Пьер Буль. Энергия отчаяния

01 декабря 1993 года, 00:00

Окончание. Начало см. в № 10, 11 / 93.

Часть пятая

Аликс и Марк

I

Мне так и не удалось узнать, в чем конкретно состоял принцип действия электрошока, необходимый по утверждению Трувера, для подготовки будущих полтергейстеров. Впрочем, сущность метода представить было несложно. Однако я уже успел потерять всякий интерес к изобретению профессора, хотя сам он, похоже, был готов говорить о нем бесконечно. Подсознательно я отнес изобретение Трувера к категории самых безумных творений человеческого разума, достойных не восхваления, а самого строгого осуждения.

После нашей последней беседы я думал лишь об одном — скорее бежать из этого проклятого места, где правит сумасшедший, злой гений, готовящий неминуемую гибель роду человеческому; бежать, чтобы своим скромным авторитетом журналиста всколыхнуть общественное мнение и во что бы то ни стало помешать осуществлению безумных планов. Единственно, что меня еще удерживало,— это чисто журналистское любопытство, желание получить новые доказательства замысленных злодеяний, тем паче что на другой день профессор сам пришел ко мне и ликующе объявил:

— Итак — завтра. Все готово. Это будет нечто грандиозное. Оба наших уникума в прекрасной форме. Аликс еще раз дала слово быть умницей. Марк — тоже. Я знаю — они сдержат обещание. И техника не должна подкачать. Аппаратура усилена настолько, что теперь станция может принять больше энергии, чем они могут дать.

Энергия, энергия психическая, энергия полезная... мощность, мегаватты — твердил он без умолку, и в его устах это звучало как величайшее достижение человеческого разума. Непомерное тщеславие — вот что заставило Трувера включить Аликс и Марка в свою чертову цепь, поместив их друг против друга на последних этажах корпусов Д и М в надежде получить какие-то умопомрачительные результаты.

Умопомрачительные — что правда, то правда! Очередной шаг профессора грозил обернуться последствиями, которые не мог предвидеть даже его неудержимый гений. И я, как невольный свидетель последующих событий, следивший за их развитием сначала с ужасом, а потом с восхищением и посвятивший изучению случившегося не один месяц, увидел в цепи всех событий определенную закономерность, берущую начало в странной, непостижимой и, быть может, даже сверхъестественной логике, существование которой на первый взгляд просто немыслимо, но тем не менее существующей. В этой закономерности я разгадал всего лишь несколько составляющих, означавших для меня своего рода вехи в ходе всех прошлых и грядущих событий. Иногда эта абстрактная закономерность представлялась мне в виде вполне конкретного образа — крепкого древа со множеством ответвлений, однако я далек от полного постижения глубокого смысла этого странного, но реального образа, ибо не знаю, можно ли вообще говорить о каком-то смысле и реальности случившегося вскоре.

Перед тем как поставить точку в моих неумелых умозрительных построениях и приступить к подробному описанию событий, ознаменовавших следующий день, я считаю своим долгом сказать следующее. Все, чему я стал свидетелем, произошло наяву. В этом я твердо убежден, особенно после долгих размышлений о случившейся трагедии, показавшейся сначала просто невероятной. Подтверждение тому я получил совсем недавно, в беседе с одним из государственных чиновников, занимающих высокий пост в промышленной сфере. Оказалось, что в свое время он имел прямое отношение к изобретению Трувера. Чиновник принадлежал к ограниченному числу людей, посвященных в этот эксперимент и давших добро на его осуществление.

В разговоре с ним я вскользь упомянул об открытии, сделанном одним моим старым приятелем. После короткого колебания чиновник признался, что знал его лично и считал великим ученым и самым видным советником ЭДФ, чье открытие должно было произвести переворот в промышленности. Поскольку мы беседовали в довольно многолюдном баре, мой новый знакомый поспешно увлек меня в сторону и попросил говорить как можно тише, видимо, не желая быть случайно подслушанным. Впрочем, неудивительно: из его слов я узнал, что профессор Трувер, как выяснилось, действительно стоял на грани преступления, лежащего за всеми мыслимыми пределами человеческой этики. И я был в совершенно здравом уме, называя затею профессора Трувера чистым безумием.

В тот зимний день туман, как бы стараясь предотвратить недоброе с самого раннего утра, окутал густой промозглой пеленой психиатрическую больницу, растревожив ее маленьких обитателей, облепивших решетки и просунувших сквозь них руки. Но профессор Трувер все же решил начать эксперимент, призванный, по его расчетам, повысить производительность психоэнергетической установки. Опасения Марты, настаивавшей на том, чтобы продлить обработку Аликс и Марка, его нисколько не убедили, и он распорядился снова вживить их в сердце своего детища — активную зону станции.

После полудня Трувер дал сигнал начинать и занял место на контрольном пункте, расположенном перед входом в блок преобразователя. Оттуда по лишь одному ему понятным показаниям расставленных в ряд замысловатых приборов профессор мог следить за ходом эксперимента и даже управлять им, нажимая на кнопки панелей и приводя в действие какие-то ручки и рычажки. Он устроился за пультом перед табло, где попеременно вспыхивали световые схемы и разноцветные сигнальные лампочки.

Когда на электрощите, связанном с оперативным пунктом управления, вспыхнул сигнал, Трувер бросил взгляд на двух сотрудников ЭДФ, сидевших рядом с ним за пультом, начиненным всевозможными хитроумными устройствами, позволяющими следить за поступлением полезной энергии в электроприемник преобразователя.

Помимо всего прочего, на контрольном пункте имелся большой телеэкран, с помощью которого, как и с высоты смотровой площадки, можно было наблюдать за происходящим в обоих корпусах. Были там мониторы и поменьше, показывающие вплоть до мельчайших деталей все, что творилось в палатах и коридорах, куда гурьбой высыпали девочки и мальчики. Каждый пост был оснащен системой звуковой сигнализации, реагирующей на малейший посторонний шум.

Трувер предложил мне составить ему компанию и посмотреть, как будет проходить эксперимент. Он показал мне прибор, позволявший прямо отсюда, из пункта управления, наблюдать за работой и приводить в действие все пружины установки.
— Все будет хорошо,— заявил он, усаживаясь за пульт.
— Да услышат тебя на небесах, экспериментатор чертов,— пробормотал я.

Меня терзали самые мрачные предчувствия. Я предполагал, что новый эксперимент сопряжен с большой опасностью, и слова Марты, с которой я беседовал незадолго до этого, лишний раз подтвердили мои опасения. Преклоняясь перед гением профессора, доктор его уверенности не разделяла и неоднократно предупреждала о преждевременности его действий.

— Он слишком торопится,— призналась она непривычно взволнованным голосом.— Аликс с Марком еще не образумились, хоть и обещали вести себя смирно. Я поняла это, как только сняла с них электроды,— во взгляде все то же упрямство. К тому же они знают друг друга, а это нечто совершенно новое — такого еще никогда не было. И чем это может закончиться — мы все недавно видели. У Аликс определенно есть дар к ясновидению. Думаю, есть он и у Марка. Они способны общаться и понимать друг друга на расстоянии. И кто знает, что может взбрести им в голову?

Марта даже осмелилась просить Трувера отсрочить эксперимент. Однако в ответ профессор лишь пожал плечами и, снисходительно усмехнувшись, потребовал, чтобы она замолчала.

— Гляди,— обратился ко мне профессор, потирая руки,— еще не вечер, а уже такое напряжение. Это — время «Ч». Вот-вот появится Аликс.

Мы оба смотрели на один из телеэкранов, показывающих происходящее в коридоре на последнем этаже корпуса Д. И тут я заметил Аликс — Марта подвела ее к палате, которую девочка вопреки правилам о перемещении пациентов с этажа на этаж никогда не покидала, и они остановились на том самом месте, где я часто ее видел. Мне показалось, Марта что-то сказала девочке — видимо, дала последние наставления, однако расслышать ее слов я не мог.

Потом психиатр оставила девочку одну. И Аликс, как обычно, встала возле решетки, устремив взгляд прямо перед собой — в сторону корпуса М, где на прошлой неделе во время первого эксперимента находился Марк.

Я был немного разочарован. Ничего особенного не случилось. Стрелки на обоих ваттметрах, разгоравшихся время от времени, чуть заметно вздрогнули, а свет во всех помещениях вдруг слабо замигал, как это иной раз случается во время грозы, но продлилось это секунд пять-шесть, не больше. Однако через несколько минут стрелки ваттметров, подрагивая, медленно, но неумолимо поползли вверх, к отметке двадцать мегаватт, на которой остановились в прошлый раз.

Трувер одобрительно кивнул и слегка нажал на какую-то рукоятку.
— Для начала неплохо,— заметил он.— Мощность потихоньку увеличивается. Я знал. Сейчас она сосредоточивается на электричестве. Послушай: почти никакого шума. Потери самые минимальные. КПД превосходный. Браво, Аликс, молодчина!

Что правда, то правда. Если утром, быть может, из-за тумана, целиком поглотившего больницу, в корпусах раздавался довольно громкий стук, то теперь, когда Аликс вернули на прежнее место, воцарилась тишина, лишь изредка нарушаемая редкими, как бы случайными ударами в стены. Стрелки обоих ваттметров показывали все то же значение. Трувер оказался прав. Аликс покорилась. Она полностью сосредоточилась на электричестве. КПД приближался к ста процентам. «Молодчина, Аликс»,— проговорил я следом за профессором, только с горечью и досадой в голосе. И смирилась она, похоже, совершенно добровольно: взглянув на экран, я заметил улыбку на ее лице.

— Это только начало,— пояснил Трувер.— То ли еще будет!
Он снял телефонную трубку и велел Марте проводить Марка в отведенную ему палату. Доктор, очевидно, что-то возразила в ответ, потому как Трувер тут же насупился.
— Делайте, что говорят,— властным тоном отрезал он. И немного погодя на одном из экранов я увидел, что Марта повела Марка на последний этаж корпуса М. Потом, как и в случае с Аликс, дала ему последние наставления и ушла. Мальчик замер возле решетки в том же положении, что и Аликс, и устремил взгляд на свою подругу. Лицо его тоже лучилось улыбкой — сейчас я разглядел это довольно четко.

Но и на сей раз, уже после включения Марка в цепь, как и в случае с Аликс, ничего необычного не произошло, только ненадолго замигал свет и стрелки обоих ваттметров, вздрогнув, медленно-медленно отклонились к более высокой отметке. Единственно, что меня поразило, так это тишина, воцарившаяся в обоих корпусах. А Трувер между тем удовлетворенно кивал головой.

— Он тоже сосредоточился на электричестве,— ликующе заметил профессор. — Молодец, Марк! Умница, Аликс! Ты только погляди, только послушай, как они действуют на остальных.

Вслед за тем беспорядочный стук, повторившись раза три или четыре через долгие промежутки времени, вдруг разом прекратился, и теперь в сердце психоэнергетической станции наступила полная тишина. Ни стона, ни вздоха. Мальчики и девочки последовали примеру Марка и Аликс. И все как один замерли у решеток, обратив взоры друг на друга.

— Они все сосредоточились на электричестве,— снова пояснил Трувер.— И мощность растет. Но это только начало — я жду гораздо большего.
Стрелки ваттметров перемещались не так быстро, как отмерявшие минуты и часы. И я, сгоравший от нетерпения увидеть некое грандиозное, впечатляющее зрелище, вместе с тем страшился его и испытывал все большее чувство разочарования и досады.

— Это всего лишь раскрутка, со временем тут такое будет... — я все рассчитал. Терпение, дружище, терпение!

Прождав примерно с час, я обнаружил, что стрелки обоих ваттметров поднялись на два-три мегаватта, однако двигались они так медленно, что постоянно следить за их ходом было нелегко. В конце концов, устав ждать, я вышел из пункта управления и отправился прогуляться в парк. А через час снова вернулся. Сейчас стрелки приборов показывали мощность порядка двадцати пяти мегаватт.

Так, в томительном ожидании, я провел всю вторую половину дня: заглянув ненадолго в пункт управления, я равнодушно смотрел на показания приборов и снова выходил наружу, тут же растворяясь в густом тумане, который и не думал рассеиваться. Когда наступила ночь, я в последний раз зашел в ПУ. И как раз в это время события начали развиваться значительно быстрее.

II

— Мощность растет прямо на глазах! — воскликнул Трувер, увидев меня.
Он не покидал свой пост с самого начала эксперимента. Причину его восторга понять было нетрудно. Ваттметры показывали пятьдесят мегаватт.

— Слышишь — пятьдесят! Я думал, это потолок, хотя и не был уверен. И есть все основания полагать, что это еще не конец.
В самом деле, до конца было еще далеко. Стрелки неумолимо ползли вверх — теперь это можно было заметить без особого труда. Почувствовав, что скоро должно случиться нечто необычайное, я решил остаться в ПУ. Бросив взгляд на большой экран, на котором, когда освещение сделалось ярче, Аликс и Марк показались сразу оба, я отчетливо разглядел, что теперь их лица не просто улыбались, а лучились торжествующей радостью. Они явно что-то задумали, однако, прежде чем приступить к осуществлению задуманного, им понадобилось какое-то время, чтобы зрительно и мысленно настроиться в нужный резонанс.

И еще я заметил, что тысячи рук, просунутых сквозь решетки, больше не извивались в тревоге, как прежде, а застыли, словно в мольбе и надежде. И вместо предчувствия у меня вдруг появилась твердая уверенность, что в сердце этого огромного психоэнергетического организма зарождается какая-то невероятная, непостижимая сила.

— Неслыханно! — возликовал Трувер.— Пятьдесят пять мегаватт. О таком я и не мечтал.
Мы оба не могли оторвать глаз от стрелок чудовищных ваттметров, продолжавших подниматься все выше и выше и с каждой секундой все быстрее и быстрее. Вот они достигли отметки шестьдесят и, похоже, намеревались ползти дальше. От радости Трувер даже вскрикнул, издав звук, похожий на кудахтанье.

В то же время заметно изменился и световой цикл. Теперь он развивался с невероятной скоростью, а сам свет сделался настолько ярким, что уже буквально слепил глаза. Пока все шло, как и неделю назад.

С той лишь разницей, причем весьма существенной,— и Трувер не преминул обратить на это мое внимание,— что сейчас не было страшной какофонии — грохота, взрывов, громовых раскатов. В обоих корпусах по-прежнему стояла непонятная тишина. И единственным признаком, что там, внутри, находились живые души, было непрерывное нарастание мощности электрической энергии. А человек, управлявший этим таинством, сидел как на иголках, взлохмаченный, в рубашке с расстегнутым воротом, и чуть ли не трясся в приступе безудержного восторга. Он то лихорадочно давил на кнопки, то в неистовом упоении потирал руки.

— Семьдесят мегаватт! — проорал он.— Аликс и Марк просто чудо. Ведут себя — лучше не придумаешь. Они сдержали слово — вся их энергия сосредоточена только на электричестве, исключительно на нем одном.

И вдруг царившую в корпусах тишину, будто в подтверждение его слов, нарушил странный гул, докатившийся эхом и до нас. Поначалу я решил, что мне просто послышалось. Но нет, ошибиться я не мог. Окинув взглядом экраны, я увидел, как губы тысячи маленьких обитателей психушки одновременно, словно по команде, зашевелились и дети принялись скандировать магическое слово «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО» — сначала тихо и нараспев, как рефрен церковного гимна, а потом громко и резко, чеканя каждый слог и издавая при этом звук, похожий на знакомый мне скрежет громкоговорителей, так поразивший меня в изоляторе.

Я посмотрел на Трувера. Профессор немного угомонился. Его восторг теперь выражался иначе. Он сидел словно зачарованный, его губы, безмолвно шевелясь, повторили следом за детскими устами заветное заклинание, лицо озарилось блаженной улыбкой, а голова склонялась то влево, то вправо — в такт припеву.

— Какая великолепная слаженность! — пробормотал он.— Они все думают об одном и том же. Это Аликс с Марком их настроили. Молодцы, мальчики! Умницы, девочки!
В это мгновение мне даже показалось, что на глазах профессора выступили слезы умиления.
Однако немного спустя хор стих, и корпуса снова погрузились в тишину.

А мощность между тем продолжала расти все быстрее и быстрее. Стрелки, перевалив за отметку восемьдесят, поползли вверх, миновали отметку девяносто и наконец замерли на цифре сто, допустимом максимуме обоих циферблатов. Тем не менее двое электриков, находившихся в соседнем помещении, сообщавшемся с блоком преобразователя, явно не разделяли оптимизма своего начальника. Они оба с озабоченным видом склонились над измерительными приборами, в их жестах ощущалось заметное беспокойство, и они то и дело докладывали профессору о своих опасениях. С места, где я стоял, хорошо было видно, что стрелки измерительных приборов начали себя вести странно.

— Профессор, идет перегрев! — вдруг воскликнул один из них.
У меня также складывалось ощущение, будто творится что-то неладное. Температура постепенно, но заметно возрастала. Следом за тем из пульта Трувера вырвалась струйка дыма, легкого и прозрачного, как пар; в соседних отсеках происходило то же самое. Облако дыма сгустилось и над знаменитым преобразователем — установка, точно живой организм, не выдержавший чрезмерной нагрузки, задыхалась от перегрева.

И тогда я впервые увидел, как была поколеблена самоуверенность Трувера и его оптимизм уступил место тревоге. Профессор принялся нажимать на кнопки и дергать ручки, силясь приостановить неумолимый рост мощности.

На это у него ушло лишь несколько секунд, однако теперь события развивались с неудержимой быстротой — управлять процессом уже стало невозможно. Из чрева пультов, установленных в ПУ, поочередно повалили клубы дыма, стрелки приборов заходили ходуном, и в помещении станции запахло паленой резиной.

Мой взгляд лихорадочно метнулся в сторону корпусов, где висели ваттметры, и я с удивлением обнаружил, что они ведут себя совершенно по-разному. Стрелка одного из них, размерами поменьше, показывающего мощность психической энергии, достигла крайнего предела шкалы и застыла в полной неподвижности. Она прилипла к внутренней стенке прибора, словно стремясь слиться с нею. И опять, как неделю назад, у меня появилось ощущение, будто приборы ведут себя словно живые существа: стрелка этого ваттметра, отчаявшись бороться с возникшим на ее пути препятствием, замерла как бы в бессильном отчаянии.

Я стал наблюдать за поведением более крупного ваттметра, показывающего электрическую мощность, и у меня сложилось точно такое же впечатление — будто передо мной живое чудовище. Но этот прибор, как и в прошлый раз, буквально лихорадило, но только еще более яростно. Достигнув предельной отметки шкалы, его стрелка отскочила назад, словно чтобы взять разбег, после чего снова рванулась вперед и на всем ходу врезалась в металлическую обшивку прибора. Она проделывала это неоднократно, и с каждым разом все более ожесточенно. Я чувствовал, что долго перед таким натиском не сможет устоять ни один материал, сколь бы прочным он ни был. И предчувствия меня не обманули. После пяти или шести безуспешных попыток стрелки одолеть железную преграду ваттметр разлетелся на куски. Он взорвался со страшным грохотом, как бомба, разметая в ночи огромные искры наподобие гигантского фейерверка.

Равномерное чередование света и тени нарушилось — отныне все было озарено ярким сиянием, позволявшим до мельчайших деталей разглядеть происходившее в корпусах. Я увидел, как рядом с Аликс неожиданно возникла Марта — она тщетно пыталась увести ее от зарешеченного окна. Девочка, казалось, вросла в решетку и даже не шелохнулась; она не отрывала своего взора от Марка.

Эту картину я наблюдал всего лишь несколько секунд. Оторвавшись наконец от экранов, я обнаружил, что атмосфера внутри станции также накалилась. Все было окутано пеленой едкого дыма, сквозь которую еще можно было разглядеть стальной корпус преобразователя. От сильной температуры его обшивка приобрела красноватый оттенок, а шланги и трубки вдруг начали корчиться и извиваться, как клешни чудовищного омара, опущенного в гигантский котел с кипящей водой. И тут я услышал, как Трувер запричитал точно одержимый:
— Какая мощность! Какая энергия! Разве эдакую силищу теперь сдержишь? И кто мог подумать, что случится такое!

Профессор стоял, согнувшись над рычагом прибора, похожего на выключатель, очевидно, связанный с каким-то важным блоком установки. Он давил на рычаг обеими руками, но тот никак не поддавался.

— Помоги! — крикнул он мне.
Я не шелохнулся и остался стоять на месте как вкопанный — не от страха, мне уже не было страшно, а под парализующим действием странного, необъяснимого злорадства, охватившего меня в тот миг, когда я понял, что дьявольский, суливший небывалый успех эксперимент неминуемо должен обернуться катастрофой. Один из помощников Трувера, услышав его крик, бросился на выручку профессору и тоже попытался надавить на рычаг выключателя.

Но не успели его руки коснуться рычага, как случилось то, что я и предвидел. Поскольку профессор с помощником держались за железный предмет, на них внезапно со всех сторон посыпались снопы искр, и следом мощный электрический заряд прошел по их телам, и оба секунду-другую сверкали как бы изнутри. Вслед за тем к потолку взметнулись длинные языки пламени — оно разгоралось с молниеносной быстротой, пожирая все на своем пути. И тогда я увидел профессора Трувера в последний раз: он неподвижно лежал рядом с бездыханным телом своего помощника — их обоих убило током.

Другой помощник бросился наутек. Я последовал его примеру. Жар стал невыносимым. О том, чтобы извлечь тела Трувера и его напарника из этого пекла, не могло быть и речи. Впрочем, и сейчас я не испытывал к профессору ни малейшей жалости. Трагическая смерть создателя пыток была заслуженной карой, низвергнутой на его голову Провидением, чье обостренное чувство справедливости иной раз граничит с желанием потешиться над своей жертвой. Что же касается помощника Трувера, безропотного свидетеля многочисленных преступлений, совершенных у него на глазах, то он понес наказание как их соучастник.

Выйдя из станции, я увидел, что пожар перекинулся за ее пределы. На том месте, где совсем недавно стояла трансформаторная подстанция, дымились бесформенные руины. В тот самый миг, когда я выскочил наружу, раскалившиеся докрасна высоковольтные кабели вдруг побелели и рухнули наземь, превратившись в обрывки, извивающиеся, точно огненные змеи.

Таковы были первые последствия колоссальной энергетической перегрузки, ставшие, по моему твердому убеждению, результатом действия поистине феноменального дара Аликс и Марка; дав обещание своему премудрому мучителю сосредоточиться только на электричестве, они выполнили его с лихвой.

III

Я бросился к больничным корпусам, куда пожар, кажется, еще не успел добраться. По дороге я столкнулся с Мартой — доктор выглядела крайне взволнованной.
— Я как в воду глядела,— простонала она.— Они стали неуправляемы. И все из-за Аликс и Марка. Они как будто сговорились. Где же профессор? Почему он не может прекратить это бесчинство?

— Профессор больше ничего не сможет,— вырвалось у меня.
Я в двух словах поведал ей о пожаре на электроустановке и о смерти Трувера. Однако ж, несмотря на всегдашнее благоговение Марты перед профессором, его трагический конец, похоже, не очень огорчил ее. Сейчас доктором владел слепой страх, оказавшийся сильнее других чувств. Единственное, что, быть может, потрясло Марту не меньше, чем гибель профессора,— это пожар, уничтоживший электрическую установку. Заметив на моем лице недоумение, поскольку я так и не понял причину охватившего ее ужаса, Марта в отчаянии всплеснула руками и воскликнула:

— Неужели вы не догадываетесь, какая опасность нам угрожает? Мощность растет с каждой минутой — нетрудно предположить, что она уже давно перевалила за сто мегаватт, и мы даже не в состоянии предугадать, до каких пределов она может возрасти! Установка давала ей выход во внешнюю энергосеть. Электролинии тоже больше нет. Из-за отсутствия энергоотвода могут начаться непредсказуемые процессы. Энергозаряды будут выбрасываться в пустоту: больше им некуда деваться.

— Да разве же это трагедия? По-моему, как раз наоборот,— как ни в чем не бывало заметил я, так и не уловив смысла ее слов.

— Неужто вы и впрямь ничего не поняли? Великий Боже, да вы хоть представляете себе, в какой форме, в какой чудовищной форме может проявиться бесконтрольный выброс психической энергии и к каким последствиям приведет?

Не успел я сообразить, что к чему, как вдруг, словно в подтверждение ее страхов и тревог, странную тишину, доселе царившую в больничных корпусах, нарушил гул — слабый, приглушенный стук. Я прислушался, испугавшись, как бы он не перерос в грохот громовых раскатов: ведь неделю назад такое уже было. Но нет, все вроде обошлось: пока ничего страшного не произошло. Стук походил на отдаленный барабанный бой, какой можно услышать на военных парадах. Мы с Мартой стояли у входа в башню, на крыше которой находилась смотровая площадка. В первом этаже башни брезжил слабый свет. С испугу я совершенно не обратил внимания, что после пожара, уничтожившего электроустановку, освещение везде погасло. Однако, несмотря на это, тьма, окружавшая нас, не была кромешной. И вот теперь этот странный свет. Такое впечатление, будто он исходил от стен, от пола, от потолка и обдавал тусклым сиянием все вокруг; его неяркие блики отражались и на перепуганном, мертвенно-бледном лице доктора-психиатра.

— Что теперь будет? — запричитала она.— Что же делать, Венсен? Придумайте хоть что-нибудь, надо остановить этот кошмар, иначе мы оба погибнем!
Когда-то Марта говорила со мной совсем по-другому: рассказывая о полтергейсте и полтергейстерах, она взирала на меня свысока — как преподаватель на нерадивого студента. Теперь же, признавшись в своем полном бессилии, она уповала на то, что я, быть может, сумею найти выход из этой ужасной переделки. Похоже, она так до сих пор и не поняла истинной причины чрезмерного возбуждения ее маленьких пациентов и поэтому совершенно не представляла, как их усмирить. Но откуда мне-то знать, как это сделать! И все же рядом с ее растерянностью и беспомощностью я почувствовал себя много увереннее.

— Как остановить этот кошмар? — сказал я.— Кажется, я знаю, что надо делать.
— Так делайте же, чего вы мешкаете?! — взмолилась она.— Нельзя терять ни минуты.
— Ничего не бойтесь. Я уверен — выход есть. Только ради всего святого, дайте мне подумать — это просто необходимо.
Как ни удивительно, несмотря на все напасти нынешнего вечера, мысли у меня в голове забили ключом. И тут мне пришла в голову одна идея: я вдруг пока еще смутно понял, как остановить этот безумный хаос, грозивший уничтожить нас. Пока я размышлял, стараясь уловить контуры идеи, Марта смотрела на меня так, словно я был ее последней надеждой.

— У меня возникла неплохая мысль,— решился наконец я.— Но, прежде чем взяться за ее осуществление, давайте-ка сначала поглядим — может, полтергейстеры успокоятся сами по себе. Я и правда начинаю верить в неограниченные возможности Марка и Аликс... Пойдемте на смотровую площадку.

— Не хочу,— воспротивилась Марта — Это чистое безумие!
Я по-прежнему держался спокойно и твердо, и моя уверенность подействовала на нее. К тому же я сказал ей, что считаю ее сообщницей профессора и так же, как и он, она несет ответственность за случившуюся трагедию и просто обязана пережить ее до конца. Марта сдалась и покорно пошла за мной — совсем как ребенок.

О том, чтобы воспользоваться лифтом, не могло быть и речи: обесточенный, он стоял неподвижно на самом дне шахты. Я увлек Марту вверх по лестнице, ведущей на крышу башни. Пока мы поднимались, шум становился все громче, но был вполне выносим, хотя бы потому, что от него не дрожали стены.

Когда же мы, запыхавшись, поднялись на смотровую площадку, мне почудилось, будто шум понемногу стих. Взглянув на Марту, я понял, что столь неожиданный поворот поразил ее не меньше моего. Незримые барабаны словно грохотнули в последний раз — сейчас этот дробный стук у меня действительно ассоциировался с барабанным боем, который когда-то давно служил, к примеру, сигналом к началу военной атаки. Вскоре, после двух или трех одиночных ударов в обоих корпусах снова стало тихо. Теперь из них исходило странное, таинственное свечение, озарявшее бледным мерцанием территорию владений погибшего профессора Трувера. Но столь неожиданное безмолвие не только не успокоило Марту, но, напротив, даже встревожило.

— Что опять задумали эти бесенята? Наверное, решают, куда бы еще направить свою энергию, у них ее хоть отбавляй,— заговорила она уже как психиатр.
Тот же вопрос задал себе и я, но теперь у меня появилось предчувствие, что нам с Мартой действовать не придется.
— Глядите,— вдруг сказал я.— Они вовсе не бесенята, о, нет! И никакие не сумасшедшие! Аликс с Марком поняли, чем может обернуться этот безудержный разгул фантазии, и сами остановили его. Смотрите же, Марта. Неужели вы ничего не видите?

Она наконец открыла глаза — до этого ее веки, казалось, были намертво сомкнуты — и тут же воскликнула:
— Безумие! Да вы и сами сошли с ума!
Марта кинулась было бежать, но я силой удержал ее и заставил смотреть на сделанное полтергейстерами. Да, забыл сказать, когда мы поднялись на площадку, мальчики и девочки, просунув руки через решетки, словно тянулись друг к другу, и только Аликс с Марком стояли, как и прежде, неподвижно и безмолвно улыбались друг другу. Когда стих барабанный бой (а он определенно служил каким-то сигналом — в этом я был просто уверен), полтергейстеры, один за другим, зачарованные поведением двух основных героев, решили последовать их примеру. Все руки вдруг разом исчезли. И дети, опять-таки подражая Марку и Аликс, одновременно, как сговорившись, отпрянули от решеток к стенам палат.

Я тотчас сообразил, что это могло означать. Психическая энергия, энергия разума нашла себе новый выход, как бы подтверждая мои тайные надежды, лелеемые совсем недавно. Нет, это был не сон. И подтверждением тому был вскрик Марты. Нам обоим было хорошо видно, как прутья двойных решеток, установленных так, чтобы снаружи нельзя было разглядеть, что происходит внутри, сначала внезапно побурели, потом вдруг раскалились добела и начали медленно плавиться, превращаясь в капли жидкого металла, стекавшие во двор. То же самое произошло и с массивными железными рамами, к которым намертво были приварены прутья решеток. И теперь тысячи пар детских глаз могли смотреть друг на друга из корпусов Д и М, не встречая перед собой никаких препятствий.

Что же было потом? А потом свершилось чудо, непередаваемое словами, но я все же попытаюсь его описать, хотя закоренелые скептики, к числу которых когда-то принадлежал и я, мне просто не поверят, однако людей пытливых, привыкших объективно смотреть на явления, ошибочно называемые сверхъестественными, и кто, как и я теперь, верит в безграничные возможности человеческого разума, тех, думаю, рассказ мой ничуть не удивит.

Безграничные возможности человеческого разума! Иногда я думаю, что какой-то ангел-доброжелатель указал мне путь в эту психиатрическую больницу, дабы я своими собственными глазами увидел диво, не похожее ни на одно из известных чудес, что когда-то совершали полтергейстеры или некие таинственные духи.

Ни один человек из числа заслуживающих доверия людей, на чьи свидетельства я наткнулся в библиотеке: психологи, психиатры, биологи, физики, жандармы, полицейские — не стал бы оспаривать факт, что более или менее тяжелые вещи, от ножей до шкафов, не говоря уже о цветочных горшках и предметах кухонной утвари, могут самопроизвольно перемещаться в пространстве. У них на то имелись все основания, ибо они были свидетелями подобных явлений, и никто не смел упрекнуть их в нечестности, когда они утверждали, что видели «это» собственными глазами. Хотя их опыт сводился всего лишь к одному, вполне обычному примеру проявления полтергейста. Так неужели никто не поверит моим словам, если я скажу, что был свидетелем явления, в котором участвовала сразу тысяча незаурядных полтергейстеров, тщательно отобранных талантливым ученым, профессором Трувером, и спровоцированных к действию его бесчеловечным, так называемым научным методом, а также двумя юными сверстниками, обладавшими поистине невероятным даром?

А теперь послушайте мой чистосердечный рассказ о том, что я видел собственными глазами с высоты смотровой площадки; нет, это были не ножи и даже не тяжеленные шкафы, могущие свободно скользить по столу или по полу... а целые здания — корпус Д, отведенный для девочек, и корпус М, в котором прозорливый профессор Трувер поселил мальчиков. Два железобетонных монолита качнулись, сдвинулись с места и совершенно бесшумно поползли навстречу друг другу.

— Смотрите, хорошо смотрите, Марта,— твердил я как заведенный.— Ни вам, ни мне больше не видеть такого чуда.
Два огромных здания, высотой в двенадцать этажей и длиной сто тридцать метров, словно подталкиваемые волшебной силой, сближались, точно плывя по воздуху, а их обитатели, девочки и мальчики, протягивали друг другу руки.

Я не отрываясь наблюдал за детьми в течение нескольких минут, пока длилось это сближение. Но в основном взгляд мой был прикован к Аликс и Марку: на их лицах я прочел выражение отчаянной воли и полной, глубокой сосредоточенности, то самое выражение, которое я видел в глазах девочки, когда, сидя на электрическом стуле, она думала только об электричестве, однако на сей раз их несравненный дар был направлен совсем на другую, хоть и труднодостижимую, но исключительно благородную цель. На лицах обоих сияла торжествующая улыбка, хотя их зубы были стиснуты, а на лбу образовались глубокие складки, что говорило об их поистине сверхчеловеческих усилиях, дружно поддерживаемых остальными детьми,—следуя примеру Аликс и Марка, каждый из них вносил свою посильную лепту в общий поток энергии разума, направленной на осуществление одного общею желания.
И вот через каких-нибудь десять-пятнадцать минут оба здания с глухим стуком сблизились и тут же слились в .одно, как бы обдодоэда. единый корпус ДМ,— все это произошло прямо на моих изумленных глазах и в присутствии ничего не понимающей Марты, доктора-психиатра.

IV

Я был бесконечно горд тем, что Провидение сделало меня зрителем столь невероятного, фантастического действа, и радовался, что разыгравшаяся было ужасная трагедия получила благополучную развязку. Я догадался об этом по решительному и счастливому виду Аликс и Марка, но откуда мне было знать, что зрелище это будет похоже на чудесную, волшебную сказку! Я нисколько не жалел о том, что не поддался слепому порыву и не бросился освобождать детей из плена. Они сами освободили себя, и это было нечто потрясающее!

Итак, теперь мне оставалось только проверить, подтвердятся ли мои догадки и предположения. Поэтому я решил не покидать площадку, пока все не окончится, и заставил остаться и Марту. Впрочем, она не возражала, хотя никак не могла взять в толк, чего я еще жду. Но то, чего я ждал, казалось, должно было вот-вот случиться, и я нисколько не удивился, увидев, что мои надежды начинают сбываться.

— Глядите же, Марта,— вдруг воскликнул я.— Это еще не конец.
Теперь в обоих корпусах, поглотивших двор и слившихся воедино, мерцал мягкий свет, который мало-помалу становился все более слабым. И детей уже не было видно. Протянув руку вперед, я дрожащим от волнения пальцем указал Марте на ваттметр, определитель мощности психической энергии. В отличие от своего собрата, указателя электрической мощности, который разнесло вдребезги, этот остался целехонек и продолжал светиться, в то время как его стрелку по-прежнему заклинило на отметке сто мегаватт.

И вдруг эта стрелка поползла в обратном направлении. Я следил за ее ходом как зачарованный. Но сейчас она двигалась не плавно, а скачками, наподобие секундной, только с более продолжительными паузами. Расстояние от ста до пятидесяти мегаватт она преодолела за несколько минут — за это время свет почти погас и наступила темнота, вернее — сумерки.

И вот в образовавшемся полумраке случилось последнее из чудес, когда-либо происходивших в психиатрической больнице профессора Трувера. На сей раз оно выразилось в левитации, феномене не новом и довольно хорошо изученном, о котором писали многие: и ученые, и люди, далекие от науки,— те, кто более или менее глубоко проник в тайну так называемых сверхъестественных явлений.

От единого корпуса ДМ вдруг отделились два неясных силуэта, два хрупких детских тела и воспарили в воздухе, подобно ангелам. В последних проблесках света я узнал их: это были Аликс и Марк. Решив, наверно, что роли их сыграны, взявшись за руки, они вырвались наконец из ненавистной психушки. Я видел, как они перелетели через внешнюю ограду и исчезли из глаз, тихо-мирно приземлившись, как я думаю, где-нибудь подальше от этого зловещего места. Следом за тем стрелка ваттметра резко упала до нуля, и психиатрическая больница провалилась в ночь и тишину.

Доктор Марта по-прежнему стояла рядом, она уже немного успокоилась, но по ее потерянному виду я догадался, что она совершенно ничего не понимает в происходящем. Не знаю почему, но растерянность Марты огорчила меня даже больше, чем ее давешняя возбужденность. И я было собрался растолковать ей, что к чему,— мне очень хотелось, чтобы она хоть сейчас могла выслушать меня до конца. Но, поразмыслив немного, я отбросил эту затею. Марта осталась такой же, какой была — о психике детей она продолжала судить только по сведениям, почерпнутым из книг: ведь личного опыта у нее никогда не было. Для Марты весь вопрос заключался в «самопроизвольном выбросе энергетических зарядов», но это непонятное определение она тоже где-то вычитала, а потом зазубрила, так и не постигнув его истинный смысл.

В таком случае к чему было тратить впустую красноречие, хотя бы из самых чистых и возвышенных побуждений? И, отказавшись от роли случайного наставника, я просто решил ее утешить.
— Марта, дорогая Марта,— сказал я, не мудрствуя лукаво,— вам уже нечего бояться полтергейстеров. Они больше неопасны. Теперь они бессильны.

Перевел с французского И. Алчеев

Просмотров: 3102