Рафаэль Сабатини. Колумб

01 сентября 1991 года, 00:00

Глава 27. Отплытие

При всем своем добром отношении к людям в дальнейшем приор Ла Рабиды, пусть и с неохотой, не смог не признать, что Колон не ошибся, подозревая в коварстве богатого судовладельца.

Мартин Алонсо прибыл на следующий день, чтобы подписать контракт. Не один, а с братьями Висенте и Франсиско. Оба они также решили отправиться в Индию и уверенно заявили, что поддержка семьи Пи неон, самой влиятельной в Палосе, поможет смести все преграды» включая и суеверия, мешающие отплытию.

По заключении сделки ситуация начала разительно меняться. Энергия Мартина Алонсо разбудила спящего на ходу альгвасила. Очнувшись от летаргии, он рьяно приступил к исполнению королевского указа, и в несколько дней Колон получил два корабля в добавление к «Пинте», каравелле Пинсона, его доле в экспедиции.

Тут же началась работа по снаряжению кораблей и комплектованию команд, и Аранде уже не приходилось мотаться от одной портовой таверны к другой в поисках рекрутов. Словно бы магический ветер прошелестел над Палосом. Там, где прежде его встречали насмешками, моряки чуть ли не дрались за право плыть на каравеллах Колона, и Аранда уже мог выбирать самых лучших. Он набрал девяносто мужественных парней, сколько и требовалось для укомплектования трех кораблей.

Васко Аранда, получивший важный пост главного альгвасила экспедиции, в июле вновь отбыл в Санта-Фе, чтобы доложить о достигнутом и отвезти ко двору маленького Диего Колона, дабы тот мог приступить к исполнению пажеских обязанностей.

День отплытия приближался. Флагманом эскадры Колон выбрал самую большую, крутобокую, даже бочкообразную трехмачтовую каравеллу водоизмещением порядка трехсот тонн, длиной девяносто футов, построенную для торговли с Фландрией. Называлась она «Мариягаланте». Чрезмерно высокие нос и корма указывали на ее малую остойчивость. Судно не предназначалось для плавания в бурных водах, но Колона прельстили размеры каравеллы.

Фривольное ее название он нашел безвкусным, но, решив переименовать корабль, колебался между любовью земной и небесной, между обожанием девы Марии и страстью к Беатрис. Он тянул и тянул с переименованием, моля Богородицу простить его колебания, проявить милосердие к человеку с разбитым сердцем. Велико было желание дать каравелле имя любимой женщины, которую он считал потерянной для себя, образ которой постоянно преследовал его. Но в итоге набожность восторжествовала: Колон решил, что в неведомое покойнее плыть под сенью святого имени и, следовательно, под защитой небожительницы. Более того, он пришел к выводу, что и Беатрис одобрила бы его выбор. В результате «Мариягаланте» стала «Санта-Марией».

Думая о названии для своей каравеллы, Колон не забывал следить и за снаряжением экспедиции. На борт доставили бомбарды и фальконеты, их каменные и железные ядра служили судну балластом. В трюм загружались бочки с солониной, рыба, копченое мясо, сыр, фасоль, мешки с мукой, лук, оливки, вино, растительное масло. Рядом ложились паруса, канаты, глыбы вара, а также прочее, прочее, прочее... Словом, все необходимое в дальнем плавании, которое могло продолжаться более шести месяцев.

Закупкой припасов ведали главным образом Пинсоны. Сами мореходы, они знали, во-первых, что искать, а во-вторых, где искать, так как имели обширные торговые связи. Пригодились и знания Колона касательно того, чем расплачивались португальцы за приобретенное золото и слоновую кость в Африке. Он позаботился о том, чтобы на борту оказалось достаточно стеклянных бус, колокольчиков, зеркалец и других безделушек.

К концу июля осталось взять только воду. Подготовка к выходу завершилась.

Мартин Алонсо получил под свою команду «Пинту», каравеллу длиной в сорок пять футов, в два раза короче «Санта-Марии», с единственной мачтой на корме, но с благородными обводами, говорившими о ее быстроходности. Штурманом на «Пинте» плыл брат Мартина Алонсо — Франсиско. Как и «Санта-Мария», «Пинта» имела, прямое парусное вооружение, в то время как «Нинья», третья, самая маленькая каравелла эскадры, шла под латинскими парусами, к которым Колон относился настороженно» Командовал «Ниньей» Висенте Пинсон.

Что же касается матросов, то наиболее опытные и проверенные оказались на кораблях Пинсонов. Они ранее плавали под их началом, и Мартин Алонсо и Висенте, естественно, затребовали их себе. «Санта-Марии» повезло меньше. Ее команду составляли не только менее опытные матросы, но и те преступники, что решились отправиться в плавание ради свободы Колона, однако, это не смущало. Он полагал, что бывшие преступники, привыкшие к суровой тюремной жизни, лучше выдержат предстоящие испытания. Что же до их неуправляемости, То адмирал верил, что сможет удержать их в руках.

В последний момент к экспедиции присоединилось несколько отчаянных искателей приключений, так что всего на борт каравелл готовилось подняться сто двадцать человек. Среди них два цирюльника-хирурга и переводчик, маран по фамилии Торрес, в совершенстве знавший еврейский, греческий и арабский языки, который мог оказаться весьма полезным в Сипангу. Взял с собой Колон и письмо от владык Испании Великому Хану, на случай, что он доберется до дальних земель, о которых упоминал Марко Поло. К вечеру последнего дня июля в Палое прибыла кавалькада, которую редко видели в этой обители моряков и торговцев. И известие о том, что сам канцлер Арагона, дон Луис де Сантанхель, специально приехал в Палое, чтобы передать дону Кристобалю пожелание удачи от их величеств, в мгновение ока облетело город, все жители которого высыпали ив улицу.

Канцлер въехал в Палое ив белом арабском скакуне, дородный, важный, в камзоле из дорогой парчи, отороченном серебристым мехом. На его груди блестела золотая цепь с такими крупными звеньями, что одного из них хватило бы любому моряку Палоса на всю жизнь. Канцлера сопровождали вооруженные всадники в панцирях и шлемах, Васко Аранда и королевский нотариус, Эсковедо, также отправляющийся в плавание. Кавалькада, не останавливаясь, проследовала через город и скрылась в сосновом лесу, за которым белел монастырь Ла Рабида.

Колона в монастыре не было» Он находился на борту «Санта-Марии», в своей каюте, куда перенес в тот День личные вещи. Сойдя на берег, он узнал о прибытии Сантанхеля и поспешил в Ла Рабиду. Едва миновав ворота, он столкнулся с канцлером, который обнял его и крепко прижал к груди.

— Дон Луис!— радостно воскликнул Колон, но в глазах его появилась тревога. Он побледнел, отступил на шаг. — Что привело вас в Палое?

— Неужели вы полагали, что я отпущу вас в столь долгий вояж, не пожелав удачи? Все-таки я внес, пусть и малую лепту в осуществление этой, не побоюсь сказать, великой экспедиции.
— Малую? Если б не эта малость, я сидел бы сейчас у разбитого корыта,— ответил Колой» в после паузы добавил: — Не это... все?
— Все? — изумился канцлер. — А чего же недостает? Или вы недовольны моим приездом?
— Как вы так можете говорить! — запротестовал Колон и тут же тяжело вздохнул, бессильно взмахнув рукой.— Однако ваш приезд породил во мне надежду. Я истово молился о том, что услышу о Беатрис до отплытия.

Сантанхель печально покачал головой.
— Ах, сын мой, если б ее нашли, я бы привез вам не известие об этом, а ее самое. И не думайте, что я забыл о ней. Я виделся в Кордове с доном Ксавьером и попросил его продолжать поиски. Мы обязательно найдем ее.
Позднее, когда монастырь уже спал, они вдвоем сидели в келье Колона, и разговор вновь вернулся к тому, что более всего заботило Колона.
— Вы были мне таким добрым другом, дон Луис, и так много сделали для меня, что я решусь обратиться к вам с такой просьбой. Если Беатрис найдут, дайте ей знать о моих чувствах, заверьте ее, что я раскаиваюсь в своем столь торопливом суждении. И, если экспедиция завершится успешно, а я потеряю в ней жизнь, позаботьтесь о том, чтобы она получила долю из наследства Диего. Я хотел бы, чтобы Беатрис оберегала его, относилась к нему как к собственному сыну, а Диего, я надеюсь, пусть найдет в Беатрис любящую мать. Все это я изложил в письма» по существу, в завещании. Оставляю его вам, дон Луис, если вы возьмете на себя и эту ношу.
— Положитесь на меня,— заверил его Сантанхель.

Два дня спустя, в четверг, эскадра Колона отплывала в Индию.
В ночь со среды на четверг фрей Хуан исповедовал Колона, и еще до рассвета адмирал, сопровождаемый Арандой, отправился в Палое, уже проснувшийся, со светящимися окнами домов, чтобы выслушать мессу и принять святое причастие вместе с остальными моряками в церкви святого Георгия.

На молу собралась толпа женщин и детей, провожавших в дальнее плавание мужей и отцов. Когда солнце выкатилось из-за холмов Альмонте, Колон сошел в ожидающую его шлюпку, которая понеслась к «Санта-Марии», покачивающейся на волнах рядом с двумя другими кораблями эскадры, отделенными от моря песчаной косой Солтрес.

С высокого юта Колон отдал первую команду. Трубач поднес к губам трубу и заиграл сигнал отплытия. Пронзительно заверещал боцманский свисток, звякнула якорная цепь, поползла вверх, из воды вынырнул якорь. Заскрипели блоки, развернулись паруса, на мгновение обвисли, а затем надулись, поймав утренний бриз, и «Санта-Мария» заскользила по водной глади.

Громады парусов белели над ее черным корпусом на носовой и кормовой мачтах. Папский крест украшал фок «Санта-Марии», мальтийский — квадратный грот. Флаг Фердинанда и Изабеллы, золотой с красным, с замками и львами, реял на грот-мачте.

«Пинта» и «Нинья» следовали за «Санта-Марией», поравнявшейся с монастырем Ла Рабида. Колон подошел к бортику. На фоне утреннего неба, в золотых лучах солнца, он ясно видел у белого здания монастыря фигурки Сантанхеля и фрея Хуана, двух людей, более чем кто-либо в Испании поспособствовавших тому, чтобы экспедиция в Индию стала явью.

Усилилась качка, ибо «Санта-Мария» вышла из-под прикрытия песчаной косы в открытое море.

Посовещавшись с Хуаном де ла Коса, невысоким, широкоплечим, со светлыми волосами и добродушным веснушчатым лицом, совладельцем «Санта-Марии», а в плавание отправлявшимся штурманом, Колон выбрал южный курс. Были назначены вахтенные, и адмирал удалился в свою каюту, которой на долгие месяцы предстояло стать его домом. Кровать за красным пологом, маленький столик, стул, гладильная доска, два кресла с высокими спинками, сундучок, несколько книг на одной полке и астролябия и градшток на другой составляли всю обстановку. На гладильной доске стояли песочные часы. Переборку напротив украшал портрет девы Марии в бронзовой раме, ранее висевшей в комнате Колона в Кордове.

Глава 28. Плавание

Большую часть первого дня они плыли на юг, а затем повернули на запад, держа курс на Канарские острова. А в каюте дон Кристобаль внес первые записи в журнал, в котором намеревался подробно излагать все текущие события. Журнал этот преследовал две цели: ознакомить владык Испании с ходом экспедиции и прославить того, кто его вел.

Колон преодолел интриги, предательство, зависть людей... Испытание морем его не пугало, поскольку он полагал, что сумеет удержать в подчинении свою довольно-таки разношерстную команду. Однако он очень встревожился, более, чем того требовала создавшаяся ситуация, когда на третий день плавания «Пинта», самая быстрая каравелла эскадры, шедшая впереди под громадой белоснежных парусов, внезапно сбавила ход и откатилась назад: руль выскочил из гнезда.

Слишком свежий ветер не позволял им прийти на помощь. Но опытному Пинсону она и не требовалась. Канатами ему удалось закрепить руль и таким образом добраться до Гран-Канарии, хотя скорость эскадры существенно упала.

На Гран-Канарию они прибыли в четверг, через неделю после отплытия, и оставались там, пока на «Пинту» не установили новый руль. Колон воспользовался задержкой, чтобы поменять латинские паруса «Ниньи» на квадратные, поскольку первые не позволяли каравелле идти круто к ветру.

Три недели, однако, были потеряны. Но наконец шестого сентября эскадра вновь вышла в море. Первым делом зашли на Гомеру, пополнили запасы пищи и воды, а потом взяли курс на запад.

Далеко, правда, уплыть им не удалось. Они попали в полосу полного штиля, море стало гладким, как Гвадалквивир, и корабли едва ползли, не теряя из виду землю.

На рассвете девятого сентября они все еще видели остров Йерро, серую массу в девяти лигах за кормой. Но вот поднялся ветер, надул паруса, и каравеллы заскользили по воде. Ветер крепчал, каравеллы плыли все быстрее, остров Йерро исчез за горизонтом. Началось путешествие в неведомое, и душа Колона успокоилась.

Команда же повела себя совсем иначе. С исчезновением земли, когда со всех сторон пустое небо на горизонте смыкалось с пустым морем, матросов охватила паника. Их испугало не само по себе исчезновение земли. Если не считать нескольких молодых матросов да тех искателей приключений, что присоединились к экспедиции, практически всем морякам доводилось видеть, как земля исчезает за линией горизонта, и к этому они относились достаточно хладнокровно, потому что знали, что она вскорости покажется вновь. Теперь же они плыли в бескрайние просторы океана, которые не бороздил еще ни один корабль, и никто не мог сказать наверняка, окажется ли в океанской пустыне хоть один оазис тверди, если, конечно, не принимать в расчет рассуждения этого сумасшедшего, чьими заботами они ввязались в столь рискованную авантюру.

Ругательства, поношения, проклятья звучали все громче, но тут на шканцах появился Колон, спокойный и величественный. Он поднял руку, призывая к тишине. Все разом смолкли, и лишь единственный пронзительный голос задал ему вопрос:
— Куда вы нас ведете?
— От безвестности к славе, — ответил Колон. — От нищеты к богатству. От голода к сытости. Вот куда я веду вас.

Решительный, уверенный в себе, Колон этими несколькими фразами привел моряков в чувство.
— Что вы тут бормочете об авантюре? А если это и так? Что вы оставили на берегу? Пустые желудки, нищету, грязь, непосильную работу. И ради этого вы готовы отказаться от шанса разбогатеть и прославиться? Я сказал — шанса. Однако это не шанс, не авантюра. Я знаю, что делаю и куда плыву. Разве я не убедил их величества в необходимости этой экспедиции, не посрамил тех, кто противодействовал мне. Как вы думаете, владыки Испании доверили бы мне эти корабли, если б сомневались в успехе?

Вон там, на западе, в семистах лигах отсюда, нас ожидают несметные богатства Сипангу, и после нашего: возвращения в Испании вам будет завидовать каждый.

Магия его слов, твердость тона, непоколебимая уверенность в собственной правоте разительно изменили настроение команды. Вопли отчаяния сменились криками радости.
Довольный содеянным, Колон выбранил рулевого за то, что судно слишком уклонилось к северу. Затем вызвал Косу и сурово отчитал его, потребовав, чтобы нос каравеллы все время смотрел на запад. И спустился в каюту, чтобы отметить местоположение корабля на карте. Он уже понял, что должен принять меры предосторожности на случай, если неверно вычислил расстояние до Сипангу. Слишком уж уверенно заявил он, что от земли их отделяет ровно семьсот лиг. И люди его не могли не взбунтоваться, если б не увидели желанного берега, оставив за кормой отмеренное им расстояние. Поэтому Колон решил оставить себе свободу маневра. Для этого он начал несколько уменьшать путь, пройденный каравеллой за день. Истинные же значения он заносил в путевой журнал. Время от времени Мартин Алонсо и Висенте Пинсоны, капитаны «Пинты» и «Ниньи», присылали ему свои карты, на которых он помечал местоположение судов. И хотя его данные могли расходиться с замерами, сделанными на «Пинте» и «Нинье», однако именно они принимались за более достоверные, поскольку Колон считался непререкаемым авторитетом в исчислении пройденного пути.

Сложнее оказалось объяснить изменение направления стрелки компаса. Произошло это через неделю, в двухстах лигах к западу от Йерро.

Когда стало известно об изменении направления стрелки компаса, тревога закралась в души даже самых мужественных. Не только невежественных матросов, но и офицеров. Колон первым заметил, что стрелка компаса вместо того, чтобы указывать на Полярную звезду, отклонена на несколько градусов к западу. Готовый пойти на любой риск, но не признать поражение, он скорее всего скрыл бы это обстоятельство, но отклонение стрелки заметили и другие. Один из штурвальных обратил на это внимание своего командира, Раты. Тот, встревоженный, поспешил к Косе. Другие, подслушавшие их разговор, подняли тревогу. Дело происходило ночью, и шум разбудил спящего адмирала.

Колон сел в постели, прислушался к доносившимся крикам. Потом, поняв, что происходит, отбросил одеяло и встал. Сунув ноги в шлепанцы, надел халат и вышел на шканцы. Внизу, у нактоуза, толпились люди, фонарь освещал их испуганные лица. Мгновение спустя Колон прокладывал себе путь сквозь толпу.

— Что тут происходит? — вопросил он и тут же набросился на рулевого: — Держи крепче руль. Нас сносит. В чем дело?
— Стрелка, адмирал, — ответил Коса, и шум мгновенно стих: люди ждали, что скажет адмирал.

— Стрелка? А что с ней?
— Ей больше нельзя верить.
Колон, однако, сделал вид, будто ничего не понимает.
— Нельзя верить? Это еще почему?

Ему ответил Ирес, моряк средних лет, вроде бы ирландец  по происхождению, избороздивший дотоле все моря известного мира.
— Стрелка потеряла силу. Потеряла силу. Теперь мы затеряны в неведомом мире, и даже компас не поможет определить наше местоположение.
— Это так, адмирал,— мрачно поддержал матроса Рата.
— И это означает только одно,— завопил седовласый Ниевес, один из помилованных преступников. — Мы покинули пределы мира, в котором Бог поселил человека.
— Мы обречены, — добавил чей-то голос. — Покинуты и обречены. И дорога нам — в ад.
— Пусть я сдохну, если не предупреждал, что этим все и кончится!— взревел Ирес.
И тут же толпа угрожающе надвинулась на Колона.
— Тихо! — осадил он матросов. — Дайте мне пройти,— Колон подступил к нактоузу, свет фонаря падал на его спокойное лицо. Матросы затаили дыхание, пока адмирал пристально смотрел на стрелку компаса. Тишину нарушил голос Раты:
— Смотрите сами, дон Кристобаль. Вон Полярная звезда. Стрелка отклонилась на пять градусов, не меньше.
Бели Колон и смотрел на компас, то только не для того, чтобы убедиться в справедливости слов Раты, об отклонении стрелки он знал и так. Просто ему требовалось время, чтобы найти приемлемое объяснение.
В свете фонаря матросы увидели, как изменилось его лицо. Губы Колона расползлись в улыбке. Адмирал громко рассмеялся.
— Идиоты! Безголовые идиоты! А вам, Коса, просто стыдно, при вашем-то опыте! Вы меня удивляете. Да как вы могли даже подумать, что стрелка изменила направление, потому что не указывает более на Полярную звезду...
Коса вспыхнул:
— А разве можно объяснить это иначе?
— Конечно! Сместилась звезда, а не стрелка.
— Звезда? Да разве...
— Что же тут непонятного?— Колон поднял руку и посмотрел вверх. — Звезда, как вы можете убедиться сами, движется поперек небес. Куда бы нас увела стрелка компаса, если бы она следовала за звездой? Она сослужила бы нам недобрую службу, если б не оставалась нацеленной на невидимую точку, на север, — он опустил руку, пренебрежительно повел плечами: — Расходитесь с миром и не забивайте головы тем, чего не понимаете.

Властность голоса, наукообразные рассуждения, презрение, сквозившее в каждой фразе, подействовали безотказно. Исчезли последние сомнения в правоте Колона.

Матросы разошлись, направился в каюту и адмирал, но у самого трапа на его плечо легла рука Косы. Штурман, он разбирался в вопросах навигации не хуже Колона.
— Я не стал с вами спорить, адмирал, чтобы не спровоцировать бунт. Однако...
— Вы поступили мудро.
— Однако, проведя в море столько лет, я понятия не... Колон прервал его ледяным тоном.
— Вы же никогда не плавали на этой параллели, Хуан.
— И вы тоже, дон Кристобаль, — последовал ответ. — Для вас это внове, как и для меня. И каким образом вам стало известно...
Снова ему не дали договорить.
— Так же, как мне известно, что мы плывем в Индию. Так же, как я знаю многое из того, что не проверено другими. И вы поверьте мне на слово, если не хотите, чтобы эти крысы запаниковали, — Колон похлопал штурмана по плечу, показывая, что разговор окончен.— Доброй ночи, Хуан, — и скрылся в каюте.

А Коса еще несколько минут стоял, почесывая затылок, не зная, чему и верить.

Импровизация Колона показалась убедительной не только команде «Санта-Марии», но и Пинсонам, которым на следующий день он сообщил причину загадочного отклонения стрелки компаса. И на какое-то время адмирал обрел покой.

Шли они в полосе устойчивых ветров, дующих с востока на запад. Корабли оставляли за собой лигу за лигой, идя под всеми парусами. Матросы наслаждались передышкой. Играли в карты и кости, купались в теплой воде, мерились силой, пели под гитару. Каждый вечер, на закате солнца, по приказу Колона все собирались на шкафуте, чтобы пропеть вечернюю молитву Богородице.

Так прошло несколько дней... Но как-то ночью небо окрасилось огнем падающих метеоров. Вид их разбудил суеверные страхи, заставил вспомнить страшные истории о чудовищах, охраняющих океан от непрошеных гостей. К счастью, паника оказалась недолгой, потому что небо затянули облака, пошел мелкий дождь, а к утру, когда вновь выглянуло солнце, метеоры уже забылись.

Однако вскоре корабли оказались меж обширных полей водорослей, где-то пожелтевших и увядших, где-то свежих, нежно-зеленых. Вокруг каравелл сновали тунцы, и Колон, чтобы поднять настроение команды, уведомил матросов, хотя сам в этом сомневался, что эти рыбы никогда не отплывают далеко от берегов.

На «Нинье» выловили несколько больших рыбин и поджарили на жаровнях, установленных на шкафуте. Моряки с удовольствием отведали свежей рыбы, потому что солонина уже не лезла в горло.

Поля водорослей все увеличивались в размерах, и с борта каравелл казалось, что они плывут по заливным лугам. Скорость заметно упала, и в душах матросов вновь проснулась тревога. Пошли разговоры, что они попали на мелководье, а вскоре корабли сядут на скалы и останутся там навсегда.

Колон помнил рассказ Аристотеля о кораблях из Кадиса, которые унесло на запад к полям водорослей, напоминающим острова. Поля эти привели моряков древности в ужас. Он не стал говорить об этом команде, однако, чтобы рассеять страхи матросов, приказал промерить глубину. Дна не достали, и досужие разговоры стихли.

Наконец поля водорослей остались позади, и суда, подгоняемые устойчивым восточным ветром, вновь вошли в чистые воды.

Один из искателей приключений, Санчо Гомес, обедневший дворянин из Кадиса, вдруг заявил, что вода стала менее соленой, то есть они уже недалеко от суши и пресные воды рек разбавляют соль моря. Мнения других моряков, попробовавших воду, разделились. Оптимисты соглашались с Гомесом, пессимисты, возглавляемые Иресом, утверждали обратное.

Гомес, однако, твердо стоял на своем, и в тот же вечер, после того, как пропели молитву деве Марии, каравелла огласилась его криком: «Земля!» — рука его указывала на север: «Неужели вы и теперь, твердолобые упрямцы, будете говорить, что я не прав?»

Нечто туманное, похожее на береговую линию, виднелось на горизонте, подсвеченное заходящим солнцем.
Колон стоял на шканцах, вместе с Косой, Арандой, Эсковедо и еще тремя офицерами. Крик Гомеса заставил его подойти к правому борту, всмотреться в горизонт. Наверное, он бы поддержал Гомеса, если б не его убеждение, что землю они могут увидеть только на западе.

— Это не земля, — охладил он надежды команды. — Облака, ничего более, — и рассмеялся, пытаясь шуткой скрасить разочарование. — Желание получить награду, Санчо, застило вам глаза.
Он имел в виду десять тысяч мараведи, обещанных королевой тому, кто первым увидит землю.

На рассвете обнаружили, что между небом и водой ничего нет. Пришлось соглашаться, что прошлым вечером за землю они приняли облака.

Ближе к полудню пара олушей пролетела над кораблем. Колон, верил он в это или нет, объявил, что эти птицы не отлетают от берега более чем на двадцать лиг. И приказал промерить глубину. Веревку с грузом опустили на двести морских саженей, но дна так и не достали.

Ближе к вечеру над ними пролетела стайка маленьких птичек. Летели они на юго-запад. Колон сразу понял, что это означает. Он знал, что португальские мореплаватели часто ориентировались по направлению полета птиц, и пришел к выводу, что эскадра скорее всего плывет между островами. Говорить об этом никому не стал, а там наступила ночь. Тем не менее Колон решил не менять курса. Во-первых, ветер по-прежнему дул с востока, а, во-вторых, поворот мог бы посеять сомнения в доверии к капитану. Команда, того гляди, могла подумать, что он не знает, куда надо плыть. До сих пор именно уверенность в себе, непогрешимость принятых решении позволяли ему удерживать моряков от бунта. Малейшее колебание могло вызвать непредсказуемые последствия.

Короче, они продолжали плыть на запад.
Избежать стычки с командой Колону, однако, не удалось. Многие обратили внимание на постоянство ветра. Сначала это обстоятельство отнесли к превратностям погоды. Затем возникли страхи, которые сформулировал Ирес.

— Превратности погоды? — Его окружили матросы.— С погодой это никак не связано. Да кто из моряков слышал о ветре, дующем в одном направлении в течение четырех недель? Клянусь вам, мне с таким сталкиваться не приходилось. Никогда. До этого чертова плавания. Разве вы не понимаете, друзья мои, что это означает? Я скажу вам, клянусь адом. Но прежде ответьте мне на один вопрос: «Как мы сможем вернуться назад, плывя против ветра?»
Морякам словно открылась истина.
— Святая Мария! — ахнул один.
— Клянусь дьяволом! — отозвался другой. Над палубой понеслись проклятья.
Толпа все росла, а Ирес, раздувшийся от гордости первооткрывателя, вещал, прислонившись спиной к ялику:
— Теперь вы понимаете, в какую передрягу мы попали? Ветер выдувает нас из обитаемого мира. Прямо в ад. Вот что происходит, други мои. Разве вы этого не заметили?
Ему ответил новый взрыв проклятий.
— И каждый новый день уменьшает наши возможности вновь увидеть Испанию.
Тут ему возразил Родриго Хименес, еще один из обедневших дворян, отправившихся в плавание, родом из Сеговии.
— Придержи свой грязный язык, болтун. Кто ты, моряк или жестянщик? Неужели ты не видел корабля, плывущего против ветра?
— Против ветра!— передразнил его Ирес. — Посмотрите на этого сухопутного моряка, так хорошо разбирающегося в управлении кораблем. Сколько лет потребуется нам, чтобы плыть против ветра, если мы будем идти прежним курсом? И откуда возьмутся у нас пища и питье, если мы хотим добраться до Испании живыми? Еды-то у нас все меньше, а то, что осталось, гниет в трюме. Много же вы знаете о море, мой сеговийский идальго.

На Хименеса зашикали, ирландца поддержали. И он во главе толпы устремился к шканцам.

О том, что на палубе неладно, Колон понял еще до того, как в его каюте появился Аранда.

Короткого доклада Аранды оказалось вполне достаточно, чтобы адмирал вскочил из-за стола, за которым работал над картами, и поспешил наверх. На шканцах он появился на — мгновение раньше Иреса, поднимавшегося со шкафута.
Увидев перед собой Колона, моряк в нерешительности остановился, хотя сзади напирала толпа.
— Вниз!— проревел адмирал.— Прочь со шканцев! Но Ирес, чувствуя поддержку стоящих сзади, не сдвинулся с места.
— Мы хотим вам кое-что сказать, дон Кристобаль.
— Скажете, когда вернетесь на шкафут. Вниз, черт побери! Ирес, чтобы не потерять лица, не подчинился. Наоборот, его рука легла на рукоятку ножа. Он рассчитывал, что адмирал, увидев оружие, не станет настаивать на своем. И ошибся, В следующее мгновение Колон схватил его за грудки, приподнял и сбросил с трапа. Бели бы не моряки, стоявшие на нижних ступеньках, Гильерм Ирес наверняка переломал бы все кости.
— Теперь можешь говорить, — разрешил Колон. Заговорил, однако, Гомес, поскольку Ирес лишь сыпал проклятьями.
— Дон Кристобаль, мы требуем изменить курс и плыть в Испанию, пока есть еще надежда на возвращение.
— Вы требуете? О, вот вы уже и требуете. Лучше молчите и слушайте. Эти корабли доверены мне их величествами для плавания в Индию, и мы поплывем туда и только туда. А чтобы убедить вас в этом, я примерно накажу одного или двух зачинщиков, хотя по натуре я человек очень мирный.

— Адмирал, мы приняли решение. И не поплывем дальше.
— Тогда прыгайте за борт. Ты и остальные, кто думает так же. Я вас отпускаю. Можете плыть в Испанию. Но этот корабль поворачивать не будет.
Возмущенные вопли перекрыл сердитый крик.
— Вы ведете нас на смерть, адмирал. Мы не можем вернуться, все время плывя против ветра, дующего с востока.
Тут-то Колон понял, чем вызвано недовольство команды. Предыдущий опыт не мог подсказать ему нужного ответа, снова пришлось импровизировать. И на этот раз он ловко вышел из положения, найдя столь логичное объяснение, что ни у кого не осталось сомнений в его правоте.
— Господи, дай мне терпения с этими недоумками, — он возвел очи горе.— Ну почему я должен растолковывать вам простые истины? Бели на одной параллели дует восточный ветер, есть и другая параллель, на которой ветер дует с запада. То есть один поток воздуха уравновешивается встречным. На второй параллели мы и вернемся. Но лишь после того, как достигнем Индии. И больше я ничего не хочу об этом слышать.

С тал Колон оставил их, спустившись в каюту в сопровождении Аранды. Прежде чем он затворил дверь, до него донесся голос Хименеса: «Ну, сеньор Ирес, кто из нас жестянщик? Кто лучше знает океан и его повадки?»

В каюте Колон сел за стол и склонился над листком бумаги. Он взял за правило вместе с картами посылать Мартину Алонсо короткие записки, информируя того о трудностях, с которыми приходилось сталкиваться, и принятых решениях. Впрочем, на других кораблях плавание проходило более мирно. Пинсонам с матросами повезло больше. Удивляться этому не приходилось, потому что большинство плавало с Мартином Алонсо и Висенте раньше и полностью доверяло своим капитанам.

—, На этот раз пронесло, адмирал, — заметил Аранда. — К счастью, вы смогли рассеять их страхи.
— Да, повезло. Удачная догадка.
— Догадка? Параллель с восточным ветром—догадка? Колон поднял голову, улыбнулся.
— Она же не противоречит логике.
— Понятно,— Аранда задумался. Брови его сошлись у переносицы.— А ваша Индия — тоже догадка?
Колон пристально посмотрел на него.
— Точные математические расчеты вернее любой догадки, Васко.
— Вы успокоили меня. На мгновение у меня возникла мысль, а не авантюра ли это плавание, как говорят между собой матросы.
— Землю мы найдем наверняка. Я лишь не могу гарантировать, что там будет много золота. Но откуда такие сомнения?
Аранда показал на карту, все еще лежавшую на столе. Колон проследил за его взглядом, потом вопросительно глянул на Аранду.
— Я не шпион,— твердо заявил тот. — Я увидел это случайно. Наше сегодняшнее местоположение в пятидесяти лигах западнее вашего Сипангу.
— Совершенно верно. Но так ли велика ошибка в пятьдесят лиг в подобных расчетах?
— Мы, однако, не достигли Сипангу, но это, возможно, и неважно. Куда важнее наше местоположение, отмеченное вами на карте Пинсона. Вы обманываете его, как обманули матросов с восточным ветром.
Колон вздохнул, потом чуть улыбнулся.
— Разве у меня есть выбор? Если я хочу достичь цели, то должен в зародыше подавлять все сомнения. Но в главном, Васко, я не обманываю. Я знаю, что впереди лежит земля. В этом я абсолютно уверен.
Их взгляды встретились. И Аранда заговорил после долгой паузы.
— Простите меня. Я вам верю и никогда не раскаюсь в том, что поплыл с вами, какие бы неожиданности ни ждали нас впереди.
— Раскаиваться вам не придется, Васко, — и Колон вновь начал писать.

Когда Аранда ушел, унося письмо и карту, чтобы отправить их Пинсону, Колон, оставшись один, глубоко задумался. Прошел ровно месяц после отплытия с Гомеры. Каравеллы покрыли расстояние, на пятьдесят лиг превосходящее расчетное до побережья Сипангу. И отмахнуться от такой ошибки он не мог, хотя и уверил Аранду, что это сущий пустяк. Наоборот, отсутствие Сипангу все более тревожило его.

Не далее как утром Мартин Алонсо, обратив внимание на направление полета птиц, предложил изменить курс и идти на юго-запад. Колон отказался, чтобы не давать команде повода усомниться в том, что он знает, куда плывет.

Поздним вечером, расхаживая по юту, размышляя над тем, а не проплыли ли они мимо Сипангу, он вновь услышал, как пролетели над кораблем птицы, все в том же юго-западном направлении.
Коса, выйдя из носового кубрика, увидел его и поднялся на шканцы.

— Птицы, адмирал. Всю ночь я слышал, как они летели на юг.
— И что из этого?
— Птицы маленькие. Такие живут на суше. Они летели к земле. На юг.
— Возможно, там есть земля, но не та, которую я ищу. Моя земля лежит впереди.
Коса открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал, встретив суровый взгляд Колона. А потом избрал обходной путь, выводя себя из-под возможного удара.
— На это обратили внимание и матросы.
— Пусть они не испытывают мое терпение, а не то, клянусь святым Фердинандом, я вздерну одного-двух на рее для острастки других. Проследите, чтобы все узнали об этом. Их непослушание у меня как кость в горле.
— Вы навлекаете на себя беду, адмирал,— предупредил его штурман.
— Иногда это лучший способ избежать ее.
Коса ушел, что-то бормоча в рыжеватую бороду, а Колон отправился завтракать. Соленая рыба пахла тухлятиной, сухари — плесенью, и он смог проглотить их, лишь обильно запивая вином. А потом, утомленный ночным бдением, лег на кровать и заснул.

Пока он спал, мятеж на корабле вспыхнул с новой силой. Искрой послужило предупреждение адмирала, переданное Косой, и зачинщиком вновь стал Ирес.

— Повесят одного или двух из нас, а? — Ирес презрительно плюнул. — Что ж, это будет благодеянием для повешенных. Сократит агонию, на которую обречены остальные. Потому что никто из нас не увидит дома, если мы не остановим его.

Он стоял босиком, сложив руки на груди, лицо его пылало. Обращался он к полудюжине матросов, сидевших на палубе. Гомес за его спиной подпирал плечом переборку.
— Клянусь Богом, Гильерм, я полностью согласен с тобой, — процедил он.
— Разве есть на борту хоть один дурак, кто думает иначе?— продолжал Ирес. — Этот мерзавец, этот лунатик готов пожертвовать своей никчемной жизнью ради славы. Его жизнь принадлежит ему, и он может распоряжаться ею как заблагорассудится. Но почему он распоряжается нашими жизнями? Почему мы должны плыть в ад через бескрайний океан, в поисках земли, которая существует только в его воспаленном мозгу? Нужно развернуть корабль и плыть обратно.

— Не поздно ли? — засомневался Гомес.— Продовольствия на обратный путь не хватит.
— Придется есть меньше. Лучше пустой желудок, чем смерть.
Пожилой моряк по фамилии Ниевес, сидящий перед Иресом, кивнул:
— Клянусь Богом, я полностью с тобой согласен. Но как нас встретят в Испании? Я достаточно долго пожил на свете, чтобы знать, как поступают с бунтовщиками, правы они или нет, — и он покачал седой головой: — Бунт карается смертью. Нас всех повесят, и не следует забывать об этом.
— А разве он не угрожает повесить некоторых из нас? — воскликнул кто-то из сидящих вокруг.
Гомес приблизился к матросам. Наклонился. Снизил голос до шепота:
— Есть другой путь. Более простой. Если ночью, выйдя на ют, этот Иона упадет за борт, что остается нам, как не возвращаться домой? Пинсоны не решатся идти вперед, если исчезнет тот единственный человек, который вроде бы знает, куда мы плывем.
В упавшей на шкафут тишине все лица повернулись к Гомесу. В глазах некоторых мелькнул страх. Но не в глазах Иреса. Тот хлопнул себя по ляжке.
— Чаша воды для страждущих в аду. Вот что принес ты нам, идальго.
Аранда, спускавшийся с бака, услышал эти слова. А последовавшее за ними молчание усилило его подозрения. Он подошел к матросам.
— Что это за чаша воды?
Матросы потупились, но Гомес тут же нашелся с ответом.
— Я подбодрил их, выразив уверенность, что к воскресению мы будем на берегу. Возможно, услышим мессу.
— Да, да, сеньор,— поддакнул Ирес. — Его слова приободрили нас.
Тут уж у Аранды пропали последние сомнения в том, что Гомес лжет.

— Тем более нет причин бездельничать, когда вокруг полно грязи. Берите ведра и швабры и вымойте всю палубу.
И ушел, оставив их заниматься порученным делом. С Колоном он смог поговорить лишь несколько часов спустя.
— Адмирал, на корабле что-то готовится.
— То же мне сказал и Коса, — холодно ответил Колон.
— Не знаю, можно ли полностью доверять ему.
— Что? Ну ладно, ладно. Пусть нарыв прорвется, тогда его легче лечить.
Однако Аранда полагал, что к возникшей угрозе следует отнестись более серьезно:
— Боюсь, что на этот раз обойтись разговорами не удастся. Ирес спелся с Гомесом, и они собрали вокруг себя шайку головорезов. Отдайте приказ, адмирал, и я закую этих двоих в кандалы и брошу в трюм, прежде чем начнется бунт.
Колон задумчиво потер подбородок.
— Для такого приказа нужны веские основания. Не просто подозрения.
Аранда рассмеялся.
— Основания будут. В их теперешнем состоянии достаточно искры, чтобы они вспыхнули. Я могу поручить Иресу работу юнги — вымыть матросский кубрик. Или приказать Гомесу драить палубу. А потом закую в кандалы за неподчинение приказу.

Колон взял Аренду под руку, и вдвоем они вышли из каюты. Со шканцев были видны бунтовщики, собравшиеся у люка. Ирес что-то говорил им тихим голосом, энергично размахивая руками.

— Вот и повод, — заметил Аранда.— Я приказал им драить палубу, а они и пальцем не шевельнули. Сейчас я их разгоню, а Иреса примерно накажу.
Аранда уже ступил на трап, когда прогремел орудийный выстрел. Все бросились к правому борту, где в двух кабельтовых рассекала воду «Пинта». На юте стоял Алонсо и махал рукой.
— Земля! Земля!— ревел он. — Я требую награды! Матросы метнулись к мачтам, полезли на реи.
На юге виднелось туманное очертание побережья, которое первым заметил Алонсо. От суши, как они прикинули, суда отделяло не более двадцати лиг.
— Слава тебе, господи! — от всего сердца воскликнул Колон.

Радость его была столь велика, хотя земля оказалась не там, где он ожидал, что Колон направил Аранду к рулевому с приказом изменить курс. То и дело на палубе слышались возгласы: «Да здравствует адмирал!» Адмирал! Да, адмирал и вице-король! Титулы эти перестали быть только словами. Долгожданная береговая линия превратила их в реальность.

Вернувшись в каюту, Колон преклонил колени перед образом мадонны, благодаря ее за успех, выпавший на его долю. Он провел беспокойную ночь, возбуждение не давало уснуть. На палубе играли гитары, в каюту доносились смех и пение матросов.

Корабль затих лишь в предрассветные часы. Колон вышел на шканцы, когда один из юнг тушил на юте фонарь. Он рассчитывал увидеть обетованную землю, но его ждало жестокое разочарование. Горизонт был пуст. Облачные массы, принятые за побережье, растаяли в ночи. Сипангу еще предстояло найти.

Глава 29. Тяжелое испытание

После того как прошел шок разочарования, Колона охватила злость. Он корил себя зато, что изменил курс. Быстрым шагом он направился к рулевому. Отстранив его, взялся за румпель и не выпускал его, пока нос каравеллы не повернулся к западу.

— Идем прежним курсом, — приказал он остолбеневшему матросу.
Только поднявшись на шканцы, Колон обратил внимание на сильную качку. Ветер стих, паруса обвисли. Оглядев небо, он весь подобрался, увидев поднимающиеся с горизонта черные тучи.

Его громкий крик разбудил спящих на шкафуте.
— Убавить паруса! Взять на гитовы паруса бизани! Близится шторм!
Качка усиливалась с каждой минутой, волны поднимались все выше. Но внимание Колона вновь привлек шкафут. Ирес вскочил на комингс люка и вещал с него, словно с кафедры.
— Идиоты! Бедные обманутые идиоты! Земля исчезла. Да ее и не было. Мы видели мираж. Мы плыли к фате-моргане. Вот куда завел нас этот дон Кристобаль! Этому надо положить конец! Пора поворачивать назад!

Дюжина наиболее отчаянных матросов, под предводительством Иреса, двинулись на корму, чтобы завладеть румпелем. Колон встретил их у трапа, вооруженный кофель-нагелем.
— Назад, крысы!— прогремел он.—Назад!
Ирес же, ослепленный яростью, гордый тем, что стал главарем мятежников, рванулся вперед, на несколько шагов опережая остальных.

Колон взмахнул кофель-нагелем, и ирландец с разбитой головой покатился по палубе. Мгновением позже подоспевшие Аранда, Коса, цирюльник-хирург, стюарт и еще два-три офицера атаковали мятежников с тыла.
— Разойдитесь, собаки! Дорогу!— кричал Аранда, щедро раздавая тумаки.— Дорогу!

Мятежники сдаваться не собирались. Колон ударом кофель-нагеля перебил руку Гомесу, в которой тот держал нож, затем уложил еще одного из нападавших. Постепенно в драку втянулась вся команда, на той или на другой стороне. Мятежников, однако, было больше, и Колон чувствовал, что те берут верх. Аранда с его людьми не смог пробиться к адмиралу, наоборот, его оттеснили на бак, и Колон на какое-то время остался один на один с нападавшими. Но тут подоспели Хименес, Санчес и еще четверо обедневших дворян, отправившихся в Индию за золотом. Они-то прекрасно понимали: случись что с Колоном, несдобровать и им. Мечами они проложили дорогу к адмиралу, окружили его плотной стеной. Один из них рухнул от удара веслом, но нападавший матрос тут же поплатился за это своей жизнью, ибо Хименес проткнул его мечом.

Колон швырнул в нападавших кофель-нагель, а сам подхватил с палубы меч упавшего дворянина. Схватка разгорелась с новой силой, и никто даже не замечал усиливающейся качки.

И внезапно корма «Сайта-Марии» поднялась столь высоко, что нос ушел под воду, а волна прокатилась по шкафуту, сбивая людей с ног, нападающих и защищающихся, таща их за собой к бортам. Колон удержался на ногах, успев схватиться за поручень трапа, остался один на пустой, вздыбленной палубе. В следующее мгновение нос резко пошел вверх, и человеческая лавина покатилась к корме. Она бы погребла Колона под собой, если б тот не успел взбежать по трапу.

Когда порыв ветра, пойманный гротом, выпрямил каравеллу, Колон, как опытный мореплаватель, в несколько секунд оценил ситуацию.

Волны становились все выше, черные облака затянули полнеба, поглотив солнце. Держась за поручень одной рукой, сжимая меч в другой, Колон крикнул:
— Слушать меня! Всем, кому дорога жизнь!

Морская баня остудила даже самые буйные головы, все поняли, что каравелла в смертельной опасности. И взгляды их устремились к человеку, которого они только что стремились уничтожить. Теперь его короткие, ясные приказы выполнялись мгновенно.

— Укоротить паруса!— и матросы, забыв про синяки, ссадины, раны, бросились к мачтам.— Хасинто! — крикнул Колон боцману.— Четверых на бизань. Взять паруса на гитовы. Остальные, задраить все люки. Коса, зарифить фок. Оставить только трисель, убрать остальные паруса.

Вновь из-за плеча он глянул на черный, с металлическим отливом горизонт.

— Поторапливайтесь, поторапливайтесь, если хотите жить!

За кормой появилась стремительно приближающаяся белая линия бурунов. Шторм накатывал на «Санта-Марию». И первый его вал ударил в корму, едва последний матрос спустился с мачты. «Санта-Мария» зарылась носом в воду, затем выпрямилась и затряслась, как собака, вылезшая из реки.

Рубрика: Роман
Просмотров: 2871