2000 километров романтики

01 марта 1962 года, 00:00

Уже от одной идеи этой гигантской стройки семилетки веет романтикой. Представляешь трудные дороги в пустыне, отдых в оазисе, сражение с ветрами, знакомство с мужественными, интересными людьми. Проект газопровода поражает масштабами. От одного из крупнейших месторождений природного газа, открытого неподалеку от древней Бухары — в Газли, две толстенные, в метр толщиной каждая, нити труб протянутся через пустыню Кызылкум, через Аму-Дарью, пройдут по оконечности Заунгузских Каракумов, через Хорезмский оазис по плато Устюрт, потом через пески и степи Казахстана, отроги Мугоджарских гор, оренбургские степи, предгорья Южного Урала до самых склонов Уральских гор МЗ 163-километровый газопровод строится в доселе нехоженых и неезженых местах, в безводной песчаной пустыне.

И это сооружение — одно из величественных слагаемых Программы партии, предусматривающей многократное увеличение добычи газа и развитие трубопроводного транспорта при создании материально-технической базы коммунизма в нашей стране.

Поселок в пустыне

Всего несколько лет назад мало кто слышал о Газли, об этой удивительной сокровищнице природы. Здесь, под горячим песком Кызыл кума, лежит толстенная газовая «подушка».

— Просто сказочное богатство! — восторженно говорил мне начальник треста эксплуатации Грант Девонширович Моргулов. — Бурить приходится на каких-нибудь шестьсот метров. По-нашему, это даже не скважина. Это колодец. Раз пять-шесть долото сменишь — и все. Главное — дешево. Газопровод будет давать двадцать один миллиард кубометров газа в год! И это только Газли — Урал. А ведь он будет не единственным на месторождении.

Поселок стоял среди раскаленной серой пустыни. Но на футбольной площадке, у края пустыни, парни гоняли мяч. Ворота футбольного поля были сварены из труб, которых здесь куда больше, чем бревен. Из открытого окна школы слышались детские голоса: «Ма-ша! Шу-ра!» В прохладном зале клуба директор составлял план работы, которая для всех, кроме него самого, была отдыхом. Из этого плана я узнал, что по вечерам молодые дизелисты репетируют инсценировки по рассказам Чехова. Что медсестры и главврач местной больницы занимаются вокалом. Что многие ребята с промысла играют в оркестре. И что здесь, как и всюду, бывают танцы, кино и лекции о любви и дружбе.

Газли, как говорят промысловики, «обустраивается». Скоро в поселке будет все, как в любом городе: рестораны и кафе, библиотеки и ясли, вокруг футбольного поля поднимутся трибуны стадиона, зеленые лесополосы защитят поселок от пыльных бурь.

На строительстве «трассы дружбы», как ее здесь называют, работают и русские, и узбеки, и татары, и казахи, и армяне, и таджики, и грузины. Недавно на промысле избирали профсоюзный комитет. Когда подсчитали голоса, оказалось, что в состав его вошли представители семи национальностей.

Пора было отправляться в путь. Специалисты посоветовали начать путешествие еще до «нуля» трассы и побывать в Кагане, где трубы для газопровода сваривают в «плети».

Каганский «магазин»

Каган в начале века считался чем-то вроде «новой Бухары». Здесь последний бухарский эмир собирался с почестями принимать последнего русского царя, чтобы высокопоставленный «неверный» не вступил в «благородную Бухару». Известные всем события отменили и царя, и эмира, и запланированный прием, а построенный ради него дворец стал Дворцом культуры железнодорожников.

Сегодняшний Каган — это большой железнодорожный узел и благоустроенный зеленый городок. Но сварочный полигон окутан густыми клубами песчаной пыли. Машины-водовозки прибивают ее водой, но справиться с пылью не так-то легко. И здесь, и позднее, во время поездки по трассе, мне вспоминались строки из старинной каракалпакской песни:

В зубах у меня песок,
И в кишках у меня песок,
И весь я в песке с головы до ног...

Но люди здесь словно не замечают пыли и жары. «Словно не замечают» не значит, что вообще не замечают. Что у них нет песка на зубах. Что они не чувствуют, как все вокруг раскалено. Это значит, что они продолжают работать, несмотря на распыленный песок и жару.

На сварочном полигоне, или, как тут его называют, в сварочном «магазине», десяти-двенадцатиметровые трубы соединяют в звенья — «плети». Потом эти «плети» увозят на трассу.

Сам процесс сварки не сложен, сложнее условия работы. На каганском полигоне решили сваривать трубы изнутри. Это позволило избавиться от ветра и пыли. Сварщики, залезая в трубу, делают первый шов. Дальнейшую работу производят полуавтоматы.

Сварщики-монтажники, как правило, народ опытный. Они приехали в Узбекистан с других, законченных уже трасс. Впрочем, Мирзо Файзиев оказался местным — из Самарканда. На вопрос о прежней работе он ответил неожиданным каламбуром:
— До этого магазина я в настоящем магазине работал.

Мирзо окончил кооперативный техникум с дипломом товароведа. И есть у него семья, и дети, и даже много детей. А вот решил к тридцати годам переменить профессию. Все решила трасса газопровода, что прошла через Самарканд по дороге из Джаркака и Бухары на Ташкент. Захотелось Мирзо принять самому участие в этой удивительной стройке.

Бригада его выполняет полторы нормы за смену.
— Как добились? Руки нужны. Голова нужна, — говорит Мирзо в свойственной ему лаконичной манере.

Полки каганского «магазина» ломятся от тридцатишестиметровых «плетей». Увозят их на трассу мощные «КРАЗы». Первую сотню километров они идут медленно, но уверенно. Посмотрим, что будет дальше. Наш путь лежит туда же — на трассу, в пустыню.

Дорога от «нуля»

Мы ехали вдвоем с шофером на грузовичке. Впереди лежала пустыня, исполосованная следами автомобильных скатов. В пыльном мареве маячили ажурные силуэты буровых вышек.

По пути нам встретились заброшенный домик и колодец. Когда-то здесь была стоянка чабанов. Потом в колодец пробился газ, и чабанам пришлось покинуть стоянку. Вода в колодце и сейчас бурлит, как в котле. Вероятно, настанет время, когда здесь поставят памятный знак. Ведь это и есть старый Газли.

На каждом участке есть свой «нуль» и свой конец — «потолок». Они отмечают отрезок трассы, где сейчас идет строительство. Но здесь был «нуль» всей двухтысячекилометровой трассы. Место это не отмечено флагами и плакатами. Просто на бровке траншеи лежала еще не спрятанная под землю труба. Путешествие от «нуля» началось. Мы ехали в глубь Кызылкума, на один из «потолков», где монтажники сваривали трубу.

Посреди пустыни появились вдруг белые домики-вагончики. Здесь работали строители третьей колонны.

— Завязнете вы, — сказал начальник колонны Владимир Иосифович Мазиашвили, задумчиво поглядывая на наш «ГАЗ-51».

— Э-э, «газон» — замечательная машина! — Шофер Кадыр Гулямов даже из кабины выскочил от возбуждения. — Всюду пройдет. Я такой человек: решили ехать — доедем.
— А как же плетевозы проходят? — спросил я Мазиашвили.
— С трудом проходят.
Я вспомнил, как уверенно шли по шоссе «КРАЗы» с «плетями».
— Пробьемся, — успокоил меня Кадыр, — да, кстати, увидишь, какой здесь наш шоферский труд.

...Впереди, извиваясь на подъемах как удав, чернела труба. Мы решили ехать вдоль нее по колеям машин и, как выяснилось потом, выбрали самый неудачный путь — по разбитому колесами песку.

Скрылись белые вагончики, и стало пустынно, как и положено в пустыне. На желтом песке краснела и зеленела сыпь травянистых солянок. Временами песок был совершенно голый, но чаще его покрывали пучки каких-то цепких трав. И мне все время казалось, что мы попали на другую планету — вероятно, неизбежная в наш космический век ассоциация.

Кадыр вдруг остановил машину, подобрал забытый кем-то кусок водопроводной трубы и с тревогой поглядел на дорогу. Я же не видел причин для беспокойства: до «потолка» оставалось всего двадцать пять — тридцать километров, солнце стояло почти в зените, и мы могли вернуться дотемна, как обещали начальнику промысла.

Потом на подъеме мы забуксовали. Бессильно ревел мотор, и крутились задние колеса, все глубже зарываясь в песок. Мы стали подкладывать под них имеющиеся у нас подручные средства: две доски и найденную водопроводную трубу. С этого все и началось. Теперь машина застревала каждые полкилометра. Мы вытаскивали из кузова трубу, доски — и все повторялось сначала. После каждой удачи Кадыр сразу приходил в отличное настроение: «Теперь уже не сядем!» Я уверился в том, что он отчаянный оптимист. Да иным, наверное, и нельзя быть в этих лесках.

Часа через три мы встали на перекур. Машина сидела в песке. Мы тоже. «И весь я в песке с головы до ног...»

Теперь Кадыр старался держаться подальше от колеи. «Бездорожье лучше, чем дорога», — повторял он, радуясь рождению афоризма. И мы ехали без дороги, как по песчаному морю. Но и бездорожье нас не спасло. Прошло еще часа два, а продвинулись мы всего километров на пятнадцать. Вокруг по-прежнему не было ни души, только слева от нас тянулась труба, сваренная людьми. На ее черном боку встречались ободряющие надписи мелом: «Вперед на Урал!»

Кадыр не унывал. Ладони у нас обоих были в занозах — от досок.

Багровое солнце очень быстро начало сползать за горизонт. А может, мне так показалось — просто мы очень медленно ехали. Потом взошла луна. Делать ей здесь особенно было нечего — разве что серебрить трубу. Этим она и занималась. А мы вытаскивали машину. Двадцать пять километров казались бесконечными.

— Я такой человек, — повторял время от времени Кадыр.

Наконец машина основательно села на оба моста, и, провозившись часа полтора, мы поняли, что ее не вытащить. Воды мы с собой не взяли. Было уже половина одиннадцатого ночи. И, наверное, у нас совсем бы испортилось настроение, даже у Кадыра, если бы не серебристая труба на трассе. У «нуля» и у «потолка» трубы были люди. И только тут никого не было, кроме нас, песка да вот еще трубы.

Она больше не напоминала мне удава — привычное сравнение, первое приходящее на ум. Она скорей походила на городской тротуар, и я предложил идти по ней пешком. Мы взобрались на метровую высоту и пошли. Впереди тускло мерцал огонек.

Идти по трубе было удобно, действительно как по тротуару. Вначале мы даже пробежались, чтобы согреться. И вот огонек уже рядом. Здесь был «потолок» сварщиков, стоял одинокий вагончик, освещенный керосиновой лампой. Мы шагнули из мрака и увидели высокого парня, который пил чай.

— Ну что, пришли машины? — спокойно, без удивления спросил он.
— Сами пришли, — ответил Кадыр, — «газон» в песке сидит.
— Утром пойдем в колонну просить о помощи, — добавил я.
— Зачем утром? Зачем просить? — сказал парень. Он поставил пиалу и спрыгнул из вагончика на песок. Вскоре послышался рев мотора, мощный трактор пополз к нашей машине.

Сидя рядом с высоким парнем в кабине трактора, дрожащего и вибрирующего так, словно он хотел вытряхнуть из нас душу, я думал о том, как здорово встретить в пустыне хорошего человека, который оставит горячий чай и, не спросив даже, кто ты, пойдет выручать тебя из беды. А потом уже нам говорили, что он всегда такой, этот парень, Ахмедьян Садретдинов, всегда такой же отзывчивый и легкий на подъем.

— Здесь шофер шоферу должен помогать, — сказал он мне, — здесь иначе нельзя.

Пески и фантазеры

С первыми лучами солнца сварщики уезжают на «потолок». Надо варить трубу, пока не наступила жара, пока не поднялся ветер. Из вагончика-столовой тянет борщом, который здесь любят есть по утрам. Скоро повариха Петровна закончит приготовление этого капитального завтрака, и его повезут к сварщикам.

Там, в Газли, фантазеры какие-то поселились, — сказал один из молодых мастеров. — Хотят трассу облесить.
Когда потом я передал этот разговор главному специалисту первой Среднеазиатской экспедиции Гипролеса Алексею Павловичу Туренко, он даже обиделся.

— Нет, не фантазия. Мы твердо планируем на трассе зеленую полосу в километр с лишним шириной. Это вполне возможно. Ведь, кроме газопровода, в траншею ляжет труба водовода, который поведет Аму-Дарью через Кызылкум...

Я слушал и представлял себе трассу: трубы, конечно, не будет видно, над ней пройдет автострада, окаймленная деревьями. Тень, прохлада, вода — все, что было всегда столь желанным путнику.

Дальнейшее путешествие вдоль трассы я продолжал на поезде.

За Кызылкумом газопровод должен пересечь Аму-Дарью. Дело это трудное. Непоседливую Аму недаром называют «безумной рекой» — с легкомысленной быстротой меняет она свое русло. Трубу решено здесь пустить поверху, над рекой, у скалистой теснины Дуль-Дуль-Атлаган, где, по преданию, легендарный герой перепрыгнул реку на коне. Здесь будет висячий мост.

Выйдя на станции Сазакино, я увидел знакомые уже вагончики строителей. Труднее всех приходится экскаваторщикам. Скальный грунт попадается чаще, чем на это рассчитывали. Нужно взрывать.

За Сазакином начинается совершенно необычный участок этой трассы, протянувшейся через пустыни, полупустыни и безводные степи. От 216-го километра газопровод вступает на земли благословенного Хорезмского оазиса — Страны света, где Заратустра написал священную книгу огнепоклонников, где творили Бируни и Хорезми. Здесь нет ни безводной пустыни, ни коварных скал. И все же здесь есть свои трудности.

В Хорезме меня поразили старинные арбы с огромными колесами и маленьким возком. Только надменному верблюду по росту такая арба. Оказалось, что в гигантских колесах есть смысл. Они «шагают» прямо через арыки. Но вот как проложить трубу там, где на две сотни километров трассы ей встретятся сотни четыре каналов и арыков?

А вот другая трудность — грунтовые воды близко подходят к поверхности и часто затопляют землю. Как сделать, чтобы не вымывало трубу? В Хорезме существует опытный участок. На нем изучаются все условия затопляемых земель.

Трассу решили вести через Хорезм. И не только из тех соображений, что обход оазиса удорожит строительство. Потребление части газа планируется в самом Узбекистане. И газ этот прежде всего необходим Хорезму. И не только Хорезму, а и целой Каракалпакской автономной республике. Даже сегодняшние школьники Хорезма могут вспомнить времена, когда топливо привозили на самолетах и на верблюдах. И ждут здесь газопровод с большим нетерпением. Я убедился в этом в Ургенче — быстро строящейся столице Хорезма, — где мне подробнейшим образом рассказали, по какой улице пойдет и куда в первую очередь завернет газ.

Кунград готовится к штурму

В Кунграде — перевалочная база строительства. Отсюда труба двинется по самой трудной своей дороге — по каменистому плато Устюрт. У Кунграда готовится штурм Устюрта.

В Кунграде строятся гаражи и склады. Здесь будут сгружаться привезенные по железной дороге трубы. Здесь будут стоять автомашины, а может, и вертолеты, которые повезут трубы дальше — на плато. В Кунграде будут жить строители. Для них уже наготовлено немало жилья.

— Здесь будет новый Кунград, — начальник стройуправления Вадим Ювенальевич Сперанский говорит это с гордостью.
Еще бы ему не гордиться, когда он сам строит этот новый Кунград.

На улице я встретил симпатичных ребят из киевской экспедиции. Ребята гуляли по Кунграду. Они тоже говорили, что скоро здесь все переменится. И они были веселы. Им было по двадцать два. У одного из них была борода, у другого ослепительно белая сорочка. Экспедиция выбирала место для строительства бумажно-целлюлозного комбината на базе местного камыша, которого в пойме Аму-Дарьи великое множество.

— А что такое комбинат без топлива? — говорил мне потом Сперанский. — С приходом газа вся жизнь Кара-Калпакии переменится. Возьмите Тахиаташ. Там будет завод сборного железобетона — комплекс цехов. Все будут делать: утепленные панели, металлические каркасы. А на Устюрте — только сборка. Там ведь нелегко будет, на этом Устюрте.

Устюрт. Его каменистые отроги поднимаются к северо-западу от Кунграда. Сотни километров глиняной пустыни подметает ветер, зимой — ледяной. «В такой пустыне даже врага не . встретишь», — говорили каракалпаки. И сейчас, пока здесь на сотни километров нет ни жилья, ни людей, ни воды, шоферы красят крыши кабин в красный цвет — если застрянешь ненароком в пути, самолеты разыщут.

Газа ждут не только Узбекистан и Урал.

— Просто трудно переоценить значение газа для запада Казахстана, — сказал президент Академии наук Казахской ССР Каныш Имантоевич Сатпаев, — здесь идут разработки месторождений: и железорудных, и асбестовых, и хромовых, и никелевых. А вода!

Вода наполнит пересохшие озера и реки. Газопровод преобразит суровый Устюрт, как переменит он лик пустыни, как переменит он жизнь многих областей и районов и судьбы многих семей. Все это он сделает мимоходом, по пути на Урал. Но там — севернее станции Соленой — пока еще нет трубы...

И потому я прощаюсь со строителями — ребятами участка Миши Иванова и беру в руки свой командировочный посох.
Свидимся, — говорит Миша. — Через годок, на Урале.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5690