На веслах по земному шару

01 декабря 1991 года, 00:00

Окончание. Начало см. в № 11/91.

11. На Диксон

Пролив Вилькицкого, залив Толля. Борьба со льдом

После десятичасового визита к полярникам и пограничникам с мыса Челюскина бежал под выстрелы ракетниц — прощального салюта. Ветер за это время изменил направление на северо-западное, и у берега появились первые льдины. Промедление грозило ледовым пленом. Если удастся спуститься к мысу Кит, выйду из пролива Вилькицкого. За ним ледовая обстановка должна быть легче. Может, все-таки доберусь до Диксона?

За кварцевой глыбой, украшающей самую северную точку Таймыра, в нос лодки ударяет сильное течение. Какое оно? Постоянное или приливно-отливное? Хорошо бы знать. Но... Почему сотни тысяч путешественников страны, занимающей одну шестую часть суши и третье место в мире по населению, должны подвергать себя опасности из-за глупого упорства людей, запрещающих пользоваться специальными картами? Будь у меня подробные морские карты ветров и течений, не пришлось бы путешествовать вслепую да и многих неприятностей удалось бы избежать.

Торосистые нагромождения льда не дают идти под прикрытием береговых изгибов. Лавируя в ледяном хаосе, медленно двигаюсь вперед. Думы нерадостные. Если в самом крупном проливе Северного Ледовитого океана протяженностью 104 километра течение постоянно, долго из него придется выбираться. За двое прошедших суток ледоколы «Арктика» и «Таймыр» сделали по два челночных рейса на проводке. Значит, ведут суда немного дальше мыса Прончищева, основная же работа для них в западном секторе Арктики. Выводы не очень для меня приятные.

28 августа. Воздух ноль градусов. На правом траверзе ледокол «Арктика». Впечатляет. Салютую ракетами. Похоже, остановился. Велик соблазн идти навстречу, нанести визит на атомоход, сделать памятную отметку на маршрутном листе «Пеллы-фиорд»... Все может человек — построить атомный ледокол, сокрушающий любые льды, достигающий Северного полюса, и тут же, в этих же беспощадных льдах, оказаться на маленькой гребной лодке. Словом, испокон веков познающий, открывающий, изобретающий, покоряющий—живущий, ты, человек! Кажущаяся в ночных сумерках остановка «Арктики» была обманом зрения. Судно делало маневр, двигаясь по траверзу на меня.

В полукилометре южнее, за мысом, красивый залив. За ним сказочная гора, побеленная вчерашним снегом. Крепкий встречный ветер заставляет подумать об отдыхе. Песчаные мели, косы хорошо прикроют от льда. Захожу за огромную стамуху (ледяное торосистое образование, сидящее на мели), бросаю якорь, ставлю печь. Пора разгружать дровяной склад — плавника на берегах с каждым днем становится все больше. И лодку заодно облегчу, а то стала прямо-таки свинцовой.

Вышел из пролива. Лодка идет легко, будто морское чудовище, державшее ее за корму, отцепилось. Чудищем этим было течение в проливе. Захожу за мыс Кит. Малюсенькая бухта, защищенная от ветра, — прекрасное место для отстоя. Бросаю якорь в соседстве с огромными, сидящими на мели льдинами. Здесь их последнее пристанище. Если до морозов приливы и отливы их не разрушат, значит, будут жить, заново народившись, обретя былую мощь и грозность. Опять рядышком снуют «дружочки» — величиной с воробья кулички. Что на воде клюют, не пойму?

Подремлю два часа до рассвета, нельзя упускать попутный ветер. Очнувшись, взбодрился чашечкой кофе, огляделся. Глазам своим не поверил — в 500 метрах домики, бульдозер, вездеход. Мигом жарко стало. Неужели унесло обратно? Неужели та же база геологов, что проскочил, не заходя, на пути к мысу Кита? Нет, стою на том же месте. Не сообразил спросонья — в увиденной картине отсутствовали буровые вышки. Еще стоянка геологов? Тут уж сам бог велел подойти. Стоянка брошена, оставленная техника разбита, кругом мусор, железо, бочки. Домики целы. Возможно, люди здесь еще появятся. Горько смотреть на замусоренную тундру, брошенное добро. Вот они, потерянные в масштабах страны миллиарды. Когда же на нашей земле появится хозяин?

Ветер северный, северо-западный, 3-5 баллов. Такой для меня в самый раз. За сутки можно будет пересечь стокилометровый залив Толля. Заложил компасный курс на мыс Оскара.

Внимательно смотрю в бинокль — горизонт по моему курсу почти чист — насчитал всего десяток льдин. Мелких совсем нет. Закладываю в память рельефные изломы берега на случай шторма и бегства. Глубина позволяет в ночлег отстояться на якоре. Поработаю до темноты и встану. Плохо, что опять остался с суточным запасом воды, непростительная безответственность. В крайнем случае, в море пока еще можно выловить льдинки. Благо оставил для топки немного дров. Сумерки. Ветер ослаб и повернул на северный — попутный. Зачем на якорь становиться, лягу в дрейф. Час назад на левом траверзе просматривался маяк, по нему и определяю расстояние дрейфа. Догнал большую льдину и полез в «каюту».

Ночью все обледенело. Якорный капроновый трос хрустит от ломающейся корочки льда, хорошо бы печь затопить. Нельзя, может возникнуть аварийная ситуация, куда ее раскаленную с углями денешь. Да, чтобы собрать гребную систему, надо время. А так хочется тепла! Вторые сутки не могу согреться, обсушиться. Ужинаю при свете электрического фонаря.

В полдень у отчетливо различимого разлома берега показалась точка, похожая на балок. Точно. Узкий прорыв в отвесных скалах ведет в глубокий морской залив. Будто кто-то огромной ножовкой выпилил кусок скалы для прохода. Не Гафнер-фиорд ли? Начальник заставы Челюскина говорил, что там стоят рыбаки, если их не сняли. Через час «Пелла-фиорд» у входа в Гафнер-фиорд. Красивое место. На верхней отметке каменный гурий и красный флаг. За мысом видны несколько вагончиков, антенны, какие- то мачты с флагами. Рыбацкий домик — на противоположной стороне, сейчас он скрылся за скалами. Над обрывом какой-то памятник, у его подножия... флаг. Приблизившись, сообразил, что за мысом стоят суда, это их мачты. Здесь уж, думаю, разживусь картой или кальку с лоции сниму. Хоть бы повезло. А вот памятник на поверку оказался, по-сухопутному говоря, сортиром, обитым толем. А морской флаг закрывал дырку, чтобы не дуло.

Одно из брошенных судов было полузатоплено, другое — на плаву, но, похоже, необитаемое. Две собачки на берегу бегают, лают. Никто не выходит. Из одного вагончика дым идет, есть, значит, кто-то. Причаливаю к затопленной корме, беру документы, собираюсь идти. А тут собачка по трапу забралась и по обледенелой палубе встречать гостя крадется, коль хозяин не встречает. И вторая подоспела. Лодку придется закрывать — все подберут. Трап крутой, обледенелый и снегом занесен, спускаюсь аккуратно. Дверь вагончика отворилась, и выглянул человек в тельняшке. Вот и моряки. В вагончике типичная картина, мягко говоря, беспорядок. Знакомимся. Халидулин Марс Мурзагалеевич, сторож-радист базы Центральной арктической экспедиции Севморгеология. Он знает, что я иду, ему сообщили по рации. С рыбаком, чей домик напротив, ждали меня вечером, на горе жгли факел. Не видел, а то, конечно бы, догреб. Поговорили немного за чаем.

— Не торопись, — говорит Марс,— у полуострова Оскар лед стоит и ветер нехороший. Глазом не моргнешь, как забьет залив.

Весть эта для меня не была неожиданной: при разработке маршрута я учитывал, что архипелаг Норденшельда может быть забит льдом. И все-таки озадачился.

— В двенадцати километрах отсюда, на обрыве, точка Диксонской гидробазы, ее отсюда видно, — говорит Марс,— можешь зайти...

Пробиваю крутую волну и ухожу мористее. Действительно, на крутом берегу видны цистерны и вагончик. Выйду на траверз и отдохну. Грести становится все труднее, волна бьет лодку в нос. Уже три часа прошло, а до точки еще два километра. Столь уж важно поравняться с ней? Отстой. Якорь зацепился хорошо, глубина метров двенадцать. Часа два полежал и выскочил из-под тента, как ошпаренный: в лодку ударилась льдина. От берега на несколько километров в море ползет сплошная белая лента льда, разрывов не видно. Чтo делать? Укрываться в фиорде? Заманчиво — быть с людьми. Но залив может закрыть навсегда. Нет, надо попробовать обойти край, дал же себе слово — биться до конца, до тех пор, пока лед не спаяет мороз.

Поднимаюсь на север, обхожу ходовые поля. Два километра иду курсом и снова в обход. Еще одна беда надвигается — туман. Засекаю по компасу берег. Зигзаг за зигзагом. Тыкаюсь в лед, что слепой котенок, ищу проходы. В сумерках прицепился к льдине. Быстро, чтобы не затерло, содрал шкуру с двух уток, прорубил колодец во льду, собрал литров десять подсоленной воды — ничего, пить можно — и дал тягу. Обходы все дальше уводят от земли на север.

Дважды прорубил каналы в спайках, дважды перетащился. Не всегда удается грести, тогда весло использую как шест. Снег чередуется с туманом. В четыре утра увидел берег. Потерял шерстяную варежку, замерзаю. Лед движется настолько плотно, что нет времени достать запасную. Прошло еще два часа. До забитого прошлогодним снегом высокого крутого обрыва меньше километра. Намыкался, прежде чем удалось приблизиться. Даже, если удастся к нему подойти, то высадиться невозможно: надо быть альпинистом, чтобы преодолеть его. Вот маленькое углубление в береговой линии, ручеек прорезал склон. Крупные льдины на мели сидят, признаков торошения здесь не видно. Самое место спрятаться. Туда, сюда ткнулся — не пускает лед. Выбрал самую маленькую перемычку и прорубил канал. Подошел к берегу на глубину полтора метра и бросил якорь. Надежное укрытие. Ну как не сказать: «опять повезло» — могло сейчас в море вместе со льдом утащить. За семнадцать часов хода ни минуты отдыха. Пожалуй, километров на 25 продвинулся к цели. Пока работал, согревался. Сейчас стою весь мокрый, зуб на зуб не попадает. Сырой снег валит стеной, дальше сотни метров ничего не видно. Понимаю, что надо переодеться, ставить печь. Но не могу заставить себя пошевелиться. Взгляд прикован к тенту, хочется юркнуть туда, зарыться в ворох тряпок и забыться.

Топлю печь, варю горячую пищу, спать только после ужина — силы мне еще очень пригодятся. Борьба с желанием заснуть бывает изнурительней самой тяжелой работы. Съел целиком утку, запил горячим бульоном и выпил кружку горячего молока с медом и маслом. Лицо горит, вены на теле вздулись — блаженство от истомы. Как мало надо человеку... Заложил в печку два кругляша, прикрыл заборник воздуха до последней дырочки и наконец-то заснул.

2 сентября. Воздух минус 1. Кругом все бело — и на море, и на суше. За пять часов на носу лодки образовался десятисантиметровый слой снега. Ветер — чистый запад. Встрепенулся, словно охотник, увидевший добычу. Повернет на южный! До сумерек дождался юго-западного ветра, но хода нет. Придется ночевать. Хорошо, что у Марса разжился дровами. Одежду всю высушил, еду впрок наварил и занялся дневником. Еще ни в одном путешествии не удавалось делать записи ежедневно. Мешал этому не только скудный свет и неудобное положение — писать приходилось и лежа на спине, и полусидя; вообще вся окружающая обстановка не очень располагала к этой работе. При прыгающей на волнах лодке на бумагу ложились такие каракули, что на другой день сам их с трудом разбирал. Сохранить листы чистыми не было возможности: стоило взять тетрадь в руки, как на ней появлялась сажа, пятна жира и бог знает что. Записи тех дней имеют отвратительный вид. Неужели придет день, когда снова смогу писать на чистой бумаге?

За вечер и ночь отлежал все бока. Никогда не думал, что одна звездочка, тускло мерцающая на небе, может доставить огромную радость — проясняется небо. В семь утра минус три градуса и посредственная видимость. Работает умеренный юго-восток, но лед все гонит против ветра. Движется он медленно, вяло, не то что вчера, вот-вот остановится. Ни единой полоски воды пока не видно. В полдень взору предстают клочки голубого неба и, в редкий миг, блеск солнца. Если бы был прибор, измеряющий человеческое настроение, то сейчас очень часто и полярно менялись бы его величины.

...Лед стало отодвигать от берега, и «Пелла» медленно поползла за ним, выискивая проходы. Усиливающийся попутный ветерок подгоняет, настроение прекрасное, скорость хороша. Грести буду беспрерывно, пока не иссякнут силы — на редкость благоприятная обстановка.

Пролив Матисена. И снова лед, лёд...

В пролив Матисена дорога закрыта льдом. Остается огибать полуостров, пересекать Таймырскую губу и идти вдоль поля в надежде на то, что где-то откроется дорога в пролив. Сейчас же предстояло выгребать против ветра. Добытые две утки стоили полутора часов каторжного труда. Был даже миг, когда в сердцах хотел выбросить их за борт. В губе носит лед отдельными льдинами и целыми полями. Когда берег был уже рядом, километрах в пяти, не больше, начался отлив. Скорость намного упала, и, чтобы подойти к берегу, пришлось попотеть, употребив при этом немало бранных слов для разрядки. Наступила полная темнота. Отдышался немного на якорной стоянке. Заварил кофе покрепче и пополз у самой кромки берега в поисках места для отстоя.

Устал, не могу заснуть. Мысли разные в голове роятся. Пытаюсь ответить себе на вопрос: что такое данное путешествие? Скорее всего — это спорт высших достижений, рекордов. А нужен ли он вообще, и кому, если нужен?

«...Спорт высших достижений является источником внутреннего обогащения личности и общественного прогресса. Спорт высших достижений имеет первостепенное социальное, культурное и государственное значение». Это строки из Основного закона Франции 1984 года «Об организации и обеспечении физкультурно-спортивной деятельности». Подобные законы приняты во всех развитых странах, кроме нашей.

Поднявшись к острову Пилота Махоткина, опять попытался войти в пролив Матисена. Ни на запад, ни на север дороги нет — архипелаг Норденшельда забит льдом. Не сумею пробиться, предстоит идти тундрой 500 километров на Диксон.

Четверо суток пришлось вести нескончаемую борьбу с самим собой, не менее жизненно важную, чем борьба со стихией океана — четыре километра сплошного ломаного льда испытывали на прочность и тело, и дух.

Тащить четырехсоткилограммовую, снаряженную лодку по ледяным ухабам сил не было, пришлось полностью разгрузить ее и устроить на берегу табор, где пришлось переночевать трижды. Чтобы преодолеть вставшую преграду, одного лишь упорства и выносливости было мало, необходимо было привлечь весь опыт путешествий в подобных условиях, знание Арктики и снаряжения, знание, без которого нельзя подготовить себя ко всякого рода случайностям. Любую ситуацию можно рассчитать достаточно точно. Самое сложное — предугадать непредвиденное.

5 сентября удалось продвинуться на 300 метров. Мозг сразу же выдал расчет — при такой скорости перемычку придется проходить десять суток. Радости мало. От результата заерзал на месте. Успокоил и вернул уверенность опять же разум. И тут же память воскресила историю плавания в 1869 году немецкого парусника «Ганза» вдоль берегов Гренландии на север. Судно раздавило, а экипаж спустил шлюпки и часть снаряжения на лед и стал пробиваться к земле. Такого длительного дрейфа, как у экипажа «Ганзы» — двести дней, две тысячи километров, история Арктики до того не знала. Каждый метр давался с огромным напряжением сил. За день (а точнее, за ночь, когда подмораживало) удавалось пройти 300 — 500 шагов.

Из дневника капитана парусника Пауля Фредерика Августа Хегеманна:
«...В ночь с 30 по 31 мая мы преодолели самый большой отрезок — 1200 шагов. Когда все лодки дотащили до места очередной стоянки, несколько человек потеряло сознание!»

Три мили до острова Илуилег они шли пятнадцать дней! 4 июня 1870 года, преодолев за тринадцать часов последние двести шагов, экипаж «Ганзы» спустил лодки на воду, а через десять дней они вошли в широкую бухту. На берегу виднелись крыши домов — это было спасение...

То ли лед стал лучше, то ли дух у меня поднялся, но к исходу третьих суток появилась возможность спустить лодку на чистую воду.

...В ночь на 9 сентября «Пеллу» подхватило сильное течение и понесло на Каторжный остров (остров «Правды»). Убрал весла, натянул тент и стал готовить еду: опять сутки прошли в беспокойных поисках выхода из ледяного лабиринта, без отдыха и почти без пищи. Загадал, если вынесет на полярку и лед даст возможность подойти к берегу, иду в гости к полярникам. Огни быстро приближались. Уже отчетливо слышен шум дизельного двигателя. Еще немного — и лодка уткнулась в берег у водомерного поста.

Заход на станцию был очень кстати. Сколько, думаете, нужно брать в подобное путешествие часов? Два моих хронометра вышли из строя. В зонах магнитных аномалий, здесь частых, все три компаса дают искаженный курс. А впереди туманы и два открытых участка в сто и сто пятьдесят километров. Предстоит плавание вне видимости берегов.

Впервые вижу укомплектованную людьми полярную станцию — шесть человек.
— Возьмите мои часы, — предложил начальник станции Эдуард Константинович Крыжин, — у меня есть еще двое. Вам без времени не определить свое местонахождение.

Уговаривать меня было не надо: сам бы попросил. Заправил газовый баллон, разжился булкой свежего хлеба, сделал на память снимки. Общение с полярниками было недолгим, но приятным. В 16 часов отвалил. Туман быстро скрыл остров. Осень стремительно набирает силу. Неумолимо укорачиваются дни, улетают птицы. Опустилась ночь. Тусклые проблески маяков направляют путь. Это большая удача — хотя бы ночью есть ориентиры. В полночь совсем рядом прошел большой сухогруз — еще одна ночь предстоит без сна: нахожусь на трассе каравана. Утром с некоторым беспокойством обнаружил, что земля совсем исчезла...

Скоро Диксон. Встречи на борту атомохода и в зимовье охотника

Лодка дрейфовала в нужном направлении, судов не было видно. Появилась редкая возможность устроить в открытом море баню. Мылся каждые десять дней, но чтобы на ходу, вдали от берегов — никогда. Разобрал гребное место, натянул тент и затопил печь. Помывка удалась на славу. Все-таки в открытом море находиться куда лучше, чем близ берегов. Для мореплавателя земля гораздо опаснее моря.

Ночь двенадцатого сентября провел за кекуром (одиноко стоящей скалой), как только наткнулся на нее. Вот повезло: можно спать спокойно, судно не раздавит. Пробуждение было тревожным. Почему не слышно воды, не колышется лодка? Если ушла вода, лодка должна навалиться на борт. Выглянул. Новый сюрприз — вмерз в лед. За скалой — затишье, образовалась линза льда толщиной в сантиметр. Температура минус 5 градусов. Вот он, конец плавания. Целый день, лишь для самоутешения, копошусь в сале (густой слой ледяных кристаллов на поверхности воды, одна из первых стадий образования льда) и блинчатом льду. Но через два дня ветер переменился на юго-восточный и принес туман, морось. Молодой лед разрушило и унесло от берега. Это прошел теплый циклон, о котором говорили полярники с острова «Правды».

День 14 сентября останется в памяти на всю жизнь.
— Капитан ледокольного судна «Пелла-фиорд» хочет нанести визит капитану атомного ледокола «Советский Союз», — говорю морякам, встретившим меня на большом водолазном боте.

У них все как положено — в спасательных жилетах и с рацией, по которой ведут переговоры с капитаном. Опускается парадный трап. Пришвартовываю к нему «Пеллу», поднимаюсь на борт и становлюсь на семь часов гостем экипажа. Капитан ледокола Анатолий Григорьевич Горшковский любезно предоставил возможность осмотреть судно новейшей постройки — это была первая навигация атомного исполина. Затем были отменная сауна, встреча с экипажем, на которой я рассказал о путешествии и ответил на множество вопросов, чай в каюте капитана.
 
— Смотрите не утоните, уж больно мала лодчонка, — были последние слова моряков, сказанные мне на прощанье.
До Диксона оставалось 250 километров. К утру вышел на восточный берег Пясинского залива. Впереди шхеры Минина, сложный для мореплавания участок. Даже паровая яхта Э.В. Толля «Заря» в 1900 году с большим трудом выбралась из этого района. «Все еще в шхерах Минина, которые доставляют нам немало огорчений», — писал в дневнике Толль 23 августа.

...Погода становится все хуже. Дожди и снежные бураны сильно мешают продвижению. Магнитные компасы не работают, солнца нет. До коренного берега сто пятьдесят километров. Посередине пути три больших острова, не промахнуться бы. Единственная возможность взять направление курса — это привязаться к географической карте. У юго-западной части острова Подкова два небольших островка. Если посадить их на одну ось вместе с лодкой, то нос последней будет направлен на юг. Так и ушел в туман, заметив направление ветра. Один раз по времени и солнцу удалось скорректировать показания компаса. Помогали ориентироваться и пролетающие утки. Птицы улетали на юг, к местам зимовки.

Через четырнадцать часов хода неожиданно из тумана появился скалистый берег. Стал двигаться вдоль него — остров. Но какой? Если Западный Каменный, можно, промахнувшись, угодить в Енисейский залив. Надо ждать, пока поднимется туман, и с высоты осмотреться. На следующий день это удалось. Вытащил лодку подальше от берега и пошел на вершину острова. А когда увидел его очертания, стало ясно — нахожусь на острове Расторгуева. Приплыл туда, куда хотел. Теперь от берега—всего 80 километров.

Пока ходил, прошло два часа. Приблизившись к лодке, остановился как вкопанный. Около нее ходил здоровенный белый медведь, останавливался, принюхивался. От увиденного меня в жар бросило. Сейчас начнет крушить лодку, тем и впишет последнюю строчку в моем путешествии. У меня ни ножа, ни ружья — все осталось в лодке. Зарекался же без ружья в тундру не ходить, так нет же...

Надо что-то делать. Пугнуть свистком, что ли, от спасательного жилета? Не помню, когда его и в карман-то положил. Подкрался поближе, два камня выбрал, чтобы можно было добросить. Засвистел, как соловей-разбойник, метнул «снаряд», а сам за скалу спрятался. Смотрю, что будет. Камень попал в борт лодки, будто в бочку. Сила страха отбросила зверя в сторону, и он кинулся в .воду. Отплыл десятка полтора метров, остановился. Меж тем я к лодке подскочил, ружье достал. Смотрю, к берегу возвращается. Выстрел в воздух не остановил его. Агрессивен зверь. Остается одно — стрелять. В стволе дробовой патрон — последняя надежда не лишать его жизни. Два с пулей в правой кисти держу. Опыт есть: в моем послужном охотничьем списке 17 медведей, добытых в Приморском и Хабаровском краях. Пришлось влепить и этому незваному гостю по горбу дробовым зарядом, а он, оглядываясь, подался в море. Только смердящая жижа осталась у лодки.

На ночь в непогоду при свежем ветре отправляться не хотелось: в темноте следить за волной очень сложно.

Едва рассвело, столкнул лодку. Хорошо, что хоть тумана нет. Какую вытяну последнюю карту? По часам тает за кормой остров. Макушку его уже поглотил горизонт, а берег еще не открылся. Все внимание сосредоточено на волне: нельзя лодку оставить без человеческой власти, зальет неизбежно. Прыгаю, как в седле лихого коня. Ветер переходит на южные румбы. Это самое худшее, что можно ожидать. До берега не менее тридцати километров, и против ветра такое расстояние не выгрести. Но судьба опять была за меня: в шестнадцать часов море стало успокаиваться, по курсу показался берег. Я понимаю, что жизнь в безбрежном водном пространстве не прекращалась ни на минуту, но волна и пенистый бурун скрывали ее от моих глаз. Сейчас будто прорвало: стада белух, нерпа, морские зайцы проплывали рядом, ныряли и догоняли лодку. Так много морского зверя еще видеть не приходилось. Живет Пясинский залив!

Опускались сумерки. Я уловил запах дыма. Сначала подумал, что это гарь от ствола ружья. В свежем морском воздухе отчетливо различаются посторонние запахи. Но охотничья привычка анализировать следы, приметы, обстоятельства быстро отвергла это предположение: ружье лежало стволом от меня, и ветер, дувший мне в спину, должен был запах относить. Повернул нос по ветру. Гарь несло с берега. Костра не было видно, значит, где-то в темноте зимовье. Греб чуть больше часа, держа нос по ветру. Таежный опыт не подвел — это было добротное зимовье охотника-промысловика Николая Копаня.

Крепкий, статный мужчина лет за пятьдесят без лишних разговоров завел вездеход и вытащил «Пеллу» на галечный берег, пригласил в дом.

— Торопись, — напутствовал он утром, — вот-вот шуга пойдет, тогда тебе к Диксону не пройти. И так морозы задержались...

Пока Николай ходил в зимовье писать записку домой, я стащил лодку.

— Вот, возьми. Передашь жене и скажешь, что через два дня приеду. Можешь у меня и остановиться, пока определишь лодку на хранение. Улица Таяна, 28, квартира 2. Жену зовут Фаина Ивановна.

Последние сто километров одолел за полтора суток. Лодка круто повернула на юг, и взору открылся поселок. До него было рукой подать. Выпущенные мною три ракеты поставили последнюю точку в путешествии.

Сумел бы я снова совершить это путешествие? Может быть. Но это снова была бы просто удача... Арктика — строгая хозяйка, и никогда я не смог бы сказать, что покорил ее. Но для утешения снова вспомнил бы слова Нансена: «Пока человеческое ухо слышит удары волны в открытом море, пока глаз человеческий видит сполохи северного сияния над безмолвными снежными просторами, пока мысль человеческая устремляется к далеким светилам безбрежной Вселенной — до тех пор мечта о неизведанном будет увлекать за собой дух человеческий вперед и ввысь».

Евгений Смургис / Фото автора

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: Арктика
Просмотров: 4484