Казаки в Абиссинии

01 сентября 1991 года, 00:00

Под широким и звездным африканским небом

Кого только не забрасывала судьба на необозримые просторы Африканского континента... Немало побывало здесь и наших соотечественников. Одни из них широко известны, их записки и дневники печатались в нашей стране. Другие до сих пор преданы забвению. Петр Николаевич Краснов относится к их числу.

Хотя нет — белогвардейского атамана Краснова знают все. «Упрямый и решительный монархист, писатель и публицист» (так характеризует его американский справочник «Белые генералы»), он заявил о себе как командир третьего кавалерийского корпуса белой армии во время корниловского наступления в августе 17-го, а в октябре участвовал в походе на Петроград. В мае 18-го избран донским казачьим атаманом, боролся против большевиков под Царицыном. После гражданской войны поселился в Германии, где занялся политической деятельностью, примкнув к правым силам, начал активно писать мемуары и эссе. Во время второй мировой войны работал на фашистов, организовывал казачьи сотни в Италии («удивительное сочетание проницательности и беспринципности» — так сказал о нем Деникин). Захвачен в плен англичанами, передан советским властям и казнен 17 января 1947 года в Лефортовской тюрьме.

Эта линия жизни Краснова сравнительно хорошо известна. Как, впрочем, и то, что он автор многих романов и повестей. Нам же интереснее другое: он был энтузиастом-путешественником и талантливо описывал свои странствия. Писал о Сибири, Маньчжурии, Китае, Японии, Индокитае, странах Ближнего Востока, Европы, Африки...

Африканские сафари атамана Краснова. А вернее, тогда еще — начальника казачьего конвоя при царской дипломатической миссии, направленной к абиссинскому императору Менелику в 1897 году. Краснов написал об этом книгу, которая имела большой успех и вышла в разные годы под двумя названиями — «Казаки в Африке» и «Казаки в Абиссинии» (примечательно, что в самой Аддис-Абебе, в Центре эфиопских исследований, этих работ нет).

Однако документальное описание путешествия не удовлетворило Краснова-писателя. Уже в эмиграции, в Берлине, он публикует две повести — «Крунеш» и «Аска Мариам», начатые еще в 1898 и 1900 годах. Использует эфиопскую тему и в сказке «Мантык — охотник на львов», вышедшей во Флоренции в 1931 году. Но давайте вернемся к «Казакам в Абиссинии». «Выпуская в свет настоящий сей труд, я считаю долгом предупредить читателя, что это не более как дневник, в который я с полной добросовестностью заносил все то, что меня поражало и трогало и восхищало дорогой», — говорит автор в предисловии к книге и продолжает: «Не найдут в моем описании и научного исследования малоизвестной страны, потому что я имел слишком мало времени для этого, не обладал достаточными знаниями и не был снабжен нужными для этого средствами. Мой дневник — это момент фотографии глаз моих. Чего не видел, того не пишу».

А в самом конце книги, перед последней точкой, автор еще раз просит снисхождения у требовательного читателя: «Я всегда прошу помнить, что многое написано под широким и звездным африканским небом, в холоде ночи на столе, мокром от росы...» Что ж, именно так и составляли свои записки и карты открыватели Африки.

Казацкий конвой пропутешествовал из Петербурга до Черного моря, потом через Средиземное море перебрался в Египет и далее по Красному морю — до Джибути. Затем миссия проследовала до Харара, в Аваш и Аддис-Абебу. В последних трех главах дневника рассказывается о помощи русских в обучении гвардии Менелика.

Мы присоединимся к путешественникам в местечке Амбули, чтобы вместе с ними следовать через Сомалийскую пустыню в глубь Черного континента.

Н. Непомнящий

Дневник Начальника Конвоя Российской Императорской Миссии в Абиссинии в 1897—98 году.

Русь далека. Кругом незнакомый пейзаж. Верблюд бежит под почтарем, бредут ослы, сопровождаемые черными женщинами, сзади мчатся с криком мальчишки. Краски резки, контрасты тяжелы. Черное тело сомаля на желтом верблюде, серовато-зеленый пейзаж пустыни, красный плащ женщины и зелень дерева посреди желтого песка...

В 9 часов вечера перекличка. Трубач играет зарю, поют молитвы, читают приказ. «Послезавтра, от 7 до 8 часов утра, манежная езда на новых мулах»... Военная жизнь входит в свои права. Часовые под темно-синим пологом африканского неба сменяются так же, как и под холодным небом далекого Петербурга. «Пост у денежного ящика и царских подарков охранять обязан, под сдачей...», бормочет часовой. Смена кончена. Люди угомонились в своей палатке, бледный серп луны скрылся за далекими горами, стало темнее, в соседней сомалийской деревне умолк шум и крики. Над коновязью раздается уханье гиены и визгливый лай шакала.

Прибытие каравана

29-го ноября (11-го декабря), суббота. Верблюдов!.. Верблюдов!.. Я думаю, никто так жадно не желал, не ожидал так страстно верблюдов, как мы эти дни. Ведь было сказано, что они придут в субботу, то есть сегодня, что условие заключено..., но верблюдов не было. Напрасно смотрели вдаль, принимая поднятую ветром пыль за пыль от стада, напрасно люди конвоя торопливо раскладывали багаж по вьюкам, снося их в чистую площадку бивака,— верблюдов не было.

Только тот поймет это страстное ожидание каравана, это стремление выбраться как можно скорее, кто просидел в бездействии целых три недели на биваке, среди песков пустыни, кто пил плохую воду, погрязал по щиколотку в песке, спал на походной кровати, накрывшись простынею, а днем изнемогал от жары, с трудом передвигаясь и увязая каждый раз в раскаленной почве,— кто делал все это, сознавая, что это даром потерянное время.

Наконец, около 9-ти утра понедельника они явились.
Я стоял в это время с начальником миссии у его палатки. Внимание наше было привлечено группой чернокожих, которые важно приближались к лагерю со стороны Джибути. Впереди всех шел высокий худощавый старик с гладко выбритым черепом, с клочком седых волос на бороде, в белой рубахе с плащом, перекинутым через плечо, и какими-то грязными тряпками возле ног. В левой руке у него был большой белый зонтик, в правой длинное копье, за поясом у него была заткнута кривая сабля в кожаных ножнах, обернутых тряпочкой, с серебряным эфесом без дужки. Сзади него шло человек шесть сомалийцев с копьями и круглыми щитами в руках.

Это был начальник верблюдовожатых, абан, и его помощники. Они привели с собою 104 верблюда, которые придут к вечеру, остальные верблюды прибудут во вторник или среду.

Абана и его помощника повели в столовую и предложили им по чашке кофе и леденцов. Кофе они выпили, а от леденцов отказались, подозревая отраву.

Прихожу я через несколько минут в палатку и застаю следующее. Абан в самой бесцеремонной позе развалился на покой на моей койке, на моих простынях, положил свою лысую голову на мое полотенце, а грязные вонючие ноги на сафьяновую мою подушку. Приближенные его сидели на койке Ч-кова, на моих чемоданах, осматривали мое оружие. Согнать их нельзя: обидятся и не возьмут караван. Пришлось звать переводчика и просить их перейти в другую палатку. Неохотно поднялся абан и, разминаясь и почесываясь, пошел в палатку переводчика и к-цова. Через несколько минут их пришлось просить об выходе и оттуда. Абан занял постель К-цова, а его провожатые, сидя кругом, сплевывали не глядя, куда попадает, на подушку, на седло, одеяло — все равно... Разбили им особую палатку и тогда успокоились.

...Жаркий безоблачный день догорал. Солнце тихо спускалось за горы, дали синели. На восток потянулись тона перламутра, они слились с чуть фиолетовым тоном неба и вдруг потемнели. Пустыня готовилась ко сну. Саранча умолкла, птицы перестали чирикать, кусты темнели и сливались в длинные темные массы, ветви мимоз принимали вид чудовищ, распростерших свои руки.

И вот из дали этой пустыни, из-за холмов и кустов, из лиловатого неба послышалось стройное хоровое пение. Это пел большой мужской хор, с преобладающими басовыми нотами, с переливами тонов, то встающих, идущих кверху и потом падающих до низких, густых звуков. Поющих не было видно. Слышны были лишь голоса все приближающиеся и приближающиеся. Вот на горизонте показалась тоненькая дымка пыли и за ее пеленою — неясные очертания каравана.

Абан и его свита вышли на край бивака и стали у куста мимозы. Величественна и важна была стройная фигура старика абана. Белый плащ изящными складками ниспадал книзу: он опирался на свою саблю; отступя от него, встали другие сомали.

Караван приближался. Справа показались большие грузовые верблюды, которые медленно выступали, высоко неся свои безобразные головы, покачивая горбами, мотая длинными палками рогожных седел.

Левее в две шеренги шла толпа верблюдовожатых. Черные, с непокрытыми головами, то гладко выбритыми, то покрытыми курчавыми черными или рыжеватыми волосами, то целой копной вьющихся волос, они были одеты в белые рубахи; в руках у них были копья и круглые щиты, за поясом торчали длинные, чуть кривые кинжалы.

Голоса становились громче, слышнее. Уже на фоне стройного хорового пения можно было различить отдельные дикие возгласы, уже можно было видеть перед фронтом сомалей двух-трех воинов, которые носились взад и вперед, размахивая копьями, приседая и подпрыгивая. Их взвизгивания — это военный клич сомалей, прыжки и возня — это изображение боя. Подойдя шагов на сто к нам, они приостановились и, подняв копья, с диким визгом «й-й-гу-гух» кинулись на нас и, пробежав шагов пятьдесят, разом остановились. Передние пали на колени и сейчас же вскочили. Постояв минуту, они снова с таким же точно криком кинулись и теперь уже добежали до группы офицеров и казаков и окружили их. Впечатление от такой атаки не страшное, но неприятно чувствовать совсем близко эти черные тела, видеть улыбки, обнажающие ряд ровных зубов.

Теперь они отхлынули от нас, хор перестал петь, абан, подняв шашку и не вынимая ее из ножен, заговорил что-то, его перебил другой, там затрещал третий, и через минуту их толпа напомнила рынок во время перебранки. Прыткий и юркий сомалиец со щитом и кинжалом в руках, в пестром плаще перебегал тем временем вдоль линии, устанавливая вожаков каравана в круг. В одном месте круг раздался, и мы увидели ряд черных голов, копья над ними и круглые щиты, плотно приставленные один к другому. Абан махнул несколько раз шашкой, голоса смолкли, кто-то сказал еще одно, два слова — и наступила тишина. И вот хор снова запел, отчетливо выговаривая каждое слово.

— Бура ма буру рум си, эн ни гадэ тальха гуйу,— и затем, приплясывая и притопывая в такт босыми ногами, они закричали: «йух», «йух», «йух»-«йййй-ух», причем кинулись все в середину, размахивая копьями, щитами и кинжалами.

Все это время по кругу бегало два молодых сомалийца, один с мечом и щитом, другой с копьем; они прыгали, кидались один на другого и пронзительно взвизгивали. И вот один упал, а другой стал над ним, замахнувшись на него кинжалом. Какая поза! Столько пластики было в этой согнутой и запрокинутой за голову руке, в упругом торсе, сильных ногах; сколько экспрессии в зверски улыбающемся лице! Секунда молчания, и опять мирное пение хора: «бура ма буру рум си, эн нигадэ тальха, чуйу», та же пляска, те же визги. И так до трех раз.

Небо стало темнее — южная ночь близка. Последние лучи прячущегося за горы солнца сверкают на копьях. Белые, красиво задрапированные плащи развеваются, мечи сверкают, темные глаза горят вдохновенно, а тут еще мирный дикий мотив хора, беготня воинов в середине. Черные ноги прыгают в такт, поднимая легкую пыль, а сзади стоят желтые, спокойные верблюды, лес палок от седел, желтый песок и синяя даль востока.

Абан и свита его просят бакшиш...
2-го (14) декабря, вторник. Проснувшись в 3 часа ночи, я ожидал увидеть верблюдов, разведенных по нашим вьюкам, и черных сомалей, торопливо грузящих караван. Но все было TF Верблюдов не было видно, абан со свитой спал мертвы.. оном в палатке, лагерь был тих, и только наши часовые медленно бродили по сыпучему песку. Небо было покрыто тучами, собирался дождь. Прошло три часа, на востоке появилась легкая полоска, казачья труба пропела подъем — ящики и тюки все лежали на месте, а абан задумчиво ковырялся у себя в ногах.

Наконец, абан и его помощники обошли разложенные нами и нами приспособленные вьюки.
— Хорошо,— сказали они,— вьюки верны.— И пошли за своим племенем.

С шумом и криком подошли сомали к вьюкам, стадо верблюдов окружило их, еще минута — и все это кинулось на вьюки, на ящики и на свертки; ни уговоры абана, ни сопротивление часовых, ни угрозы — ничто на могло остановить их. Как враги, завоевавшие стан, кидаются на добычу, так кинулись люди нашего каравана на вверенный им груз. Каждый хватал что хотел. В минуту наши вьюки были разорены, легкие вещи спешно грузились на верблюдов, тяжелые в беспорядке валялись по песку. Пришлось прибегнуть к силе. Вызвали казаков конвоя, вернули слабо нагруженных верблюдов и втолковали сомалийцам, что каждый верблюд должен нести четыре ящика.

— Арба, арба! — говорили мы, показывая четыре пальца. Они смеялись, скаля белые зубы, и отрицательно качали головами: «мафишь».
Но ведь было же условие, что должны везти не менее восьми пудов на спине верблюда, что они должны дойти до Гильдессы (300 верст) в 12 дней и что получат тогда по 18 талеров за верблюда, а абан, кроме того, хороший бакшиш — ружья, сабельные клинки и часы. Три ящика весят только шесть пудов!
— Мафишь!— энергично кричит какой-то остроносый сомаль с длинными вьющимися коричневатыми кудрями, кладет своего верблюда и начинает разгружать. За ним, как по команде, разгружаются и остальные. Люди уходят в сторону. Что такое?

— Пойдем посидеть,— объясняет абан и идет к людям. При его приближении шум и крики усиливаются. Мне так и слышится в их гортанном говоре ругательство на абана; наконец голоса немного утихают, начинает говорить абан, его сейчас же перебивает другой, третий, и снова сомалийское вече принимает характер толкучего рынка.

Совещаются больше часа. Наконец абан возвращается и сообщает, что люди отказываются вести караван, они оставляют нам верблюдов, а сами уходят в Зейлу. Дорогой в горах верблюдам нечего есть, они не могут нести большой груз.

Начинаются опять переговоры.
— Скажи им,— говорит С-н,— что мы прибавим тем верблюдовожатым, которые возьмут по четыре ящика.
— Сколько прибавишь?— хитро спрашивает абан, и все лицо его сжимается в комок морщин.

— Твои верблюды, ты и назначь. Опять переговоры.
— Надо спросить у людей—по талеру на верблюда.
— Хорошо.
Абан идет к людям, и те снова идут к верблюдам. Опять среди ящиков бегают обнаженные черные люди, приподнимают, взвешивают, пробуют. Особенно им не хочется брать короткие ящики с вином, неудобные к погрузке. В дело погрузки вмешиваются казаки и наши черные слуги, дело кипит.

Атаманец Крынин затянул веревкой верблюду шею на правый бок и подгибает ему левую ногу, думает повалить как лошадь. Верблюд не понимает, в чем дело, и идет вперед, наступая на веревку.
— Да ты не так,— кричит ему бывалый в походах на верблюдах Щедрое,— ты ему по-ихнему, смотри, — он тянет верблюда вперед и энергично говорит «ахр», «ахр», — верблюд ложится.

Казаки подносят ящики, казаки указывают грузы, наши черные увязывают веревки. Сомали в отчаянии.

Вот один молодой курчавый, запрокинув руки кверху жестом, достойным хорошего кордебалетного танцовщика, взывает о пощаде и отталкивает толстяка Недодаева.

— Да ты постой,— ласково говорит ему хохол фейерверкер, — ты зря не ершись, сказано четыре, а ты хочешь три, экой ты, какой супротивный. Ну-ка, Арара, — обращается он к нашему слуге абиссинцу, ни слова не знающему по-русски,— как бы ты веревочкой поджился, а, друг милый!

Смотрю: Арара несет ему веревку, и вдвоем они начинают вьючить. Тяжелые ящики подвязаны с боков, легкие на горбу. Сомаль — хозяин с трагическими жестами бежит к абану, потом назад, слезы начинают капать из его глаз, грязные черные кулаки лезут к глазам, все лицо сморщено, он не так плачет, как делает вид, что плачет. Так в балете опытный мимик изображает сцену отчаяния.
— Экой ты право, — ласково говорит ему Недодаев, — ну кто тебя обидел? Тебе же дураку помогли, а ты ревешь как белуга. Нехорошо. Не маленький ведь.
И сомаль успокаивается.

Между верблюдовожатыми и нашими казаками устанавливается невидимая связь, и они понимают друг друга лучше, чем нас с переводчиком.
Трудно формировать здесь караваны, трудно идти вперед с этими людьми, не признающими ни дисциплины, ни порядка, а лишь личную выгоду. Употребить силу — они обидятся и уйдут. Насилие — бросят караван среди пустыни.

Много нужно терпения, спокойствия, выдержки, чтобы разговаривать с этими людьми, чтобы иметь с ними дело. Мы потеряли сутки, не догрузили 30 мест (10 верблюдов) и все-таки выступили счастливо. Могли просидеть двое суток, ожидая, когда переговорят, когда согласятся везти. Африка — страна, где можно или научиться терпению, или потерять последнее...

Через пять дней второй караван (и я вместе с ним) тронулся из Амбули на Харар.

По сомалийской пустыне

Дорога из Амбули до Гумаре идет по каменистой пустыне, кое-где поросшей сухой мимозой. Это не дорога в европейском смысле слова, а лишь проход, расчищенный между камней, проход шириною около двух сажен, усыпанный каменьями, иногда настолько крупными, что мул едва-едва может перешагнуть через них. Путь поднимается все выше и выше; на протяжении двух верст от Амбули виднеются брошенные рельсы Дековилевской дороги. Верстах в 2,5 стоит сторожевая башня, первый оплот французов на Сомалийской территории; подле — несколько бедных хижин сомалей за соломенной стенкой, а дальше прямая пустынная дорога между черных камней. Оглянешься назад — видны белые домики Джибути, да млеет, ласкаясь на вечернем солнце, голубой залив, блестящий и тихий. Впереди цепь гор самых причудливых очертаний. То торчат почти остроконечные шпили, вершины резки и обставлены прямыми, почти отвесными линиями, то вершины округлы или совершенно прямоугольны, словно гигантский стол стоит в отдалении. Черные загорелые камни, результат выветривания и действия солнечных лучей, видны повсюду, куда только глаз хватает.

Усилия мои организовать движение каравана хоть в каком-нибудь порядке не увенчались успехом. Верблюды, нагруженные подарками, шли вперемешку с верблюдами, несшими галеты и имущество членов отряда. Одни шли по десяти, связанные друг с другом и ведомые одной женщиной, другие медленно ступали поодиночке. В одном месте образовался интервал почти в версту, в другом их скопилось несколько десятков. Вперед я послал кашевара с котлами, в тылу шло шестеро казаков, караул следовал при верблюде, нагруженном канцелярией и документами, несколько человек было при начальнике миссии, остальные были распределены при караване. Мы выехали последними. На всем пути следования каравана нам попадались развьюченные верблюды. Из-за одного какого-нибудь свертка останавливалась иногда целая цепь верблюдов. Я назначал здесь казака, которому вменялось в обязанность блюсти за быстрой погрузкой, и приказал отставшего верблюда отводить в сторону.

Так, то спускаясь, то поднимаясь с горы на гору, шли мы все дальше и дальше.

Около пяти с половиной часов пришли на ночлег, пройдя в этот день всего 18 верст, и остановились верстах в 20-ти от Гумаре, под горой, на песчаной площадке между камней. Часть каравана, казна и подарки прибыли раньше и в страшном беспорядке были свалены на площадке. Здесь же лежали верблюды, вытянув свои безобразные морды. В ожидании коновязи привязали мулов к камням, зачистили их и стали сносить денежные ящики, подарки и воду под сдачу часовому.

Только к ночи стянулся весь караван. Переход был ничтожный, но утомление казаков было велико. Весь день, при страшной жаре работали они, собирая караван, грузя вещи, ссорясь и бранясь с сомалями из-за каждого свертка. На вечерней перекличке казаков арьергарда еще не было. Скудный обед и чай в небольшом количестве подкрепили их силы для тяжелой ночи.

Два поста стали на ночь: один — у денежного ящика и один пост — у палатки начальника миссии. Для обхода я с Ч-ковым разбили ночь на две смены. До полуночи дежурил Ч-ков, а после полуночи до утра я.

Бивак засыпал. Под камнями вповалку спали люди; офицеры и врачи расположились на песке дороги. Бурка служила мне матрацем и одеялом, сложенная одежда подушкой, а темное небо, устланное яркими звездами юга, роскошным пологом. Тишина царила кругом. Слышно было мерное жевание верблюдов да тяжелые вздохи бедных мулов, оставшихся без воды на ночлег. И вот среди этой ночной тишины раздался звучный гортанный говор абана Либэха, молодого сомалийца.

— Ориа,— по сомалийски вскричал он,— завтра за два часа до восхода будем грузиться.

И ровным гулом, как театральная толпа, прогудели сомали.
— Слушаем, верблюды готовы.
— Пойдем прямо до Бояде. У Гумаре остановимся на два часа.
— Правильно, надо покормить верблюдов.
— Осмотритесь и приготовьтесь.
— Будем готовы...
И снова все смолкло.

В тишине темной волшебной ночи, среди таинственной декорации каменистых гор — этот голос абана и дружные ответы сома лей на гортанном никому непонятном языке звучали торжественно. Невольный страх закрадывался в душу. А что, как этот невинный приказ для похода, не приказ а заговор, приказание зарезать нас и овладеть грузом, а дружные голоса верблюдовожатых — ответы хорошо организованной и дисциплинированной шайки разбойников?..

Так получали, надо думать, приказания от своих военачальников легионы Цезаря, так, должно быть, сообщалась воля вождя в войсках, едва ознакомленных с Цивилизацией.

В полночь меня разбудил Ч-ков, и я, взяв ружье, пошел в обход. Тихо было в пустыне. Здесь не визжали под самым биваком шакалы, не ухали гиены, не слышно было пения сомалийских женщин и лая собак, стояла тишина мертвая, тишина пустыни. Трудно было ходить в этой темноте, ежеминутно натыкаясь на камни, цепляясь за колючие мимозы. Бивак, разбитый, по-видимому, в крайнем беспорядке, однако, имел свой смысл. Сомали, проводники верблюдов, ни за что не отдали своего груза для устройства из него ограды, потому что каждый знал свои ящики, каждый устроил из них и из циновок, составлявших верблюжье седло, некоторое подобие дома. Подле него тлел костер, на котором жена его вечером приготовила ему рис. Правда, зато весь лагерь был перемешан. Верблюды, ящики, черные слуги, офицеры, мулы — все это было скучено между камней, все спало мертвым сном в эту прохладную, сырую ночь.

Невеселые мысли шли мне в голову. Как охранить эти драгоценные грузы, как охранить личность царского посла, его супруги и женщин лагеря в эту темную ночь? Сон бежал от глаз. Несколько раз я выходил из пределов бивака и, спотыкаясь о камни и падая, уходил далеко в пустыню. Там, затаив дыхание, я прислушивался. Какое поразительное отсутствие жизни на многие версты вокруг. Абиссинец-слуга окликнул меня при моем возвращении и приложился в меня из своего ружья.
— Москов ашкер,— ответил я и прошел на бивак. Часовой в верблюжьей куртке стал передо мной смирно.
— Крынин?
— Так точно.
— Тебе холодно?
— Никак нет.
Им никогда не бывает холодно, они никогда не устают, эти славные бородачи, лихие наездники, охотники африканских пустынь.

8-го (20-го) декабря, понедельник. От Гумаре до Баяде 42 версты. В 4 часа утра мои трубач Терешкин протрубил подъем, изображавшийся у нас сигналами: «слушай», «все» и «сбор», и бивак зашевелился...

Гумаре — это груда камней, сложенных неправильным четырехугольником среди пустыни, со следами костров внутри его. Баяде — французский пост, состоящий из двух соломенных хижин, обнесенных забором, и флагштока с мотающимся на нем французским флагом. Здесь дорога спускается вниз в песчаное русло реки, кое-где поросшее мелкой туей. Берега этой реки, сажень 15 вышиною, состоят из черных, почти отвесных скал, за которые цепляются колючие мимозы. Дно этой реки и было избрано для следующего ночлега. Вода была рядом с биваком в песчаных копанках. Вода чистая, свежая, но с чуть солоноватым привкусом. Наученные горьким опытом вчерашнего дня, когда пришлось держать мулов в руках до прибытия верблюда с коновязью, мы отправили теперь коновязный канат с первой партией и через полчаса уже протянули коновязь, разложили седла, зачистили животных и вышли встречать верблюдов и направлять каждого к своему месту. Подарки, деньги и вода были сложены в одном месте под сдачу часовому, имущество офицеров складывалось подле места, избранного для палатки. Становище сомалей располагалось на фланге. Здесь же, в Баяде, устроили дневки: караваны должны были собраться вместе.

У меня в конвое заболел казак Любовин. С ним сделалась тошнота и резь в желудке. Человек с повышенной чувствительностью, богатый помещик дома, писарь на службе в Петербурге, он плохо переносил невзгоды военно-походной жизни. Все — и среди природы, и среди чуждого населения — поражало его, било по нервам, сильнее, чем других его товарищей. Он и Изварин, уже уволенный из конвоя, оба нестроевые, оба низовые, оба богатые, плохо переносили непривычный климат, постоянный физический труд. Другое дело атаманцы Крынин, Архипов, Кривошлыков, Алифанов, Авилов и Демин — лапотники (Низовые казаки называют верховых за их привязанность к земледелию и бедноте «лапотниками». Лейб-казаков на Дону иначе не называют как «гвардейцами», лейб-гвардии атаманцев — просто атаманцами и остальных — армецами.—Прим. автора.), как их презрительно зовут «гвардейцы», другое дело уральцы-моряки, малорос Недодаев, толстяк, с массой природного юмора, рязанец Полукаров — они весело работали, шутили на безводном переходе, находили время охотиться, ежедневно стоя полночи на часах. И не худели, не томились, но, памятуя присягу, терпеливо сносили и голод, и холод, и жару, шли пешком по камням пустыни, чинили ящики, вьючили верблюдов, ради общей пользы, ради общего дела. Я приказал накрыть Любовина бурками и положить в тень, а ночью забинтовать ему желудок. Доктора отряда не нашли в его положении ничего опасного для жизни.

Под вечер того же дня я с двустволкой пошел на охоту на диг-дигов, маленьких коз. Стрелять их чрезвычайно трудно: серебристо-серое тело животных едва видно на сером фоне мимоз. День склонялся к вечеру, солнце спускалось к горам. Я был в это время в незнакомой мне балке, поросшей свежими мимозами, алоэ и еще неизвестными мне деревами с ярко-зелеными мелкими листиками. Пара стройных диг-дигов выскочила шагах в шестидесяти от меня и, отскочив немного в сторону, стала за кустами. Мне видны были их тонкие мордочки, их розоватые на солнце уши и любопытные глаза, устремленные на меня. Я выцелил одного из них, выстрелил и увидел, что оба кинулись бежать прочь. Один из них быстро скакал через камни, другой бежал, прихрамывая, на трех ногах. Я перебил ему ногу. Я кинулся за ним. У меня не было патронов, снаряженных картечью, я выстрелил дробью, но диг-диг продолжал уходить от меня все дальше и дальше. Увлеченный погоней, я не заметил, как солнце скрылось за высокими горами и пустыня быстро начала темнеть. Я бросил диг-дига и пошел, поспешно шагая через камни, спотыкаясь о них, накалываясь на иглы мимозы, к стороне высоких гор, окружавших Баяде. Африканская ночь наступила сразу. Желтый отблеск заката догорел, по темному своду неба проступили незнакомые мне яркие звезды. Не было еще Полярной звезды этого компаса северного кавалериста, и я почувствовал себя жутко в пустыне. Я помнил, что за Баяде были две высокие горы, соединенные между собой в виде буквы М; я помнил, что правее меня должна быть дорога из Харара на Джибути. Я оглянулся кругом. Цепь черных гор лежала и впереди, и влево, и сзади. Горы в виде буквы М были видны повсюду.

Жутко стало на сердце, тоскливо, одиноко. Вспомнилось, как сегодня еще наш переводчик Габро Христос говорил, что у Баяде много леопардов, вспомнил про громадных гиен и зарядил ружье пулей, сел подле камня и решил провести темную ночь в пустыне, а утром искать верного направления. Но тут я вообразил, какая поднимется тревога в лагере...

Я поднялся и, взяв приблизительное направление, как мне казалось, к дому, скорым шагом пошел по пустыне. Я шел так около получаса. Наконец шагах в десяти от меня показалась тропинка. Другой дороги быть не могло, как только дорога из Джибути на Харар. Слава Богу, подумал я, я на верном пути и, закинув ружье на плечо, быстро зашагал по дороге. Я прошел уже более четверти часа, а дома все не было. Вот какой-то крутой, каменистый спуск, мимоза зацепила меня за ногу; у Баяде спуск сворачивал вправо, здесь он шел влево, значит, бивак еще дальше, я напрягал последние силы и шел, шел. Я поднялся опять на гору и опять спустился; по сторонам дороги показались какие-то громадные деревья. Я понял, что я не на верном пути.

Отчаянное, скверное положение. У меня оставалось еще три патрона с бекасинником и два с разрывной пулей. Я выстрелил на воздух один раз, потом еще и еще. И вот далеко в горах, в стороне от дороги, я услышал голоса.

Люди!., как я обрадовался им, этим людям. Кто бы ни были они, но они могут привести меня в Баяде. Если даже это дикий «гадебурец» (Гадебурцы — воинственное племя.), и тогда, с одной стороны, два патрона с пулей, с другой, закон гостеприимства—порука в моем спасении.

И я стал кричать. Откуда-то, из горы, мне послышались ответы. Я свернул с дороги и, шагая через мимозы, побрел по каменистому склону в гору. Но как убедить дикаря, чтобы он шел навстречу, как вызвать его на помощь? По-сомалийски я знал только два слова: «ория»— господин, человек и «аурка»—верблюд. По счастью, есть одно слово, общепонятное для всех народов Азии и Африки и для всех одинаково заманчивое. Слово это — «бакшиш», «на чай».

И вот я стал кричать: «ория сомаль, бакшиш! бакшиш!»

Слово произвело магическое действие. Ответный голос приближался, и наконец в нескольких шагах от меня показался сомалиец с копьем и щитом и маленькой деревянной бутылкой в руке. Белая шама, украшенная черными квадратиками, расположенными в шахматном порядке, была живописно закинута через плечо. Подойдя почти вплотную ко мне, он протянул руку и сказал: «бакшиш».
— Бакшиш Баяде, — отвечал я. — Москов ашкер Баяде, бакшиш.
— Оуэ!—д икарь открыл свою гомбу и предложил мне козьего молока, я отрицательно закачал головой и упрямо повторял «Баяде, Баяде».

Дикарь показал, что ему нужно отнести гомбу с молоком домой, взялменя за руку и повел в гору. Он вел меня осторожно, указывая на каждый камень, на каждую мимозу. Показался костер. Он горел перед маленькой круглой хижиной, сплетенной из камыша и из соломы, с конической крышей. Хижина имела не более сажени в диаметре и аршина два вышины. Стадо коз и овец, сбившись подле в кучу, стояло в маленьком загоне из мимоз. Молодая сомалийка в красном платке и пестром платье сидела подле костра и подбрасывала в него сухие ветки. Двое маленьких, совершенно голых детей, стояли у дверей хижины.

Сомалийка предложила мне молока — я опять отказался, но муж ее настаивал, и, чтобы не обидеть их, я сделал несколько глотков, а потом, попрощавшись с женой, протянул мужу руку и снова сказал: «Баяде!»

— Оуэ! — сомаль задрапировался в шаму и пошел, положив копье на плечо. Я пошел за ним. Он вывел меня на ту же дорогу, по которой я шел, и мы быстро зашагали в противоположную сторону.

— Джибути,— сказал сомаль, указывая в одном направлении.— Харар,— махнул он рукой в другую сторону.

Почти часпрошагали мы. И вот вдали послышались выстрелы. Я ответив, за выстрелами стали слышны голоса, показались, наконец, огни, и я увидел на вершине холма доктора Л., фармацевта Л-ва, нескольких казаков, вышедших мне навстречу.

11-го (23-го) декабря. От Баяде до Дусе-Кармуне 34 версты.

Порядок следования был такой: впереди—начальник миссии, его супруга, доктора, офицеры и одно отделение казаков, затем арабский караван, потом сомалийский караван. Казаки конвоя были разбросаны вдоль по каравану для побуждения сомалей к скорейшему движению, для помощи при нагрузке и для обороны в случае нападения. Сзади каравана шли два казака и офицер. Все время двигались шагом.

Дорога из Баяде — это узкая тропинка, местами заваленная камнями, пробитая среди усыпанного гравием плато. Тропинка эта на шестой версте от Баяде сбегает в лощину, идет некоторое время по ней, потом подымается, опять спускается, попадая в целую систему гор. То желтые отвесные, словно полированные колонны базальта нагромождены по сторонам тропинки, образуя коридор, то плитами навален этот горный массив, шлифованный местами, как хороший тротуар, всех оттенков — от бледно-желтого до красного, мутно-зеленого и, наконец, совершенно черного. Местами дорога сбегает вниз и идет песчаным руслом реки. Серые ветви мимозы, покрытые маленькими листиками, здесь сменяются бледно-зелеными пушистыми туями, большими деревьями молочая с раздутыми круглыми плодами, полными бледной молочной жидкостью. Вьющиеся растения с ягодами, похожими на виноград, подымаются по деревьям, свешивают гроздья, обманывая жаждущего путника своим приятным видом.

Сомалийская пустыня вся имеет характер скалистых гор, перерезанных песчаными руслами рек, на дне которых, на глубине двух-трех сажен, можно найти воду. От воды до воды располагаются переходы. Русла эти поросли кустарником туи, молочаем, высокими мимозами и баобабами.

Среди этих гор, в ущельях, в первобытной простоте живут сомалийские племена. Две-три хижины, стадо овец, иногда несколько ослов и верблюдов — все их богатство. Их пища — козы и бараны, питье — козье молоко. Кочуя с места на место, ища пропитание своим стадам, они проводят всю жизнь среди диких и угрюмых скал пустыни. Белая рубашка и пестрая шама — их костюм, копье и кривой нож — оружие для нападения, круглый щит — оружие защиты. С копьем и щитом идет сомаль на льва, копьем поражает леопарда, копьем бьет шакала и гиену. Европейское просвещение ему незнакомо. Даже спичек он не видал никогда и добывает огонь посредством трения двух деревянных брусков. Есть где-то у них старшины, но они не имеют большого значения, и все более важные вопросы решаются общим советом — «вечем» или кругом. Караван европейца, особенно если он невелик и плохо охраняется, — богатая добыча для номада-сомаля (Номад — кочевник). Особенно прославилось подвигами такого рода воинственное племя «гадебурцев». В1890 году они вырезали под Дусе-Кармуне караван француза Пино, и теперь горе тому каравану, подле которого не имеется всю ночь бивачный огонь и часовой араб или европеец не ходит, мурлыкая песню при зареве костра.

А при нашем караване 26 тяжелых ящиков, в которых побрякивают новенькие талеры, а сколько еще сундуков и тюков с дорогими подарками «Царя Москова». Для этого стоит собраться большою партией, поднять все племя, 2000—3000 человек.

Вот почему всю ночь горят кругом бивачные огни, вот почему часовые бродят взад и вперед по его углам, а время от времени дежурный офицер с винтовкой наготове обходит кругом бивака.

Но холодная сырая ночь тиха. Звезды блещут с темно-синего неба, пустыня безмолвна. Поутру арабы затягивают молитву. Сначала один голос заводит мотив, к нему пристраиваются и другие, и в просторе долины звучит однообразная мелодия востока, такая же мирная, плавная, без порывов страсти, без зноя юга, без холодной грации севера, однообразная, как жизнь востока, идущая день заднем. Молитва окончена. Восток пожелтел, звезды погасли, светлое солнце выходит на голубое небо, и капли росы сверкают бриллиантами на ветвях кустов, на сухой траве...

6 часов утра — время снимать палатки.

12-го (24-го) декабря. От Дусе-Кармуне до Аджина 20 верст.

Переход пустяшный. Можно рассчитывать прибыть к завтраку на бивак, а после и поохотиться.

С такими мечтами я вышел в 6 часов утра к нашим столам, подле которых хлопотал буфетчик Дмитрий с чаем. Едва я успел сесть к столу, как поддерживаемый двумя сомалями подошел абан Либэх и беспомощно опустился на колени. Все лицо его было в крови. Густые капли ее текли из ноздрей, падали на губы, кровянили песок. За ним бежала его жена, молодая женщина с округлыми плечами и красивыми руками, в клетчатой юбке и платке, кокетливо завязанном на плечах и прикрывающем лицо. Позвали доктора. Пришел Н.Б. Б-н, осмотрел его и серьезных повреждений не нашел. Лицо ему обмыли, приложили вату на раны, и он, шатаясь, пошел к каравану.

Оказалось следующее. Сомали отказались идти далее и потребовали дневки. Абан стал уговаривать, кричать, его ударили, он дал сдачи, завязалась драка, и сомали схватились за ножи. По счастью, это было неподалеку от наших денежных ящиков. Часовой здоровый казак Могутин, косая сажень в плечах, кинулся к ним и ударом кулака сбил трех нападавших сомалей с ног, и, отняв нож, освободил абана.

Г.Г.Ч-ов, заведующий у нас караваном, пошел на переговоры. Решили дать верблюдам пастись до 11 часов утра и в полдень выступить. Для того чтобы не оставили, как вчера, вещей, придумали следующую меру: я с двумя казаками встал поперек дороги и пропускал верблюдов. Первым погрузился и пошел арабский караван, наш «лейб-гвардии караван», как мы прозвали его за образцовый порядок. Впереди шел араб в красной чалме с ружьем на плече, сзади все 23 верблюда, один за одним в полном порядке. Отряд замыкал абан арабского каравана.

Их я пропустил беспрепятственно. Первый же сомалийский караван был мною задержан. Сомалиец стал что-то мне говорить.

— Мафишь, — коротко ответил я.
Он опять чем-то резонился — «мафишь», было моим ответом.
Верблюды подходили один за другим, я никого не пропускал. Скоро их собралось здесь порядочное стадо. Сомали стали собираться толпой, поднялся шум, разговор, все побросали верблюдов и пошли толпой в сторону. Начинались обычные сомалийские капризы. Оставив двух казаков спереди, я на рысях проехал вперед толпы и преградил ей путь.

— Аурка! К верблюдам!— крикнул я им и пригрозил плетью. Они остановились и указали на ножи. Доктор Щ-ев, переводчик и казаки скакали на мулах ко мне.
— Аурка! Иначе нагайка!— крикнул я им.
Начались переговоры. Они жаловались, что их останавливают, что им не дают идти вперед. Им сказали, что задерживают их потому, что они неаккуратно берут грузы: «Если вы пойдете хорошо, вас никто не задержит».

Они поворчали немного, но пошли. Караван начал вытягиваться, и опять пошли эти горы, синеющие причудливыми очертаниями, манящими вдаль, неизвестную человеку, даль неисследованную.

Окончание следует

П. Краснов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6451