятка километров. «Угомонись, успокойся, — говорю себе вслух, — сколько раз уже загадывал и ни разу не угадал». Волноваться было отчего. Всего в 60 километров была цель, «...к которой стремились в продолжение столетий» — мыс Челюскина.

Последние мили к заветному мысу

25 августа. На подходе к мысу Прончищева невдалеке пролетел вертолет курсом на северную оконечность острова Самуила. Я пустил две зеленые ракеты. Реакции никакой. Не может быть, чтобы не заметил. Минут через тридцать возвращается, прямо на меня летит. Кругами ходит, снижается. Салютую веслом и жестами показываю — все нормально. Он все ниже. Не пристегнутый тент срывает ветром, гонимым от винтов. Пилоту погрозил кулаком. Машина зависла в десяти метрах над самой водой с наветренного борта. Жестикулируя, пилот что-то кричит. Показываю, давай улетай. Поднявшись, кружок очертил и на север подался, в океан. Зачем туда? Нос лодки ткнулся в галечный берег.

В 1736 году, на проделе свободного плавания «Якуцка», находящегося в проливе Вилькицкого, Челюскин записал: «Матерый берег остался на SW в 5 верстах». Это был едва видный нынешний мыс Прончищева. Именно этот мыс видел Прончищев, перед тем кик вскоре отдал приказ «возвращаться из-за препятствия льдов» на базу в Усть-Оленек. По возвращении туда он скончался. Вслед за ним умерла и его жена. Их могила сохранилась и Усть-Оленеке и поныне.

Под ногами тундра. Здесь преобладает серый тон, цветом не видно, грибы очень мелки. Зато много камня — серый плиточный сланец. Забрался на маяк, смотрю и море, куда полетел вертолет. Ледовый разведчик помогал ледоколам «Арктики» и «Таймыр» проводить караван судов. Их видно было даже без бинокля. Будет впереди еще лед, коль ледоколы на трассе. К Челюскину тянулись чистая, без единой льдинки, дороги. Выступивший в море мыс Прончищева служил хорошим прикрытием.

Остров Фрам, острова Локвуд, бухта Мод, мыс Папанина — всего 30 километров пути, но как насыщены они драматической историей освоения Севера. Вечная память о ней в географических названиях. Уже отчетливо видны антенны и строения, вытянувшиеся линией в море на низменном берегу. До них самая малость, километров 15, не более. Усилившийся шквалистый ветер с ливневым снегом заставил идти в укрытие под отвесную скалу восточнее мыса. 2 часа 26 августа. Якорь опустился на ледяное ложе, глубина пять метров. Натянул тент и затопил печь. Часы уже не играют никакой роли, да какая разница, где стоять — перед поляркой или здесь. Не будешь же ночью людей беспокоить, и найдется ли там укрытие для лодки? Отдохну и высушу одежду.

«Гребная лодка «Пелла-фиорд», капитан Смургис Е.П., прибыла на мыс Челюскина 26.08.1990 г.
Директор обсерватории Ю.В.Ковальчук».

Такая регистрационная запись появилась в моем удостоверении.

9 мая 1742 года Семен Челюскин открыл этот мыс, достигнув его сухим путем. И сейчас стоит здесь привезенный русским исследователем деревянный столб, как особый знак, символ человеческого мужества и геройства. Потом со стороны моря самую северную точку Евразии достигли экспедиции Норденшельда, Толля и Нансена. И вот спустя столетие у этого ничем не приметного, но до сих пор заветного для мореплавателей мыса стоит — впервые в мире — прогулочная гребная лодка. На носу ее укреплен металлический вымпел журнала «Вокруг света».

Окончание следует

Евгений Смургис / Фото автора

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5747