Пьер Буль. Энергия отчаяния

01 октября 1993 года, 00:00

Часть первая

Психиатрическая больница

I

Мною овладело неодолимое желание побывать в психушке. Так называли это странное заведение те редкие крестьяне, что еще цеплялись за свой угол, затерявшийся где-то в Лозере, за чахлую землю, у которой с каждым годом оставалось все меньше хозяев, что грозило ей превратиться в настоящую пустыню, потому как покидала ее в основном молодежь.

Я выбрал Лозер после тяжелой болезни, изнурившей мои тело и дух, решив бежать из города в глушь, чтобы поправить здоровье в уединении, скрашенном разве двумя-тремя книгами, что я захватил с собой, да работой над рукописью романа. Я журналист, но порой журналистика нагоняет на меня смертную скуку, вот я и стал подумывать оставить это занятие, если мои литературные сочинения найдут своего читателя.

И здесь-то, в полупустыне, к величайшему удивлению местных жителей, перебивавшихся лишь тем, чем их одаривали жалкие угодья да тощая скотина, два с лишним года назад построили психиатрическую больницу. Я снимал комнату в старом, обветшалом домишке, на первом этаже которого размещался единственный в деревне кабачок, где иногда по вечерам собирались пастухи и крестьяне. Когда заходил разговор о больнице, они переходили на шепот, будто толковали о некой тайне, которую страшились постичь до конца. Всякий раз их беседы будили мое любопытство, но стоило мне обратиться к ним, как лица делались непроницаемыми и эти простодушные люди спешили заговорить о другом.

Я прожил там дня четыре-пять и наконец повстречал одного старичка, не обремененного трудами праведными и питавшего слабость к сухому винцу, и за стаканчик он согласился мне кое-что прояснить. Как я понял, мой новый знакомый некогда промышлял браконьерством. Ему не раз случалось бывать в психушке, он носил туда свою добычу — кроликов, однако теперь ему стало боязно казать туда нос, и своими страхами он охотно поделился со мной.

Больницей заведовал престранный субъект, очевидно, ученый; все величали его профессором. Но каких именно наук? Об этом мой новый знакомец не имел ни малейшего понятия. Вместе с профессором работала женщина, судя по всему, выполнявшая весьма важные обязанности, и он не раз слышал, как прислуга, обращаясь к ней, называла ее «доктор».

— Я так понял, сударь, там всем верховодит профессор. А докторша вроде как у него в помощницах. Видал я его только раз — в тот день я принес им пару зайцев; женщина была чем-то занята. Меня провели прямо к нему в кабинет, потому как — это он мне сам сказал, да эдак таинственно — ему нельзя было отвлекаться от очень важного опыта. За зверьков он рассчитался тут же, в кабинете, и, заметьте, не торговался. Но ежели б мой папаша, царство ему небесное, ненароком оказался на моем месте в профессорском кабинете, он уж точно заподозрил бы профессора в колдовстве.

— В колдовстве? — изумился я.
— Ей-Богу, сударь, хоть сам я в такие штучки не очень-то верю. Но этот кабинет! Там полно всяких бутылок, пузырьков, склянок, трубок — больше, чем в аптекарской лавке. Почти во всех до краев разноцветная жидкость, она так и пузырилась.

— Он, наверное, химик?
— А я думаю — этот... ну как его... физик, что ли. Стол его был завален книгами да бумагами. А позади стола — громадная черная доска, навроде школьной, исписана непонятными знаками и цифрами. Сразу видать, ученый, хоть сам я, знамо дело, ни черта в этом не смыслю.
— Странный кабинет и странные занятия для заведующего психбольницей,— заметил я, призадумавшись.
— Правда ваша, сударь. Но там еще столько чудного!
— Что же еще?
— Перво-наперво для своей психушки они выбрали чудное место — мы, тутошние, сразу удивились. Наша деревня к ним ближе всех — километров двадцать будет. Похоже, сударь, — тут старик понизил голос,— они нарочно искали место подальше от любопытных глаз и, может, даже ушей....

— Ушей? Вы хотите сказать, что оттуда доносится шум?
— Подозрительный стук. Знаете, сударь, кроме меня, думаю, мало кто его слышал. Удары, иной раз даже очень сильные, вроде кто потехи ради барабанил в стену просто так.
— Что же тут удивительного? Может, они что-то строили.
— Вот-вот, я так сперва и подумал. Только уж больно эти удары были громкие — голова прямо-таки лопалась. Потом, ежели на то пошло, каменщики и прочие строители во время работы обыкновенно посвистывают или напевают, а не стонут эдак жалобно.
— Как это стонут?!
— Вот именно что стонут. А то и кричат. Вы скажете, это, мол, больные, у них у всех вдруг случился припадок. Только у меня от всего этого мороз шел по коже,
Я молчал, размышляя над этими новыми подробностями.

— Я уже говорил, сударь, мы все удивлялись, чего ради их занесло в наши края. Они купили старую ферму-развалюху и превратили ее в крепость. Вернее, они ее не трогали, оставили в развалинах, а рядом отгрохали свои корпуса. И на кой черт сдалась им эта ферма! У нас о ней идет дурная молва. Никто не хотел там селиться, все обходили ее стороной. Давным-давно папаша рассказывал мне, там злодейски убили людей, как на знаменитом постоялом дворе в Пейребеле. А старухи твердят, мол, по ночам туда приходят духи.
— Неужели дом с привидениями?
— Насчет привидений не знаю. И все же, сударь! Вы только послушайте. Много лет назад молодожены, что все потешались над этими баснями, купили эту ферму вместе с клочком земли. А чем кончилось? Наслушались по ночам всякой жути и уже через несколько дней дали тягу. Женщина даже уверяла, будто видела привидение. Я это знаю лучше всех, потому как ее муж — один из моих племянников, а он малый не робкого десятка, и его, бьюсь об заклад, просто так на испуг не возьмешь.

— Но почему не испугались новые хозяева фермы? Может, они просто не знали, что у нее дурная слава?
— Нет, сударь, то-то и оно, что знали. Племянник мой — он все еще числился ее хозяином,— выложил им все как есть. Считал, это его долг, а ежели смолчать, на себя же навлечь беду. Но эти-то так и загорелись. Верно вам говорю. Племянник пересказывал разговор профессора с докторшей, когда они обсуждали купчую. «Место самое подходящее», — повторяла она. А профессор потирал руки от удовольствия. «Нам повезло,— отвечал он ей.— Это добрый знак».

— Престранный разговор,— пробормотал я.
— Вот именно. Я и сам так подумал... Стало быть, они купили дом и землю в придачу, пустили слух, что собираются лечить людей не совсем здоровых, и начали строить. А управились, сударь, месяцев за пять. Уму непостижимо, и ведь какие домищи отгрохали. Верно, профессор здорово спешил и на расходы не скупился. Без тугой мошны да без связей целую армию рабочих и машины, каких у нас отродясь не видывали, сюда не пригонишь. Я уже говорил — построили вроде как крепость. Два громадных корпуса — друг против друга, на окнах и вокруг зданий решетки, и еще кучу разных построек. Говорят, в корпусах живут их подопечные, в одном мальчики, в другом девочки.

— То есть их подопечные — дети?
— Совершенно верно, сударь,— подтвердил старик почти шепотом и покачал головой.— Мальчики и девочки, совсем зеленые. Так, от тринадцати до восемнадцати. А некоторым и того меньше. И это, скажу я вам, из ряда вон, ведь это не простая больница, а психушка.
Собеседник мой вдруг умолк, словно потерялся в мыслях, которые могли бы объяснить загадку. Я предложил ему еще стаканчик, и он продолжил рассказ с новым воодушевлением:
— Чуть погодя, сударь, я скажу про ребятишек, ежели вам интересно. Но самое чудное, доложу я вам, это электрическая линия; протянули ее довольно быстро, в то же время, когда построили психушку. Ну и громадина! Высоченные опоры, провода толщиной с руку, изоляторы с голову — да вы небось заметили. И все для одной крепости. Неспроста это.

— Эту линию могли соорудить разве только на частные средства. И тут наверняка не обошлось без ЭДФ (ЭДФ (Электрисите де Франс) — объединение электроэнергетической промышленности Франции (Здесь и далее прим. переводчика).).
— Вот-вот, сударь. И работами руководил инженер из этой самой ЭДФ. Жил он по соседству, и здешний мэр даже просил его провести электричество в две или три деревни, где и по сей день нет света. Оно и понятно: обошлось бы это недорого, а молодежь не рвалась бы отсюда, а то что ни год, непременно кто-нибудь да уезжает.
— Понятно-то понятно. А что инженер?
— А инженер сказал, ничего, мол, не выйдет. Линия только для психушки, и отвести ее в сторону никак нельзя.
— Боже мой, но зачем им столько энергии? Сколько же их там, этих больных,— не сотня же тысяч?
— Что верно, то верно, сударь, но, думаю, около тысячи будет. Мальчиков и девочек, примерно поровну.
— Откуда, черт возьми, вы знаете?

— Есть у меня двоюродная сестра, таких любопытных, как она, свет не видывал. Что опять-таки удивительно, доложу я вам, их подопечные стали приезжать, как только построили корпуса. Сестра живет на самой окраине, дом прямо у дороги, что ведет в поселок,— там у нас единственная станция на всю округу. Так вот, грузовики и автобусы с ребятишками приезжали этим путем, по-другому до нас никак не доберешься. Сестра больно слаба, и единственная отрада для нее — торчать у окна да глазеть на дорогу. Одно время их привозили каждый день. И она составляла что-то вроде расписания — приездов и отъездов. Да-да, бывало, оттуда и уезжали. Правда, не так чтоб уж часто, особенно поначалу; после — все больше и больше, а последние месяцы и подавно. Сестра сказала, те, кто уезжал, с виду постарше. Я уже говорил, им примерно лет по тринадцать-восемнадцать — так вот, похоже, уезжали, как раз восемнадцатилетние... Выходит, ежели верить сестре, их там тысяча — мальчиков и девочек. Думаю, она навряд ли обсчиталась. Уж я-то ее знаю — хоть едва волочит ноги, а глаз у нее острый.

— Ладно, пусть будет тысяча, но ведь за ними нужен уход. Раз уж это заведение для ненормальных детей, значит, там должно быть много работников — медсестер, санитаров?
— Похоже, сударь, не так уж и много. По-моему, там почти всем заправляют профессор с докторшей. Медсестры? Санитары?.. Может, они и есть. Только те, кого я видал, больше смахивают на надзирателей, уборщиц да стряпух. Кроме них, есть еще человек десять-двенадцать — вроде как механиков или электриков. Они-то как раз, думаю, и занимаются линией. Некоторые из них захаживают сюда — купить то да се и заодно пропустить стаканчик-другой. Но они молчат как рыбы. Говорят, мол, детская психбольница, и все тут. А еще, сударь, коли вам угодно, они молчат потому, что им приказали.
— Хорошо,— рассуждал я.— Выходит, их там тысяча — детей, и обслуга — несколько человек. Но, как ни крути, все равно непонятно, зачем им такая мощная линия электропередачи. Нет, тут что-то нечисто.

— Вот-вот, сударь, я тоже так думаю. Еще инженер — ну тот, самый главный,— поразился размаху работ. А зачем — он, как и мы, ни сном ни духом. Единственно, ему сказали, это, мол, для опытов какого-то знаменитого ученого, кажись, физика, из этой самой ЭДФ. Он-то и заведует психушкой. А теперь скажите, сударь, что маститому ученому, тем паче из ЭДФ, понадобилось в психушке? Тут волей-неволей поверишь в басни старушек про колдовство.
— Я и сам себя об этом спрашиваю,— серьезно проговорил я.— А как зовут таинственного профессора?
— Фамилию я запомнил. Племянник видел ее на бумаге, когда они подписывали купчую; да инженер ее не раз называл. Профессора зовут Трувер.
Трувер! Я вскрикнул от изумления. Довольно редкая, необычная фамилия.

Давным-давно я знавал одного Трувера, да-да, именно так его звали; помнится, над ним из-за нее подтрунивали ученики подготовительного класса Политехнической школы. Того Трувера считали на редкость одаренным, хотя и немного странным. Он обладал незаурядными способностями к математике, превосходно разбирался в сложнейших областях физики и при том проявлял полное невежество в других предметах. Но его интересовали вещи, не имеющие ни малейшего отношения к нашей программе,— к примеру, поэзия. Он даже написал сборник стихов и дал мне почитать — похоже, у него действительно был талант, хотя он решительно отвергал классические правила стихосложения.

В довершение всего он одно время самозабвенно увлекся астрологией и оккультизмом. О них он рассуждал серьезно и пылко. Эти пристрастия он, наверное, унаследовал от своей матери-шотландки, искренне верившей во всякий мистический вздор.

В его облике, помнится, не было ничего особенного: тонкий, загнутый книзу нос, рост выше среднего, едва уловимая сутулость, светлые волосы и ясные голубые глаза, которые, казалось, всегда были начеку, словно высматривали нечто новое и необычное. Мне вспомнилась его привычка потирать руки всякий раз — тем самым он выражал удовольствие,— если ему казалось, что он сделал какое-то открытие.

Я попросил старика описать, как выглядит профессор. Тот говорил слишком общо, и трудно было судить, насколько описание соответствует внешнему облику моего бывшего однокашника. Однако ореол тайны, окружавший странного заведующего психиатрической больницей, все больше убеждал меня, что профессор и приятель моей юности — одно и то же лицо.

Но, может, то был не он, а кто-то другой: с какой стати ученому, работающему в ЭДФ, обрекать себя на прозябание заведующего детской психиатрической больницей? Я пребывал в полном недоумении, как и мой собеседник. Я поблагодарил старика и оставил его допивать стаканчик в одиночестве. А сам поднялся к себе и принялся размышлять над услышанным. И решил завтра же хоть краешком глаза посмотреть на таинственную психиатрическую больницу профессора Трувера.

II

Остановив машину неподалеку от ограды незадолго до захода солнца, я отсоединил провода в двигателе, чтобы его нельзя было завести, закрыл капот, пару раз с силой нажал на стартер и направился к больнице.

Поначалу безрадостный, даже зловещий вид этого места, давящая атмосфера произвели на меня гнетущее впечатление. Ближние окрестности деревушки, где я жил, да и соседних, пленяли красотой и иногда привлекали туристов, а профессор Трувер, похоже, выбрал самое неприглядное место во всем департаменте. Оно лежало в низине, заросшей кустарником и чахлыми деревцами, сплошь изъеденными насекомыми. От пруда со стоячей водой исходил удушающий смрад; к ограде, опоясывающей территорию больницы, подступали непролазные заросли ежевики, готовые поглотить ее целиком.

Линия электропередачи с огромными, словно гигантские чудовища, опорами только подчеркивала неприглядность этого унылого места. Она заканчивалась трансформаторной подстанцией, примыкавшей к ограде. Изнутри доносилось ровное слабое гудение наподобие назойливого стрекота насекомого.

Я двинулся к ограде — высокой железобетонной стене с единственным входом; вместо ворот — решетка из толстых железных прутьев, точно в тюрьме. Сквозь нее нетронутые развалины старой фермы и новые постройки смотрелись одинаково тоскливо. От уродливых руин фермы тянуло гнилью. Два огромных корпуса походили на громадные железобетонные блоки, серые и угрюмые, как и стена ограды, с длинной чередой узких зарешеченных окон. Старик ничуть не преувеличивал: то, что открылось моему взору, являло собой подобие тюрьмы или крепости — обитель скорби и жути.

Мне стало жалко детей, оказавшихся в столь безотрадном месте. У ребятишек, может, и вправду не все в порядке с психикой, к собственному удивлению, рассуждал я шепотом, но только безумный мог заточить их в эту злосчастную дыру, где ни о каком восстановлении душевного здоровья нечего и думать.

Здешняя среда и на меня действовала подавляюще — некоторое время я стоял перед решеткой в полной нерешительности. И тут из чрева главных корпусов послышался странный гул, от которого мне сделалось не по себе. Он был похож на жалобный, полный горького отчаяния стон. Я прислушался. Нет, ошибки быть не могло. Время от времени непонятный шум заглушался пронзительным воем, подобным воплю человека, охваченного нестерпимой болью.

Потом все стихло, однако через мгновение-другое я услыхал сильные удары — раз, два, три... будто кто-то нещадно колотил в стену. Старик и тут был прав.

Я взял себя в руки и надавил на кнопку — мне показалось, что это звонок, но раздался протяжно-заунывный вой сирены, она ревела отовсюду — из парка, из больничных корпусов, пристроек, словно предвещая неминуемую беду.

Испытанию нескончаемым ревом сирены подверглись не только мои нервы. В сгустившихся сумерках я разглядел группу из четырех или пяти мальчиков, гулявших в парке. «Парк», в устах старика это звучало как насмешка. Ни газона, ни единого цветочка, лишь колючие кусты да крапива. Малыши двигались медленно и безмолвно, точно тени. Я заметил, что они подскочили на месте, встревоженные сиреной. Украдкой поглядели в сторону решетки — в глазах я прочел страх. Вымученно улыбнувшись, я приветливо махнул рукой, но они тотчас развернулись и быстро направились к одному из корпусов. Им всем было лет по тринадцать-четырнадцать.

Когда сирена наконец стихла, из сторожевой будки возник охранник или привратник и вежливо спросил, что мне угодно. Я поведал ему про поломку в машине, а поскольку надвигалась ночь и до ближайшей деревни было далековато, попросился переночевать. Мне сгодится любая койка, сказал я ему, или, на худой конец, обычное кресло.

Смерив меня суровым взглядом, он все же уступил моим настоятельным просьбам и сказал, что надо известить начальство. Осмотрев решетку и удостоверившись, что она наглухо заперта, он скрылся в домике неподалеку от больничных корпусов, а я так и остался стоять за оградой.

Он долго не возвращался, и у меня было время осмотреть пустынный парк и корпуса больницы, в сумерках выглядевшие ничуть не привлекательнее, чем днем. Когда же в парке решились наконец зажечь свет, я подумал, что в кромешной тьме было куда спокойнее: тут и там вдруг вспыхнули слабые огоньки, и в их мерцании по стенам поползли тени от кустов, похожие на пляшущие призраки.

У меня появилось смутное ощущение, что все здесь, начиная от выбора самого места до строительства и оборудования корпусов, было тщательно продумано: убийственная обстановка тревоги и страха — вот что было нужно профессору.

Я уже начал опасаться, что про меня забыли, как вдруг появился охранник и с ним какая-то женщина. Женщина распорядилась открыть решетку, и по ее властному тону я понял, что она не иначе, как сама «докторша», заместительница заведующего психушкой.
Действительно, это была она.

— Доктор Марта, врач-психиатр. Прошу прощения, что заставила вас так долго ждать за воротами. Были неотложные дела.
— Анри Венсен, журналист,— в свою очередь отрекомендовался я.— Нет, доктор, это вы должны извинить меня за неожиданное вторжение, но обстоятельства...

— Знаю. В нашем заведении не жалуют гостей. Не обижайтесь. Это плохо сказывается на пациентах, к тому же общение с ними не на пользу и гостям: ведь далеко не всякий чувствует себя легко в психиатрической больнице. Но ваш случай особый — мы не можем оставить вас ночью на холоде. Я говорила с профессором Трувером — он согласен вас принять. Однако мы заранее приносим извинения, если ваш покой время от времени будут нарушать необычные звуки...

— Уже слышал,— невольно вырвалось у меня.
— Это часть нашей повседневной работы, хотя я понимаю, постороннему нелегко привыкнуть к такому.
Пока доктор Марта говорила, я внимательно ее разглядывал. Явно не француженка. Безупречная речь, но сильный немецкий акцент. На вид лет сорок, нескладная фигура, улыбка, придающая некоторую миловидность невзрачному лицу. Голос ее звучал несколько равнодушно, но мне показалось, что мое появление не было для нее нежелательным — она, видно, подумала, что я привнесу хоть какое-то разнообразие в их жизнь.

Когда доктор Марта замолчала, я задал ей вопрос, занимавший меня больше всего:
— Не тот ли это профессор Трувер, который лет двадцать тому закончил Политехническую школу?
— Не могу сказать точно, когда именно, но закончил. Он вообще много чего закончил, блестяще защитил диссертацию и стал доктором естественных наук.
— Помнится, он интересовался многим — не только традиционными науками?

— Он и сейчас интересуется, не сомневайтесь. Таких в ученом мире раз-два и обчелся, уж я-то знаю. Вы, я вижу, наслышаны о нем.
Я предположил, что скорее всего он тот самый Трувер, которого я знал, когда мы были студентами. Она любезно улыбнулась.

— Хотелось бы, чтоб вы не ошиблись. Впрочем, скоро вы убедитесь, так это или нет, за ужином — профессор приглашает вас. А сейчас, простите, он занят. Так что обождите пока в библиотеке.

Должен сказать, что пока мы разговаривали у входа, я не раз слышал уже знакомые слабые стоны, от которых шел мороз по коже. Когда же входили в библиотеку, раздался пронзительный вопль, а вслед за тем — жуткие удары в стену.

Заметив, как я вздрогнул, доктор Марта снова натянуто улыбнулась, очевидно, надеясь меня ободрить.
— Этого-то я и опасалась, сударь. Ваши нервы не привыкли к подобным неожиданностям.

Я не выдержал и взволнованно произнес:
— Уважаемый... доктор, то, что вы называете неожиданностями, напоминает страдальческие крики людей, которых....
Доктор Марта, по-прежнему лучась улыбкой, вдруг громко рассмеялась, пытаясь, видимо, выразить искреннее недоумение.

— Которых мы мучаем! Вы это хотели сказать? Не волнуйтесь, сударь, здесь вам не остров доктора Моро1 и не тюрьма с камерами пыток. Просто несколько наших пациентов немного перевозбуждены, ночами такое бывает: покричат-покричат да успокоятся.

— А стук, удары в стену? Это тоже они?
Мой вопрос, похоже, сильно ее смутил — она ответила уклончиво и не сразу:
— Мы делаем все, чтобы их успокоить,— сказала она просто.— Эти звуки мешают работать. Но благодаря особому курсу лечения мы уже многого добились: теперь больные шумят гораздо реже, хотя полного эффекта достичь пока не удалось.

Тут она умолкла — видно, смекнув, что едва не раскрыла то, что постороннему знать не следовало. Ее слова действительно сбили меня с толку: «мешают работать», «особый курс лечения»... Подозрительно взглянув ей в лицо, я воскликнул:
— Особый курс лечения, доктор?!

Некоторое время она молчала, а потом опять рассмеялась.
— Да успокойтесь же, сударь. Еще раз говорю — вы не на острове доктора Моро, я не доктор Гудрон, а профессор Трувер, клянусь, не имеет ничего общего с профессором Плюмом. То, что вас так встревожило, на самом деле самый действенный метод лечения, и притом самый безопасный.

— Простите,— сказал я,— если мои нелепые подозрения оскорбили вас. Но согласитесь, у вас здесь довольно странная обстановка даже для психиатрической больницы, не так ли? Хотя, раз ваши пациенты душевнобольные, значит, нет ничего предосудительного, чтобы лечить их по своей системе самыми современными методами, если, конечно, это им не во вред.

Доктор Марта, явно смутившись, хранила долгое молчание. Потом заговорила медленно, взвешивая каждое слово.

— Это не совсем так. Наши пациенты вовсе не душевнобольные, как вы, должно быть, решили. Они обыкновенные подростки, мальчики и девочки, в ранимом переходном возрасте, а неуравновешенность дело временное: повзрослеют — пройдет.

— Вот вы меня и успокоили,— бросил я.— Значит, ваша задача — помочь им поскорее преодолеть этот сложный, болезненный период?
— Как раз напротив! — вырвался у нее удивленный возглас. Вся зардевшись, доктор Марта досадливо сжала губы и смолкла на полуслове.

— Вы сказали: «Как раз напротив!»,— произнес я, чеканя каждый слог.
Однако она живо овладела собой и уже спокойно продолжала:
— Выслушайте меня наконец и хорошенько поймите. Я не вправе рассказывать вам, чем мы тут занимаемся, какие методы опробуем. Я могу сказать лишь одно: мы испытываем гениальное изобретение профессора Трувера, о его значении пока что даже трудно говорить. Но для науки, поверьте, оно бесценно. И в недалеком будущем будет служить всему человечеству. И мне непонятно, почему вам стало жалко детей, мы же не делаем им ничего плохого! Наши опыты совершенно безопасны...

— Вы проводите опыты?
— Мы не причиняем им зла, и потом, они попадают сюда не на веки вечные. Если хотите знать, тех, у кого здоровье... идет на поправку, мы отправляем домой.
— Но почему, когда я заговорил о скорейшем выздоровлении, вы сказали: «Как раз напротив!»?

— У меня это вырвалось случайно. Повторяю, профессор сам обо всем вам расскажет, если сочтет возможным. А пока, с вашего позволения, я вас оставлю — мне еще нужно кое-что сделать. Пойду приготовлю вам комнату и через час вернусь. Потом мы поужинаем — прямо здесь. У нас немного тесновато, так что библиотека служит и баром, и столовой. Надеюсь, вы извините нас за меню, оно, как и вся здешняя обстановка, — аскетическое. Профессор Трувер весьма неприхотлив в еде, к тому же у меня совсем нет времени готовить. А прислуга...

Было очевидно: она говорит о всяких пустяках, чтобы уйти от моих вопросов. Я решил переключиться на другую тему.
— Какая чудесная библиотека,— заметил я, когда доктор Марта направилась было к двери.
— Тут много интересных книг, и мы даем их пациентам. А вот шкаф с фильмотекой. Поверьте, мы делаем все, чтобы детям не было скучно.

— Если позволите, я полистаю книги, пока вас не будет. Доктор Марта явно колебалась с ответом, потом сказала:
— Как угодно. Однако не думаю, чтоб они вам понравились. Во всяком случае, бар в вашем полном распоряжении,
С этими словами она вышла и закрыла дверь на ключ, оставив меня наедине со своими мыслями. Любопытство мое разыгралось не на шутку, в голове роились вопросы, на которые я пока не мог дать ни одного более или менее вразумительного ответа.

Несмотря на ухищрения доктора Марты, старавшейся своим смехом отвлечь меня от подозрений, у меня не шел из головы рассказ Эдгара По о доверчивом путнике, попадающем в психиатрическую лечебницу, где сумасшедшие, захватив власть, подчинили себе всех — и заведующего, и обслугу. Чем больше я над этим думал, тем явственнее ощущал некое совпадение, в котором, возможно, таятся ответы на волновавшие меня вопросы. В конце концов я отбросил эту мысль — уж слишком маловероятной она казалась. Одной только линии электропередачи достаточно, чтобы напрочь опровергнуть мои предположения. Без ЭДФ их п р о е к т вряд ли бы удался. Но неужели это объединение могло довериться умалишенным и начать с ними сотрудничать? Чистое безумие!

III

Ждать становилось невыносимо. Я проверил: дверь в библиотеку действительно была заперта на ключ. Чтобы убить время, а заодно отделаться от навязчивых вопросов, я решил взглянуть на книги.
Довольно скоро я убедился, что библиотека здесь весьма своеобразна.

Я начал со стеллажа под названием «Общая литература», где, похоже, была представлена систематическая подборка самых впечатляющих изданий. Многие из них были своего рода шедеврами, однако ж для подростков с возрастными нарушениями психики, как утверждала доктор Марта,— от них мог быть один лишь вред. На этом стеллаже так называемые «проклятые» поэты соседствовали с писателями, одержимыми больным воображением, чей гений был способен порождать только ужасы. Большинство книг сопровождались иллюстрациями, бесспорно, талантливых художников — им удалось обогатить страшное, волнующее повествование еще более впечатляющими образами.

Призрак Эдгара По в самом деле не желал оставить меня в покое. Я тут же наткнулся на одно из самых великолепных его изданий. Думаю, не случайно. Я воспринял это уже как должное. Произведения гениального рассказчика были мне хорошо известны, и я обратил внимание главным образом на рисунки.

Одаренный художник даже превзошел самого великого создателя кошмаров. Пройдясь как бы вскользь по бесхитростным «странным» рассказам, он целиком сосредоточился на самых жутких. Взгляд мой остановился на «Падении дома Ашеров». Черно-белая иллюстрация к последней сцене ввергла меня в дрожь. Надпись под гравюрой была: «...там, за ними (дверьми. — Пер.), высокая, окутанная саваном, и вправду стояла леди Мэдилейн. На белом одеянии виднелись капли крови, на страшно исхудалом теле— следы жестокой борьбы». Но воплощенный в рисунке образ истекающей кровью женщины с искаженным мертвенно-бледным лицом живо передавал смертные муки, что испытала героиня рассказа, заживо положенная в гроб.

Я перелистывал страницу за страницей, и повсюду мне попадались рисунки под стать первому. Художник, к примеру, не преминул изобразить черного кота на голове мертвеца, замурованного убийцей в подвальной стене вместе с трупом жены.

Не забыл он и «Беренику», со зловещей тонкостью выписав ослепленного жестокостью маньяка, вырывающего зубы изо рта мертвой возлюбленной. А с каким блеском воплотился его талант в «Колодце и маятнике»! С каким мастерством изобразил он адов колодец, который не дерзнул описать даже сам По,— ему хватило запечатлеть один только взгляд обреченного на лютую казнь, склонившего голову над краем бездны.

Но самым жутким рисунком была картина пробуждения месье Вальдемара (По Эдгар. Правда о том, что случилось с месье Вальдемаром.), тело которого разложилось после полугодового гипнотического сна на глазах у трех потрясенных очевидцев.

С трудом оторвав взгляд от завораживающе-страшной иллюстрации, я перешел к другим писателям, представленным в разделе «Общая литература». «Общая, да неужели!» — насмешливо проговорил я. «Своеобразная» — так было бы куда вернее. Тут были «Цветы зла» Бодлера, «Сквозь ад» и «Озарения» Рембо и «Обезьянья лапа» Джэкобса, многие рассказы Ловкрафта, где во всей своей жути проявилось его неистовое воображение, и множество других сборников в том же духе; мне нравится такая литература, и все же я не мог понять, с какой стати она оказалась в психиатрической больнице, где ей совсем не место. Быть может, в этом крылся некий умысел?

Придя немного в себя, я обратился к разделу «Философия и метафизика». Книги, составлявшие этот раздел, были посвящены исключительно оккультизму, спиритизму, истории привидений, реинкарнации и парапсихологии. Я мало что смыслю во всем этом, но мне показалось, что здесь были собраны труды далеко не одинакового достоинства. Единственное, пожалуй, что их объединяло,— это мысль о существовании некой сверхъестественной формы. Лживые измышления фанатиков соседствовали с серьезными изысканиями ученых или людей, имеющих то или иное отношение к науке.

«Дома с привидениями», «Тайна смерти», «После смерти» Камиля Фламмариона стояли рядом с трудами Сведенборга; книга Жака Бержье — с «Миром привидений» Даниеля Эммера и Алекса Рудена; «Общение с потусторонним миром» Брауна Розмари — с «Историей развития магии во Франции» Луи Повеля и Ги Бретона я какой-то книгой Алана Кардека. На полках этого раздела громоздились стопки бюллетеней спиритических обществ и, наконец, несметное количество брошюр известных и неизвестных авторов.

Я не задержался на этих книгах — подобное чтиво меня никогда не увлекало,— поскольку их авторы, слывшие знаменитостями, превозносили свои пресловутые научные методы, лично мне казавшиеся наивными и несостоятельными, — такое могли себе позволить либо невропаты, либо шарлатаны, но никак не серьезные ученые. А посему я перешел к соседнему разделу — «Эротическая литература».

На сей раз, как я смог убедиться, название раздела вполне себя оправдывало. Единственно, к нему следовало бы прибавить «порнографическая». В этом разделе — в детской-то библиотеке! — скопилась богатейшая подборка когда-либо написанного на эту тему — от древних авторов до современных. Здесь были книги, отличающиеся утонченным эротическим вкусом и откровенно непристойные. Рядом с произведениями Боккаччо и мастеров XVIII века стояли сочинения Сада. Человек, составивший эту подборку, очевидно, питал особое пристрастие к маркизу — перед моим взором предстало собрание его творений почти целиком: «Жюстина», «Жюльетта», «Философия в будуаре», «Преступная любовь». Окинув взглядом стеллаж, я увидел, что далеко не все выставленные здесь книги относились к категории запрещенных. Чуть поодаль я обнаружил «Любовника леди Чаттерли», добрую старую «Историю О.» и несколько иностранных романов: «Воспоминания сладострастницы» Джона Клиланда, прекрасную «Лолиту» Набокова и яркий реалистический «Корабль наслаждений» Ксавьера Холландера — иными словами, все то, что должно было «способствовать» умственному развитию и выздоровлению детей, мальчиков и девочек с психическими отклонениями.

Получив достаточно полное представление о содержании библиотеки, я решил заглянуть в фильмотеку — так, для очистки совести. Чутье и тут меня не подвело. В первом ящике размещалась целая коллекция фильмов ужасов: несколько киноверсий «Дракулы», «Франкенштейна», «Доктора Джекила и мистера Хайда», многие фильмы Хичкока и им подобные. В нижних отделениях я обнаружил богатейший репертуар эротических лент — от пошло-развратных до изощренно-порнографических.

Ко мне вернулось прежнее смутное ощущение, когда я стоял в нерешительности за решеткой ограды: все здесь, начиная от выбора самого места до строительства и оборудования корпусов, было тщательно рассчитано и продумано: убийственная обстановка тревоги и страха — вот что было нужно профессору. Теперь я был твердо убежден: книги и фильмы подобраны здесь не просто так, а с умыслом, чтобы определенным образом воздействовать на нервную систему пациентов, а выражаясь точнее — разрушать их психику. Этим-то и объяснялись опрометчивые слова доктора Марты: «Как раз напротив!»

Все это входило в общий план и являлось частью особого курса лечения — как сказала психиатр,— главное о котором мне еще предстояло узнать. Я в сотый раз задавался одним и тем же вопросом: какая могла быть связь между бедными детьми, на которых испытывали этот, мягко говоря, странный курс, и мощной линией электропередачи.

Я все еще размышлял над этой непостижимой загадкой, когда дверь в библиотеку отворилась и на пороге возник профессор Трувер в сопровождении своего верного коллеги — доктора Марты.

Я узнал его с первого взгляда — моего бывшего однокашника. Он ничуть не изменился: такой же высокий и сутуловатый, тронутые сединой белесые волосы, тот же неустанно рыщущий взгляд. Будь у меня хоть малейшее сомнение, его с головой выдала бы знакомая привычка потирать руки. И он не преминул это проделать, едва переступив порог библиотеки, что могло означать лишь одно: полное удовлетворение.

Он тоже узнал меня, однако, похоже, был занят только своими мыслями, в данную минуту представлявшими для него интерес, а что мы случайно встретились здесь, в лозерской глухомани, ему было совершенно все равно. Мы не виделись столько лет, а он просто пожал мне руку, как будто мы расстались вчера.

— Рад тебя видеть,— сказал он.— Как дела?
С его стороны то была первая и последняя любезность — даже не дав мне времени на ответ, он с жаром заговорил о своей работе.
— Ты попал сюда как нельзя кстати — это просто здорово! Станешь свидетелем грандиозного успеха, венца всех моих трудов!
— Доктор Марта упоминала о каком-то важном открытии, — сухо сказал я, раздосадованный его самодовольным тоном.

Он с негодованием воззрился на свою помощницу.
— Одно из наиважнейших! Милая Марта, да при чем тут одно из, речь идет о величайшем открытии во все времена! Это гигантский рывок вперед в познании сил природы и их использовании! На основе синтеза физики и метафизики. Теперь уже нет необходимости держать мое открытие в тайне — полный успех налицо... Видишь ли,— прибавил он с важностью,— только что я имел долгий телефонный разговор с Главным управлением ЭДФ, а после — с самим министром промышленности. У них там, наверху, дух перехватило от восхищения. Результаты утвердили и дали добро на их огласку через пару-тройку недель. Они верно смекнули: разве эдакое достижение утаишь!

— Открытие века? — усмехнулся я.
— Ты что, не веришь? Думаешь, мне пригрезилось? Тогда послушай, дорогой мой, что я тебе скажу. До сих пор изыскания, открытия и изобретения величайших умов науки имели отношение только к материи. Никто пока еще не дерзнул проникнуть в область духа.
Я стоял, не в силах проронить ни слова, а он все так же напыщенно продолжал:
— Я, Трувер, проник в область духа. Я, и только я, решился на это. Я построил мост и соединил дух с материей, связал одно с другим священными узами. Я, Трувер, открыл способ, как использовать эти узы во имя спасения человечества.

Он замолчал и поглядел на меня в упор, ожидая, когда я приду в изумление. Своей бурной речью, напоминавшей бред шизофреника, он буквально ошарашил меня, и я хотел попросить рассказать все толком. Но, не дав мне опомниться, он затараторил с упорством одержимого:
— Думаешь, я эгоист и хвастун?! Ничуть не бывало. Один я нипочем бы не справился. Своими успехами я обязан дорогой Марте, гениальной Марте, если угодно, ее поддержке, неустанной помощи и настойчивости. Это она навела меня на путь истинный. До встречи с нею я был всего лишь жалким подельщиком, опутанным паутиной мертвых формул,— я увяз в растреклятой материи, как в трясине. А она приобщила меня к духу и раскрыла его безграничные возможности.

Я попробовал остановить его:
— Говоришь, мост между духом и материей? Но что это значит, объясни!
Мне ответила Марта; с чувством явного преклонения перед профессором она сказала:
— Я внесла лишь скромную лепту. Я была катализатором, не больше. А подробности, что я сообщила вам, профессор, и материалы, которые легли в основу вашего гениального открытия, известны с незапамятных времен. Раньше я пробовала заинтересовать и других ученых, но без толку: никто из них даже представить не мог, как это можно осуществить, а вам, профессор, удалось. Для этого нужен был человек незаурядный.

— Верно! — воскликнул Трувер, опять потирая руки. — Верно! Нужен был незаурядный ум, точнее — гений, способный мыслить широко и по-новому... Марта, мы непременно должны отпраздновать этот великий день с нашим другом Венсеном, которого привела сюда счастливая звезда. Шампанского!.. Да, но каким ветром тебя все же к нам занесло? Чем ты занимаешься в жизни — вообще? — Немного успокоившись, он впервые снизошел до удивления нашей и впрямь необычной встречей.

Я вкратце поведал ему о себе: сказал, что я журналист и теперь отдыхаю после болезни и что, если б у меня не забарахлила машина, мы бы вряд ли встретились. Он слушал меня с безразличным видом. Пока Марта ходила за шампанским, я продолжал свои расспросы:
— Чтобы разделить твою радость, позволь сначала узнать, что за необыкновенное открытие ты сделал в этом заведении?
— Скоро узнаешь,— сказал он.— Уж коли наверху решили, значит, можно выкладывать все начистоту. Спешить некуда. КПД превосходный, так что мое присутствие на станции не обязательно.
— КПД? Станция? — удивился я.— До сего вечера я, как и все местные, считал, что это психиатрическая больница.
— И то, и другое, синтез одного с другим... Марта, надеюсь, дети без вас обойдутся?
— Думаю, да, профессор. У Аликс, правда, был серьезный сбой. Но вроде обошлось.
— Аликс? Сбой? — недоуменно произнес я.— Но почему вы все время говорите какими-то загадками?
— Слышал удары — стены так и ходили ходуном? Это все Аликс. К сожалению, у нее действительно бывают сбои — приходится бороться. У этой девочки просто феноменальные способности. Но она доставляет нам массу хлопот. Однако скоро все войдет в норму.
— Умоляю, пощади мое невежество. Говори яснее.
— Тогда за стол! — скомандовал профессор, захватив шампанское и бокалы.— Сегодня я голоден как волк.
Доктор Марта была совершенно права, назвав здешний рацион аскетическим,— холодный цыпленок, ветчина сомнительного цвета и салат явно не первой свежести. Если уж хозяева больницы так питаются, подумал я, что же достается несчастным пациентам? Единственным утешением была надежда, что шампанское и рассказ профессора восполнят скудность нашего ужина.

Профессор осушил залпом свой бокал, проглотил половину доброго ломтя ветчины и начал так:
— Прежде всего ответь, приходилось ли тебе раньше слышать о полтергейсте?

IV

Полтергейст? Это чудное слово смутно напомнило мне одну книжицу, я листал ее недели две-три назад, в ней речь шла о непонятных явлениях: таинственных шумах, перемещении предметов, домах с привидениями — и доказывалось существование бесплотных духов. Потом это слово попалось мне опять — здесь, в одной из библиотечных книг.

— Когда ты сам увидишь мою установку,— сказал профессор,— тогда ты поймешь — это далеко не вздор и не бабушкины сказки... Марта, у вас, впрочем, это выйдет лучше, так что давайте-ка просветите нашего невежду. Растолкуйте ему, что к чему.
— Полтергейст,— покорно начала Марта,— это немецкое слово, состоящее из двух частей: «полтер», что означает «шум», и «гейст» — «дух». Таким образом, перевести его можно как «шумный дух»; этим словом обозначается сам феномен полтергейста, а носители его, люди, называются полтергейстерами, что очень важно, потому как при этом непременно присутствует посредник, связанный с проявлением данного феномена. Полтергейст наблюдали издревле, однако ж если в давние времена его существование зачастую подвергалось сомнению, то в наши дни многие ученые изучили его с помощью приборов, исключающих любой подлог или надувательство, и оно признано бесспорным. После двадцати пяти лет наблюдений и измерений великий Ж.Б. Райн заключил: «Дух действительно наделен силой, способной воздействовать на материю».

— Не стоит пока копать слишком глубоко,— перебил ее Трувер.— Нашему другу Венсену подавай только факты.
— Вот именно, только факты,— согласился я.— Не пойму, какая связь между полтергейстом, если он действительно существует, и психиатрической больницей?

— Скоро поймешь, дружище. Что ты скажешь насчет заявления, которое сделал один выдающийся физик? Смею полагать, ты не станешь оспаривать его заслуги в науке, поскольку в 1973 году он получил Нобелевскую премию. Я говорю о Брайане Джозефсоне, которому пришлось заниматься несколькими случаями полтергейста, как раз тем, от чего, по-твоему, тянет средневековым колдовством. Так вот, этот всемирно известный физик заявил в интервью «Дейли мейл», ты только послушай. — И он зачитал:

— «Мы стоим на пороге величайших открытий в области физики. Мы имеем дело с новым видом энергии... И сила эта действует по своим законам. Они загадочны, но не более, чем явления физические, о которых нам тоже пока ничего не известно. Еще недавно досточтимые деятели науки и знать не хотели об изысканиях в области психиатрии... И теперь, я боюсь, эти уважаемые ученые упустили великую возможность».

— Так-то вот! — торжествующе заключил он.— Зато я не упустил, да-да! Я ее не упустил. Теперь понимаешь?
— Ни единого слова.
— Экий ты непонятливый! Но ты же слышал! «На пороге, — сказал Брайан Джозефсон,— на пороге величайших открытий». Так вот, эти важнейшие открытия, точнее говоря, открытие уже сделано. И сделал его профессор Трувер. «И сила эта действует по своим законам». И эту силу укротил я. Для меня ее законы больше не секрет.

— Еще раз прошу тебя,— взмолился я,— соберись наконец с мыслями, рассказывай спокойно, толком и все по порядку.
— Да-да, разумеется.

Он довольно долго молчал, потом отправил в рот кусок жесткой цыплятины, тщательно, с задумчивым видом его прожевал и уже более спокойно продолжил:
— После Политеха я некоторое время работал на промышленном предприятии. Какая ж там была скучища! В этой дыре ни о каком полете мысли не могло быть и речи. Но нежданно-негаданно на меня свалилось наследство — деньги помогли мне бежать с этой ужасной каторги. Я тут же сел за докторскую. Потом защитился, однако моя диссертация не произвела впечатления. А называлась она «В поисках энергии». Болваны, входившие в состав диссертационной комиссии, не оценили новизну моих идей, не понравилось им и само название. А один осел даже сказал — она, мол, больше напоминает роман, нежели научный труд.

Затем я преподавал в провинциальном коллеже. Не позавидуешь! Правда, было одно преимущество — уйма свободного времени, вот я и занялся тем, о чем давно мечтал: теоретическими и прикладными исследованиями, благо в моем полном распоряжении была крохотная, хоть и плохонькая лаборатория. Там я провел несколько лет — в тиши и безвестности.

Следом за диссертацией я опубликовал — за свой счет — несколько работ по теме «Поиск новых видов энергии». До академических кругов они не дошли, зато на них обратили внимание другие. Обо мне, тогда еще мало кому известном исследователе, прознали в ЭДФ. В то время энергия считалась проблемой века. Миру нужны были новые источники, потому что все вдруг поняли — однажды ее может просто не хватить. ЭДФ выразила готовность рассмотреть любую интересную идею. Руководители ЭДФ предложили мне сотрудничество и обещали средства, какие не смог бы дать ни один университет. И я согласился — при условии полной свободы действий. Нелегкое решение, но, пораскинув мозгами, люди из ЭДФ его приняли.

Он опять ненадолго умолк и за это время успел опорожнить и тарелку, и бокал. Я же едва прикоснулся к еде. Мне казалось, что мало-помалу я начинаю различать слабые проблески света во тьме.

Трувер меж тем продолжал:
— За работу я взялся не мешкая и за это время получил массу прелюбопытнейших результатов. Я предложил, к примеру, использовать солнечную энергию и энергию приливных волн так, как до меня никому и в голову не приходило. Дело оказалось на редкость прибыльным, и ЭДФ во мне души не чаяла. После этого ни о каком контроле не могло быть и речи. Мне дали зеленый свет. Сказать по правде, я тогда был недоволен собой и чувствовал себя несчастным. Понимаешь? Я все чаще с горечью думал, что иду дорогами, по которым уже ходили. Мне же нужен был свой путь.

— Как всякому великому художнику,— чуть слышно съязвил я.
— Вот именно. Мне хотелось открыть нечто такое, чего до меня еще никогда не было. Это могло быть лишь открытие неизвестного источника энергии, о котором никто не дерзнул даже помыслить. Я воззвал к силе моего разума, творческого,— понимаешь? — только став творцом, я смог бы опередить своих собратьев по науке с их жалкими потугами дать миру что-то новое. Я знал — этот подвиг мне по плечу, но я долго не мог представить, в каком направлении идти. Я походил на слепца! Это было ужасно. Бессонными ночами, наверно, многим гениям приходилось испытывать такие муки.

Он долго буравил меня взглядом, желая, видно, убедиться, что я проникся жестокими терзаниями, выпавшими на долю гения. Потом с жаром заговорил:
— И вот, когда я повстречал Марту, и вспыхнула заветная искра. Вы сказали «скромная лепта», Марта? Полноте! Вы были светочем, сошедшим с небес. Я часто думал и теперь понял — вы мне ниспосланы самим Провидением, именно оно помогло вызвать к жизни дух, о существовании которого мы даже не подозреваем, хотя он витает вокруг нас, дух, который мне удалось покорить.
Почувствовав, что он опять отклоняется от темы, я снова попросил его придерживаться одних лишь фактов.

— Как тебе известно, когда-то давно я увлекался оккультными науками. Потом я был вынужден заняться материей, а все, что имеет отношение к области духа, пришлось оставить в стороне... Какой же я был глупец! Я тогда даже представить себе не мог, как тесно связаны между собой дух и материя!.. Итак, устав блуждать впотьмах и не найдя ничего, что утешило бы мое самолюбие, я от нечего делать решил вернуться к увлечениям юности. Я связался с английским Обществом психических исследований — у них во Франции немало корреспондентов, как и в других странах мира. Среди них-то я и встретил доктора Марту, дорогую Марту, несравненного знатока человеческой психики.

Покуда Трувер пел дифирамбы Марте, я внимательно наблюдал за нею. Душа ее, чувствовалось, была просто на седьмом небе.

— Марта рассказала мне о проявлениях полтергейста. Я слышал о нем и придавал ему значение не больше, чем другим необъяснимым явлениям. Она говорила, что феномен этот не редкий и значение его огромно. Она показала мне то самое интервью Брайана Джозефсона. Новый вид энергии! Представляешь? Его слова прозвучали тогда, точно гром среди ясного неба. Я как одержимый искал новые, совершенно неизвестные источники энергии... и вот нашел — в этих самых шумных духах. До сих пор никто не додумался, как можно использовать эту невероятную силищу; а для того, чтобы она заработала, нужен исходный материал — всего-то ничего.

— Исходный материал... всего-то ничего!
— Я имею в виду с финансовой точки зрения. Потребление... топлива, если угодно,— нулевое, или почти.
Видя, как он разгорячился, я вдруг снова подумал: уж не безумец ли он в самом деле?

— Дорогая Марта,— воскликнул Трувер, обратив взор к небу,— не сочтите за труд, откройте наконец ему глаза!
— Полтергейстеры,— безропотно заговорила Марта,— то есть люди, способные вызывать интересующие нас необычные явления, в общем-то, ничем не отличаются от других людей. Таких, как они, на свете сколько угодно, их необыкновенные способности наблюдались с незапамятных времен. Но лишь в конце XIX века их стали изучать серьезно. Раньше чудеса, которые они совершали, приписывали ангелам или демонам, а чуть позже — привидениям или бесплотным духам. В наши дни ученые полагают, что речь идет о еще неизвестном источнике энергии. А я, как и многие психологи, считаю, что этот источник — мозг живого человека, и тут я полностью согласна с психоаналитиком Нандором Фодором, который описал эффект полтергейста как действие пучка энергетических зарядов, вырабатываемых человеком, совершенно не сознающим, что у него есть такие способности.

— Точка зрения Фодора кажется мне самой разумной, — прервал ее Трувер,— тем не менее я не исключаю, что это может происходить под воздействием бесплотного духа, а человек лишь выполняет роль так называемого посредника.

Следом за тем Трувер с Мартой затеяли долгий научный спор. Спор был мне совершенно безынтересен, но из него я понял, что существование бесплотных духов допускали главным образом физики, а психологи и психиатры искали более естественное объяснение полтергейста.

Заметив в моих глазах равнодушие, Трувер заключил:
— Главное для нас — не поиск причин, вызывающих подобные феномены, а их непосредственное проявление, да-да! А теперь, Марта, расскажите про фактические наблюдения.

— Их много, и все они разные,— глубокомысленно заявила доктор.— Наиболее частым проявлением полтергейста являются самопроизвольные броски камней или аналогичных предметов — все это сопровождается ударами в стену и напоминает серию взрывов. Бесконечное множество случаев было отмечено не просто зеваками или любителями сенсаций, а людьми, заслуживающими доверия: жандармами, полицейскими (в 1846 году, например, такому обстрелу подвергся целый дом, при этом по воздуху самопроизвольно переместились начальник службы безопасности и шестеро его помощников), психологами и другими учеными. Они единогласно подтверждают — все это происходило наяву.

— Это интересно только с точки зрения величины энергии,— пояснил Трувер — Камни проделывают в стенах огромные дыры, выбивают оконные рамы, разбивают в щепки двери, мебель.
— А вот вам другие частые проявления: перемещение ножей, пепельниц, стаканов, цветочных горшков...
— Довольно, Марта. Все это пустяки.

— Тогда перейдем к случаям левитации — перемещению по воздуху стульев, кресел и куда более тяжелых предметов. Я лично видела, сударь, как кровать, весившая больше сотни килограммов, сама поднялась в воздух на метр с лишним.
— Вот тебе и энергия, дружище. Сто кило — нет слов!

— А самонагревание стен в помещении, где находится полтергейстер! Пожалуйста — юный Мэтью Мэнинг, прелюбопытнейший, случай. На стенах в школьной спальне, где находился мальчик, проступили яркие, светящиеся блики, стены так перегрелись, что директор думал, они вот-вот загорятся....

— Тепловая энергия, и еще какая! — опять прервал ее Трувер.— Представляешь, сколько нужно тепла, чтобы стена нагрелась до температуры, способной вызвать возгорание? Ты, наверно, напрочь позабыл физику. Но можешь мне поверить, я сам подсчитал и увидел, что для этого, даже при самых благоприятных условиях, понадобилось столько калорий, что, когда я перевел все в киловатт-часы, у меня волосы стали дыбом, а потом появилась надежда. Продолжайте, Марта.

— Наконец, сударь, как было неоднократно отмечено, полтергейст вызывал электрические эффекты.
— Электрические — слышишь! — подчеркнул Трувер, потирая руки.

— Я могу назвать по меньшей мере два случая, когда проявления этого феномена были самым тщательным образом исследованы выдающимися специалистами. Во-первых, случай с адвокатом Розенхеймом — когда с электрической сетью у него в конторе начала твориться какая-то чертовщина: электролампочки то гасли, то вспыхивали вновь, а люминесцентные просто-напросто взрывались; маркировальная машина вдруг ни с того ни с сего запрыгала, после чего пришла в полную негодность.

— Электрическая энергия — понимаешь! — обратил мое внимание Трувер.— Когда я узнал про это, в голове у меня тут же возникла идея будущего изобретения.
В дверь постучали. Вошла неприятная на вид женщина — должно быть, санитарка или надзирательница. И я снова услыхал поражавший меня шум — вздохи, стоны, а потом сильные удары. Мне показалось, что теперь шумели куда громче, чем когда я сюда приехал. Трувер насупился. Женщина подошла к Марте и что-то шепнула ей на ухо. Доктор встала.

— Пойду посмотрю,— сказала она — Алике опять принялась за старое.
— Я нужен? — спросил профессор.
— Думаю, ничего страшного. На станции отдача пока не ощущается. Я скоро вернусь.

V

— Опять Алике,— пробормотал я, услышав это имя уже во второй раз.
— У этой девочки поразительные способности, я же рассказывал, много выше, нежели в среднем у полтергейстеров. Но ее всегда приходится направлять. Этим-то я и занимаюсь.
— Выходит, если я верно понял, все твои пациенты...
— Вот именно, полтергейстеры. А ты, я вижу, начинаешь улавливать суть моего изобретения.

Сказать по правде, изобретение профессора я представлял себе лишь в общих чертах, но сам никак не решался приблизиться к его сути. Я было собрался попросить разъяснений, но ему хотелось, чтобы я следил только за полетом его собственной мысли, и он вернулся к тому, на чем нас внезапно прервали.

— Ну что, продолжим дальше? Теперь тебе многое известно, и ты уже вполне можешь постичь суть моего проекта — я задумал его сразу же, как только представил, какие великие возможности заключены в этом источнике энергии.
— Я полагаю, профессор, мы забыли сказать о самом главном, прежде чем посвятить господина Венсена в суть дела.

Это произнесла Марта — она вернулась. Разговор надолго ушел в сторону.
— Все в порядке,— сказала доктор, разливая горячий жиденький кофе,— но Алике пришлось дать успокоительного.
Трувер нахмурился и с досадой всплеснул руками.
— Успокоительное,— буркнул он — Я против этого. От транквилизаторов ей только вред — она теряет силу.

— Я была вынуждена. Сбой оказался серьезный — даже стены в спальне нагрелись. Ее поведение могло передаться остальным.
— Сбой?! — изумился я.
— Отклонение от нормы,— вздохнул профессор.— Сбои ведут к потерям полезной энергии. Это главная моя забота.
Махнув рукой, он вернулся к нашему разговору.
— Вы правы, Марта. О самом главном-то мы забыли. Так что вам карты в руки.

— Главное в полтергейсте, сударь, как отмечали ученые после всестороннего изучения этого феномена, вот что: его проявление непременно связано с присутствием подростка — девочки или мальчика переходного возраста.
— О! — прервал я доктора.

— Феномен полтергейста всегда проявляется в присутствии— близком или отдаленном — мальчиков и девочек подросткового возраста либо чуть постарше, или чуть помладше. Так-то вот. Наконец, источник энергии находится в том самом мозге, который управляет нашими мышцами и может оказывать значительное физическое воздействие на материю, — главным образом в сознании посредника. А самые лучшие посредники, которым под силу воздействовать на материальные предметы,— это дети, то есть подростки в возрасте от тринадцати до восемнадцати. Так что тебе теперь известно столько же, сколько и мне, когда я взялся разрабатывать свою идею и готовиться к первым опытам.

Его слова вызывали во мне самые противоречивые чувства: я не знал, то ли верить ему, то ли нет,— и он тотчас же прочел это по моему лицу.

— Выходит, ты все еще сомневаешься. Думаешь, это из области фантастики? Бред сумасшедшего? Утопия? Новаторские идеи испокон веков считались утопическими. Знай же: моя установка всего лишь прототип. Скоро я смогу давать несравнимо больше энергии — это будет энергия сознания, а источник ее — человеческий мозг; настоящая чистая энергия — никакого вреда для окружающей среды в отличие от угля и нефти; никакой опасности по сравнению с ядерной; вся ее мощь — в незримом, неосязаемом пучке зарядов, как вы верно подметили, Марта, следом за Нандором Фодором... Да, это величайшее научное открытие во все времена!
— Что? Твоя линия...

Я вдруг с изумлением понял предназначение этой странной линии. И тут меня охватил приступ нервного смеха, с которым я был просто не в силах совладать.
— Значит,— запинаясь, проговорил я,— эта линия не снабжает твою больницу энергией, как думают местные, а совсем наоборот — выкачивает?

— В том-то и фокус: линия с самого начала была задумана, чтобы передавать энергию, а не получать. Мощности ее хватит, чтобы освещать города, запускать заводы. И все это благодаря усилиям тысячи подростков, тщательно отобранных по степени психических отклонений, но и, что немаловажно, предрасположенных к полтергейсту.

— Эврика! — воскликнул я.— Теперь все ясно. Оказывается, твоя больница вовсе не больница, а электростанция, и детей здесь не лечат, а, напротив, калечат — усердно провоцируют заболевания. Нет слов, я просто поражаюсь тебе!
— Не лечат, говоришь, а провоцируют заболевания, — холодно произнес он.— Да, потому что так надо. Главное теперь — привести их в более или менее стабильное состояние, чтобы оно длилось как можно дольше, в разумных пределах, конечно. Стабильность — основной фактор, определяющий деятельность любого промышленного предприятия.

Мое удивление мало-помалу переросло в гнев: меня глубоко возмущала главным образом хладнокровность его рассуждений. На какой-то миг мне в душу закралось подозрение: если с головой у него все в порядке, значит, он меня держит за дурака? Нет, быть того не может. Разыгрывать других не в его характере.

Он даже не давал мне рта раскрыть, пустившись вспоминать, из чего складывался его успех.
— Как только я убедился, что новый мощный источник энергии существует и может проявляться в самых разных видах, я понял, что сумею не только укротить его, но и использовать. Однако чтобы проект получился доходный, реальный...

— Доходный, реальный...— проговорил я, подняв глаза к небу.
— Вот именно, реальный! А реальным он мог быть только при промышленной эксплуатации моего проекта. И на этом этапе размышлений я разработал постулат — он оказался точным и дал поразительные результаты.
— Постулат? — теперь я узнал в нем математика.
— Суть постулата заключалась в следующем: если один одаренный человек способен вызвать этот феномен, значит, при использовании десяти полтергейстеров его сила удесятеряется. Если работать со ста полтергейстерами, она возрастает в сто раз, ну и так далее. Однако я мог и ошибаться. Еще раз говорю — это был всего лишь постулат, хотя лично мне он казался правильным. Согласен?

— Возможно-возможно.
— Я думал, для первого опыта двенадцати человек будет вполне достаточно. Их собрали довольно быстро. Из огромного числа детей мне следовало выбрать шестерых девочек и шестерых мальчиков, наиболее ярко выраженных полтергейстеров. А родители, по-моему, даже были рады избавиться от своих неугомонных чад: ведь в доме от них все ходило ходуном, да и соседям приходилось несладко.
— Они, видно, надеялись, что ты вылечишь их детей?
— Может быть. Но это неважно.

— В первый же вечер, дружище, дюжина ребятишек дала эффект, по силе и мощности в двенадцать раз превосходящий возможности каждого из них в отдельности. Правда, к сожалению, работу пришлось на время приостановить — лаборатория выглядела как после артобстрела: всю мебель разнесло на куски, перегородки разбило в щепы, часть стен рухнула, прорвало трубопровод, перегорели лампочки, произошло короткое замыкание в электросети, и в довершение всего вспыхнул пожар — он уничтожил то, что уцелело. Так что мы едва унесли ноги. Детей пришлось вернуть родителям: в начальной стадии эксперимента, когда я и сам не все понимал до конца, продолжать работу было далеко не безопасно.

— И это ты называешь успехом?
— Да, успехом — с точки зрения количества. Далее нужно было как следует поработать над качеством.
Ужин давно закончился, и молчаливый прислужник убрал со стола. Но, невзирая на поздний час, никто из нас не выражал желания закончить разговор: Труверу и Марте не терпелось поразить меня размахом задуманного ими предприятия, мне же хотелось наконец узнать, на какую жестокость еще был способен Трувер, увлеченный своей безумной идеей.

— Над качеством — понимаешь? Надо было придумать способ, как облечь безудержный поток материальной энергии в некую форму, чтобы затем ею можно было легко управлять, используя по мере необходимости. Учитывая, что я долгое время занимался электротехникой, такой формой для меня могло быть только электричество. Это была титаническая работа, но я довел ее до победного конца.

Не в силах сдержаться, я прервал его:
— Извини, но, несмотря на самое искреннее желание, я просто не могу взять в толк, каким образом психическую энергию — уж коль она на самом деле существует — можно превратить в материальную — электрическую или любую другую? Это ж ерунда какая-то, наваждение, да и только! По-моему, это противоречит всем законам физики.

— Невежда! Карно, Джоуль и иже с ними доказали, что в соответствии с непреложными законами происходит постоянное преобразование одного в другое. В наши дни определенное равенство между массой и энергией установил Эйнштейн, не так ли? А сколько уважаемых ученых называли их теории, как только те появлялись на свет, утопическими?

— Тут я с тобой согласен,— признался я, поразившись его умению подгонять неоспоримые доказательства под свои несусветные измышления — А что до Эйнштейна....
Он прервал меня и с омерзительно-самодовольным видом снова принялся потирать руки.

— Я пошел следом за Эйнштейном — его путь казался мне правильным и вполне достойным, вернее, я даже переплюнул его, мне удалось разработать формулу, в некотором смысле аналогичную формуле Эйнштейна, что неопровержимо доказывает связь между психической энергией и материальной.

Параллельно я возобновил опыты в лаборатории, правда, на сей раз только с двумя детьми — мальчиком и девочкой. Эффект полтергейста был довольно значительный, но не настолько, чтоб в результате его действия рушились стены, так что я мог не только изучить сам феномен, но и научиться им управлять. Целый год я работал как одержимый, денно и нощно, особенно по ночам, ибо наиболее ярко он проявляется именно в это время.

Я не собираюсь подробно описывать ни расчеты, ни устройство установки, этого маленького чуда, созданного моими собственными руками,— «преобразователя Трувера» (именно так я думаю назвать установку).

Тебе достаточно знать, что принцип изобретения заключается в следующем: усилием воли, сосредоточившись, дети должны направлять свою энергию в электрическую сеть. Электрическую — понимаешь? Вот она, основная идея моего изобретения. Для этого я использовал множество способов, но главным образом — постоянное внушение; кроме того, интенсивная подготовка. Мои настойчивые усилия очень скоро увенчались успехом — результаты получились потрясающие; бывают, правда, и сбои, однако, когда делаешь что-то новое, без них не обойтись.

— А капризы Аликс, если я тебя правильно понял, и есть те самые сбои, про которые ты все время говоришь?

— Совершенно верно... Когда же все трудности наконец остались позади и мне удалось получить ток нужной силы, я расширил поле эксперимента и начал проделывать опыты уже с дюжиной детей, мальчиков и девочек, а после — с полусотней. И каждый раз полный успех: никаких тебе аварий, причем мощность, как я и предвидел, постоянно возрастала. Я покорил психическую энергию — преобразовал в электрическую, отныне ее можно было использовать как угодно. Это была победа.

Тогда-то я и решил: все, пора действовать с размахом. При этом, однако, я понимал — нужны поддержка и деньги. О результатах изысканий я сообщил под большим секретом троим руководителям ЭДФ. Сначала эти трое мне не поверили. Но скоро они убедились, что я был прав. Никогда не забуду их реакцию, когда они собственными глазами увидели, что моя крохотная установка давала такую мощность, что хоть сейчас бери и используй где угодно, причем работала она не на топливе, не на солнечной энергии, а на психической, и вырабатывали ее всего лишь пятьдесят моих подопечных.

Сперва они изумились, затем опешили, а потом наконец поняли, какую выгоду сулило мое изобретение, и не поскупились на средства, чтобы я мог продолжать работу.

В итоге был создан вот этот комплекс — считай, тебе повезло: ты один из первых, кому выпала честь увидеть его собственными глазами. Для меня этот комплекс — прототип огромного промышленного предприятия, за которым будущее.

— Минуточку,— остановил его я.— В ЭДФ знают, как вы обходитесь со своими подопечными, как лечите? Ты описал все в общих чертах, но ведь здесь, как я понимаю, применяются совершенно особые методы.
— Никоим образом,— ответил он, решительно покачав головой,— ты знаешь, у меня с ЭДФ контракт. И полная свобода действий. Я слишком много значу для ЭДФ, и мои условия они не нарушат ни за что на свете. Разумеется, они знают, как я получаю энергию, но только в принципе. А в остальное они нос не суют.

— Ну да, ведь ты, если я верно понял, намерен поставить дело на широкую ногу.
— Причем на такую, что ты даже и представить себе не можешь. Это будет грандиозно. Скоро мы с Мартой наберем дополнительный персонал: физиков и инженеров, психиатров и психологов (мы займемся этим, как только я получу патент),— и тогда начнем строить станции куда мощнее этой... В них, дружище, неисчерпаемый источник энергии.

— Неисчерпаемый, неужели?
Прежде чем ответить, он опять радостно потер руки.
— А ты подумай хорошенько. Угля и нефти почти не осталось. В ближайшее время оскудеют и урановые рудники. Но пока живо человечество, будут жить и дети-подростки, и всем им так или иначе придётся преодолевать трудности переходного возраста.

— Они будут всегда,— уточнил он после короткой паузы, — но нам важно, чтобы их было как можно больше. А для этого, разумеется, надо воспитывать способности.
— Воспитывать способности?
— Ну да, помогать юным поколениям обрести необходимые способности, ибо природа наделяет ими далеко не всех. Это возможно, и даже вполне. Я уже все продумал и составил план.

Ему, похоже, будущее рисовалось в розовых тонах, на меня же от его слов повеяло жутью. Сказать по правде, я не ошибся, приняв Трувера с самого начала за сумасшедшего. То, что он замыслил, могло созреть лишь в голове человека, лишенного всякого благоразумия, пусть гениального, а потому еще более опасного.

— Станции, перерабатывающие психическую энергию,— за ними будущее,— продолжал профессор все в том же духе. — Станции, оснащенные преобразователями Трувера. Скоро будет налажен их серийный выпуск. Ни грамма вредных выбросов в атмосферу, ни малейшей опасности для окружающей среды. Тогда уж экологи заткнутся раз и навсегда.

— Экологи — может быть, но неужели ты рассчитываешь, что тебя никто не осудит, когда станет известно, какие опыты ты проводишь над детьми?
Но профессор меня не слушал.

Продолжение следует

Перевел с французского И. Алчеев

Просмотров: 5491