Пьер Буль. Энергия отчаяния

01 ноября 1993 года, 00:00

Продолжение. Начало см. в № 10/93.

Часть третья 

Корпуса Д и М

I

Сейчас,— сказал профессор Трувер,— ты все увидишь как на ладони. В лифте мы поднялись на площадку, возвышающуюся над двориком, разделявшим корпуса. Площадка находилась чуть выше последних этажей, и оттуда действительно все было видно как на ладони.

— Вот, что я называю сердцем,— продолжал он, обводя взглядом два огромных здания.— Асердцем называется камера активной зоны реактора атомной станции. В моей же психоэнергетической станции здесь вырабатываются пучки энергетических зарядов, как их окрестили психиатры, — единственный мой источник энергии. Слева — корпус Д, там живут девочки, а справа — корпус М, он отведен для мальчиков. Это — два предсердия сердца.

— Поэт,— проговорил я,— проклятый поэт!
— Как видишь, корпуса разделяет двор. Тем не менее мы позаботились, чтобы обитатели могли видеть друг друга, общаться с помощью жестов и даже перекликаться. Порой, правда, они стонут и жалобно всхлипывают, как ты слыхал. Но энергопотери от этого небольшие.

Сказать по правде, меня до глубины души возмутила изощренная жестокость, с которой было продумано расположение зданий. Это в точности напоминало тюрьму с внутренним двором, шириной метров пятнадцать.

— Палаты девочек,— пояснил хозяин этих жутких владений, указывая на корпус Д,— выходят в коридор — видишь, вон, за решетками на окнах; пациенткам позволительно гулять там сколько душе угодно. Точно так же и у мальчиков.

То-то и оно, за решетками! Они казались довольно частыми — но сквозь них можно было более или менее ясно разглядеть головы, маячившие за такими же решетками в другом корпусе, и даже, просунув руку между прутьев, помахать ею. Трувер, следивший за моим взглядом, согласно кивнул.

— Да-да, это задумано специально. Здесь ничего не делалось просто так.
— Наверное,— предположил я, силясь подавить возмущение,— наверное, такое хитроумное расположение «способствует» успешной работе, усугубляя психические расстройства?
— Ты это верно подметил. Они не должны общаться между собой, или близко видеть друг друга, только издали — это помогает развивать воображение. В нашем деле важна любая мелочь. Все это — результат наших с Мартой кропотливых исследований.
— А на страдания детей, с без того повышенной возбудимостью, вам наплевать?

— Иной раз они действительно перевозбуждаются, но от этого отдача только увеличивается. Цель в том, чтобы сохранить у них состояние повышенной возбудимости как можно дольше. Многие ученые отмечали, что у обычных полтергейстеров их способности сохраняются недолго. Меня это не устраивало. У нас и так уходит уйма времени, чтобы направить их дар в нужное русло, а менять детей слишком часто мы не можем. К счастью, строгая система психической гигиены помогает сохранять способности в течение нескольких месяцев, а то и лет.

— Книги для библиотеки ты тоже подбирал с особой тщательностью,— сдержанно-сурово продолжал я.— А чтение опусов Сада и разглядывание кошмарных картинок к рассказам По, наверно, лучше всего помогают детям достичь нужного психического состояния?
Профессор, похоже, понял, что я осуждаю его методы.
— Да уясни ты себе наконец: разум — штука тонкая, особенная, тут нужен совершенно новый подход. Доктор Марта — крупный специалист, и я полностью ей доверяю. Она тщательно осматривает всех вновь прибывших детей и каждому назначает индивидуальный курс лечения. Она делает подборку книг и фильмов, так тебя взволновавших. Это не только огромный труд, но и вопрос профессиональной совести.

— Профессиональной совести, неужели?
— Конечно. На некоторых, скажем, описанные или изображенные на картинках жестокости просто не действуют или действуют отрицательно, и это мешает достижению цели. Весь вопрос в дозировке и в индивидуальных особенностях психики... И ты не думай, будто мы какие-то палачи! — с жаром продолжал Трувер.— Они получают превосходное лечение. За редким исключением, у всех прекрасное физическое здоровье.
— Физическое,— горько усмехнулся я.— А как насчет психического?
— У нас было только несколько попыток самоубийства, — заметил он равнодушным голосом.— Но мы их быстро пресекли.

От жестоких откровений профессора я долго не мог вымолвить ни слова.
— Твои глаза, наверно, уже привыкли к нашему освещению,— заметил он.— Что ты думаешь об этой игре света и тени?
Я был настолько потрясен объяснениями Трувера, что мне было совсем не до фокусов с освещением, которым он гордился. Оно и вправду менялось: полумрак, постепенно сгущавшийся в кромешную мглу, мало-помалу растворялся в потоках довольно яркого света невидимых прожекторов.
— Сейчас яркость максимальная,— произнес он.— Ты можешь разглядеть все до мельчайших подробностей.

Я внимательно огляделся. За решетками обоих корпусов я заметил зыбкие тени детей, пытавшихся просунуть руки сквозь прутья.
— Ты, наверно, уже привык к зрелищу шевелящихся рук?
— О, это еще пустяки! Сегодня они ведут себя тихо. И, кроме редких вздохов, ты ничего не услышишь. Наши подопечные уже спят. Правда, не все. Видишь тени в коридорах? И так каждую ночь. Даже у тех, кто спит, сознание обычно отключается не полностью.
— Как это — не полностью?
— А так. Чаще всего они спят неспокойно — им постоянно снятся кошмары, и мы даже иногда их провоцируем: то сирену включим, то еще что-нибудь эдакое... Потому что ночью, во сне, они иной раз вырабатывают энергии больше, чем днем. Правда, к подобным методам мы прибегаем, лишь когда падает полезная мощность. А сейчас все в норме... Но наблюдать за ними приходится круглые сутки.

Я уже его не слушал. Освещение медленно гасло, но было еще довольно светло, и на последнем этаже корпуса Д, в правом — по выражению Трувера — предсердии, я заметил одинокую тень, и это зрелище тронуло меня до глубины души. Тень просматривалась отчетливо, девочка так плотно прижалась к железной решетке, словно вросла в нее всем своим существом.
— Это Аликс,— взволнованно проговорил Трувер.— В ней вся моя надежда.

Вскоре свет погас совершенно, и тень растворилась в наступившем мраке. Следом послышался слабый гул множества вздохов, доносившихся, как мне показалось, из мальчишечьего корпуса; потом странный шум, точно эхо, прокатился по корпусу девочек. Но рук, только что протянутых в пустоту, видно не было — их поглотила тьма.
 
И тут прямо над двором, чуть повыше корпусов, я вдруг увидел огромный сверкающий циферблат, подсветка которого не совпадала с циклом освещения корпусов: по мере того как циферблат озарялся все более ярким светом, корпуса медленно погружались в ночь. Теперь он напоминал гигантскую луну, высветившую мрачные зарешеченные здания.
— Ваттметр,— объяснил Трувер.— Указатель мощности. Прибор закрепили на такой высоте, чтобы он был виден отовсюду. Он приковывал к себе взгляд, точно зеркальная ловушка для птиц, особенно когда сверкал. Я живо представил гипнотическое действие, оказываемое им на детей, разбуженных среди ночи его ярким сиянием. От подобных приборов, используемых на электростанциях, он отличался лишь периодически меняющейся подсветкой да непривычными размерами. Стрелка на ваттметре показывала мощность в девятнадцать мегаватт; время от времени она чуть вздрагивала, едва заметно отклоняясь от этой отметки то вправо, то влево.
— Приличная мощность,— пояснил научный советник ЭДФ.— Даже несмотря на легкий спад — из-за успокаивающего для Аликс. И к тому же довольно постоянная. КПД тоже. Как видишь, бодрствует ли сознание большинства или же им снятся кошмары — энергия вырабатывается и ночью.

— Значит, ты используешь эту фантастическую махину, чтобы сосредоточить их мысли на электрической энергии?
— Верно. Это один из способов. Но есть и другие. Наша задача — заставить их концентрировать свою энергию на электричестве. И об этом приходится напоминать ежечасно: некоторые порой забываются. Например, Аликс. Во время обеда она растрачивает свои феноменальные способности попусту: стучит в стены, нагревает их. Это приводит к потерям энергии, а значит, снижается и КПД. Ты заметил еще один прибор?

Он заставил меня повернуться. Чуть поодаль, прямо на против ваттметра, я увидел другой циферблат, размерами поменьше, он тоже вспыхивал одновременно с ваттметром. И тоже показывал мощность в мегаваттах.
— Этот указывает в мегаваттах мощность, преобразованную — по моей формуле — из психической энергии все наших подопечных. Сверяя их показания, я слежу за изменениями КПД. Сейчас они просто превосходные. Единственно, стрелка на одном из них отклонилась самую малость, даже незаметно. Так что потерь у нас почти не бывает.

Решив, наверное, что самое главное я уже увидел, Трувер дал понять, что экскурсия закончена и пора покинуть площадку. Но я попросил его ненадолго задержаться.

Мало-помалу оба ваттметра погасли, а в зарешеченных коридорах корпусов забрезжил свет. Этого-то я и ждал. За решетками вновь замаячили тени, и опять руки детей судорожно зашевелились в пустоте — некоторые были явно перевозбуждены и никак не могли заснуть. Я поднял глаза, туда, где стояла Аликс, и ждал, когда освещение станет наиболее ярким, чтобы лучше рассмотреть девочку. Она была единственной из тысячи, кого называли по имени. Быть может, именно поэтому она привлекала мое внимание.

На сей раз ее было видно гораздо лучше: девочка стояла все так же неподвижно, как бы слившись с решеткой. Я увидел бледное лицо, широко раскрытые глаза, напряженно, точно от нестерпимой боли, и вместе с тем решительно сжатые губы. Аликс не шевелила руками, как другие. Она сжимала в кулачках железные прутья, словно силясь их раздвинуть.

А бесконечный световой цикл шел своим чередом. Вскоре в корпусах опять стало темно. И снова тень Аликс растворилась в ночи, тогда как гигантский ваттметр засиял, подобно чудовищному глазу циклопа.

— Я вижу, тебя больше всего интересует Аликс, — заметил Трувер, проследивший за моим взглядом.— Ты прав. Она не похожа на остальных полтергейстеров. Она совсем другая. Поэтому я не жалею сил и даже прощаю ей маленькие шалости. Но, клянусь, скоро она станет у меня шелковой. Я укрощу ее норов. Укрощу! — повторил он, привычно потирая руки, отчего у меня защемило сердце.

Мы покинули площадку, и я последовал за профессором в помещение персонала, где нас уже ожидала Марта. Трувер выдал мне пижаму. Меня проводили в отдельную комнату, оставив наедине со своими мыслями.

Я с облегчением обнаружил, что стены в комнате звуконепроницаемые. Улегся в постель, но сон никак не шел ко мне. В конце концов я все же уснул, медленно погружаясь в мир ужасов и кошмаров.

Временами мне виделось, как вспыхивали глаза маленькой Аликс и дико округлялись до размеров огромного ваттметра, превращаясь затем в два гигантских циферблата. Потом, затаившись в углу, я следил за тремя руководителями ЭДФ, собравшимися на тайное заседание. Они сидели молча, и все трое потирали руки, как это любил делать Трувер.

А чуть позже меня стало засасывать в бездну математических расчетов некой пси-мощности с коэффициентом соответствия, который я вывожу греческими буквами. И тут я вступаю в горячий спор с профессором Трувером, доказывая, что причина больших потерь энергии в этих стонах, вздохах, вскриках и судорожных движениях рук. А профессор отвечает, что все это, мол, пустяки и приводит лишь к незначительному снижению КПД.

II

Утром мы завтракали с профессором вдвоем. Я еще раз убедился: все, что мне довелось увидеть вчера, происходило не во сне, а наяву. Психическая станция действительно существовала. Профессор попросил меня остаться на несколько дней. И я согласился.

Устранив мнимую неполадку в двигателе, я вернулся в деревню. Расплатившись по счету, отнес вещи в машину. Хозяину мое поведение показалось странным, и его мнение на мой счет резко изменилось к худшему. Я живо представил, как крестьяне, собравшись вечером в кабачке, примутся перемывать мне кости.

Подъехав к неприветливой ограде, я увидел у решетчатых ворот маленький красный автобус. Из него вышли мальчики, человек десять. Они построились в затылок друг другу, как школьники, и Трувер с доктором Мартой принялись их внимательно осматривать.

— Новая партия,— сказал мне профессор.— Теперь у нас полный комплект.
Я тоже изучающе оглядел ребятишек. Все они показались мне довольно маленькими. Самому старшему, на мой взгляд, было не больше четырнадцати лет.
— Значит, теперь ты забираешь их прямо из колыбели, — проговорил я почти шепотом — Смотри, вон тому, похоже, еще нет и двенадцати.
— Да, мы отбираем самых юных — конечно, при условии, если они уже достаточно развиты и имеют ярко выраженные способности к полтергейсту. Мы сможем их держать довольно долго.

Двое или трое ребятишек немного нервничали: они были еще слишком малы, а их оторвали от родителей и забросили в совершенно неведомый мир. Все они выглядели вполне нормальными, и я тщетно пытался разглядеть в них признаки невероятных способностей.

— Прекрасная партия,— подтвердил Трувер — Но один просто чудо, под стать Аликс. Я давно за ним наблюдаю. У меня на него целое досье.
— Досье?! — Я никак не мог привыкнуть к словечкам профессора.
— Ну, пожалуйста, биография, с полным перечислением его фокусов, а они впечатляют,— вдруг таинственно заговорил профессор.— Я обратил на него внимание, когда он был еще совсем дитя. В нем вся моя надежда. Но об этом пока рано говорить. Главное — то, что у нас теперь есть два чуда: он и Аликс. Когда он войдет в норму, я дам такую мощность!
— Покажи его,— тихонько попросил я.
Это был мальчуган лет тринадцати. Мне показалось, что в отличие от остальных он держится довольно смело.
— Ну, Марк,— обратился к нему Трувер,— ты доволен, что попал к нам? Мы постараемся, чтобы тебе не было скучно. Так что ничего не бойся.

— А я и не боюсь,— гордо возразил Марк.— Я хочу повидать Аликс. Мне сказали — она тоже тут.
— Повидаешь, когда немного пообвыкнешь, но только издали. Это все, что я пока могу тебе обещать. Согласно общим правилам мальчики у нас живут отдельно от девочек.
— Каким правилам?
Профессор нахмурился и уже более строго сказал:
— То есть законам. Ты пока еще мал, чтобы в это вникать.
— А почему вы все время говорите «пока»? Что это означает? Когда мне можно увидеться с ней и поговорить?
— А вот этого я тебе сказать не могу,— уклончиво ответил профессор.— Поживем — увидим. Если, разумеется, ты будешь беспрекословно следовать нашему распорядку.

Когда Трувер отвернулся, Марк пробубнил что-то вроде «я не люблю, когда мне тыкают». Он было собрался еще о чем-то спросить профессора, но Марта с помощником повели ребят за ограду и направились к зданию, стоявшему чуть поодаль. По поведению Марка я, к своему удовлетворению, понял, что этот мальчик еще покажет здешнему хозяину.
— Выходит, он знаком с Аликс? — удивился я.
— Знаком. Аликс — сирота, ее взяли к себе муж с женой из той же деревни, где жил Марк. Правда, она пробыла у них недолго — через несколько месяцев у нее начали проявляться способности к полтергейсту, и мы забрали девочку сюда, договорившись с приемными родителями. Какое-то время Аликс и Марк вместе играли. И, наверно, успели подружиться. Но Марк — это совсем другое. Способности к полтергейсту проявились у него лишь недавно. Они оба очень одаренные.
— Он отправится в корпус М прямо сегодня?
— Марк, как и остальные новички, сначала пройдет тщательное обследование у доктора Марты. Потом их отведут в изолятор.
— Изолятор?
Профессор, похоже, на мгновение смутился:
— Нужна предварительная обработка. На это обычно уходит два-три дня. А уж после мы включим их в цепь. Ближе к вечеру, если пожелаешь, мы сходим и осмотрим корпуса Д и М, ведь ты видел их только снаружи.

Я с готовностью согласился. Я был не прочь побыть один — привести в порядок разрозненные мысли и впечатления прошедшей ночи — до сих пор у меня на это просто не было времени. Я вернулся в отведенную мне комнату и принялся раскладывать свои нехитрые пожитки. Потом сел за стол и кратко записал все, что мне довелось увидеть и услышать. Я попробовал обобщить свои впечатления, но они казались мне настолько невероятными, что я решил излагать одни только факты, сухие и объективные.

— Если хочешь, можем начать с корпуса для девочек, — предложил Трувер.
Мы опять завтракали вдвоем. Марта была занята пополнением и попросила принести ей какой-нибудь сандвич в лабораторию. После обеда мы вышли с профессором во двор, виденный прошлой ночью с высоты смотровой площадки. Нам пришлось миновать несколько решетчатых дверей, и каждую из них профессор тщательно запирал за собой на ключ.

— А твои подопечные и вправду живут как в тюрьме, — укоризненно обронил я.
— Мы даем им погулять несколько часов в неделю в парке,— уклончиво ответил он.— Делаем все возможное. Разбиваем по группам — ведь они не должны общаться друг с другом.
— Только в парке?
— Разнообразие им только во вред. Сначала я отпускал их под присмотром в деревню. Но пошли сбои. Пришлось запретить.
— Тем не менее Марта нарушает твое правило о разделении полов. Она же часто общается с мальчиками?
— Марта? Доктор Марта! Неужели ты действительно думаешь, что доктор Марта может травмировать психику детей?

Возразить мне было нечем. Меж тем мы подошли к корпусу Д и остановились перед дверью. Массивная, обитая железом, она больше напоминала дверь в подвал с несгораемыми сейфами в каком-нибудь банке.

— Ты что, ждешь нападения Кинг-Конга или шайки вооруженных до зубов гангстеров?
— Предосторожность — штука, далеко не лишняя, — загадочно ответил профессор.
— Но это же смешно! Да будь эта дверь раз в десять тоньше, твоим девчонкам нипочем не сдвинуть ее с места, даже если они навалятся на нее все разом!
— Конечно, физически это им не удастся. А как насчет психических усилий? Не забывай, каждая из них полтергейстер и при желании может разрушить что угодно — например, расплавить металлический брусок в несколько сантиметров толщиной.

Пришлось оставить этот разговор. Прежде чем войти внутрь, профессор с математической точностью описал мне корпус.
— Здесь двенадцать этажей. В каждом по сорок две палаты, всего — пятьсот четыре. Каждая палата выходит в коридор с видом на двор и противоположный корпус. Такое расположение самое рациональное. Палаты не очень большие, чуть меньше трех метров в ширину,— но, как видишь, здесь довольно просторно. Расширяться мы пока не думаем — не хватает обслуги, смотрителей, есть и другие причины. Да и в слишком большом здании пришлось бы полностью менять внутреннее расположение — я просчитал.
— Итак, мы находимся в правом предсердии сердца, отделенном от левого двором; в левом живут мальчики — видишь, они ходят за решеткой.
— За двойной решеткой.
— Совершенно верно. Но заметь — девочки могут общаться между собой свободно, и не только на своем этаже.
Мы прошли коридором и по лестнице поднялись на второй этаж. Обстановка на всех этажах одинакова: перед каждой палатой — узкая веранда с креслами, доходящая до середины коридора. Профессор гордился таким расположением и считал его на редкость удобным.

— Как видишь, днем они могут дышать свежим воздухом сколько угодно, а если захотят, то и ночью.
Свежим воздухом? Да, двор действительно был открытым, но, стиснутый двенадцатиэтажными громадинами, он казался совсем крохотным, так что воздух, особенно для обитателей нижних этажей, никак нельзя было назвать свежим. Хотя искусственное освещение поддерживалось круглосуточно, днем оно было не столь жутким, как ночью, тем более что на верхних этажах оно как бы растворялось в свете дня. Трувер, заметив тоску на моем лице, попытался оправдать такое расположение:
— Лучшие палаты, конечно, находятся наверху. Поэтому мы установили смены. И каждую неделю девочки с нижних этажей переселяются на верхние, а жившие наверху перемещаются вниз. Права у всех одинаковы. И так всегда. — И, немного помолчав, он прибавил: — За исключением особо серьезных случаев.
— Что значит — серьезных?
— Да все тех же сбоев. Они результат неблагоприятного воздействия извне.

— И тогда,— воскликнул я,— их, наверно, неделями держат на первом этаже, где темно, как в погребе! А может, тут и карцер есть — для самых непокорных?
— Напрасно кипятишься,— усмехнулся профессор. — Провинившиеся остаются на несколько недель на первом этаже, и только. Но чтоб карцер или там «каменный мешок»! Тут уж, брат, ты хватил через край. А самых упрямых мы просто переводим в отдельное помещение, где первое время содержатся новички.

— В изолятор?
— А у тебя неплохая память.
— Ты мне покажешь его?
Профессор смутился и даже как будто расстроился.
— Во всяком случае, не сегодня. Тебе еще много чего предстоит увидеть. Сначала попривыкни, а там поглядим.
— Но, может, девочкам не нравятся эти еженедельные переезды с этажа на этаж?
— Желания пациентов в расчет не принимаются,— резко возразил профессор.— Во всяком случае, серьезных неудобств им это не причиняет. Обстановка и палаты на всех этажах почти одинаковы.
Мы бегло осмотрели две-три палаты, их обитательницы сидели в креслах на веранде и, по выражению профессора, дышали свежим воздухом. Ни у одной из девочек я не обнаружил ни малейшего признака беспокойства. Не видно было и рук, протиснутых сквозь решетку.

— Обычная картина в первые часы после полудня, — вздохнул Трувер — Тут уже ничего не поделаешь. Мощность, конечно, падает. Правда, ненамного. Потом мы восполняем потери.

Это зрелище, похоже, причиняло профессору даже физическую боль, как начальнику электростанции, когда стрелка ваттметра деление за делением ползет вниз. Его беспокойный взгляд был прикован к огромному циферблату, показывающему, что по сравнению с ночью мощность чуть ослабла. Следом послышался стук в стену, через равные промежутки времени, что еще больше усугубило страдания Трувера.
— Потери, опять потери... полезная мощность...
Я проследил за его взглядом, то и дело перескакивавшим с одного ваттметра на другой.
— Предстоит еще поработать,— вздохнул профессор. — Многое придется доделать. Сначала главной трудностью было определить, кто из пациентов повинен в сбоях, один или несколько. Пришлось даже придумать специальную детекторную систему на основе электронных схем!
Между тем стук мало-помалу прекратился. Стрелка индикатора полезной энергии медленно стала на прежнее место. Лицо моего Цицерона тут же просветлело, и мы двинулись дальше.

III

Девочка, сидевшая в кресле на веранде, завидев нас, спешно вскочила.
— Лиза, ты позволишь заглянуть к тебе в палату? Профессор произнес это с нарочитой вежливостью, однако по испуганному, затравленному взгляду Лизы я почувствовал, что искренности в его словах не было ни на грош. Даже при желании девочка просто не могла воспротивиться требованию директора.

— Конечно, господин директор.
Она отвела взгляд в сторону, словно боясь встретиться с глазами профессора, и посмотрела на меня. В глазах Лизы мелькнуло удивление и тревога. Потом они сверкнули, точно молния,— девочка, несмотря на любопытство, сильно смутилась, отчего и у меня на лице выступила краска. Заметив ее смущение, Трувер резким движением втолкнул меня в палату и закрыл дверь.

— Контакты с посторонними, особенно с мужчинами, им только во вред. Осмотри-ка лучше палату: наши пациентки не такие уж несчастные.
Палата являла собой нечто среднее между скромным гостиничным номером и монашеской кельей. Из мебели более или менее удобной была только широкая двуспальная кровать, занимавшая почти полкомнаты, едва оставляя место для ночного столика, стула и простого шкафа.

Нехитрая мебель, выкрашенная в серые тона, такого же цвета стены. На стенах — ничего, что скрашивало бы убогость обстановки, за исключением разве двух-трех гравюр, выполненных в игриво-непристойной манере, да распятие в изголовье кровати, резко выделяющееся на общем уныло-неприглядном фоне.

— Я понял, зачем здесь похабщина,— сказал я.— Это один из твоих пресловутых методов. Но при чем тут распятие?
— А при том, что на некоторых пациенток, в частности, на Лизу, распятие действует весьма благотворно. Но не на всех. Поэтому оно есть не в каждой палате. При переселении на другой этаж пациентки забирают его с собой.

В каждом углу палаты были закреплены светящиеся ваттметры, наподобие тех, что висели во дворе, только размером не больше будильника и расположенные таким образом, что в поле зрения всегда попадал хотя бы один из них, где бы ни находилась пациентка. Они показывали мощность, вырабатываемую каждой пациенткой в отдельности, объяснил Трувер.

— Кроме того, это одна из составных частей моей системы, чтобы они всегда сосредоточивались только на электричестве.
Об этом я тоже догадался. Освещение в палате было очень слабым — казалось, свет исходит только от мерцающих в углах приборов. В дальнем конце палаты — единственное узкое окошечко, выходившее, должно быть, в сад; оно было расположено слишком высоко — чтобы выглянуть наружу, девочке, наверно, приходилось приставлять стул и вставать на цыпочки. Окно, естественно, было забрано решеткой.

Трувер обратил мое внимание на занятный ночник в изголовье кровати. Включив его, я не удивился, что из него струится тускло-сиреневое, почти сумрачное мерцание — лампочка была покрыта тонким слоем синей краски. А в одной из стен зияло отверстие наподобие глазка, откуда, точно из крохотного прожектора, исходил тонкий, достаточно яркий луч света, выхватывающий из полумрака самую непристойную из гравюр, на ней была изображена сцена совокупления нимф и фавнов. Я подошел к кровати и, прислонив голову к подушке, обнаружил, что отсюда взгляд девочки должны приковывать прежде всего две вещи — непристойная картинка и расположенный рядом ваттметр, элемент пресловутой системы профессора Трувера.

— А ваша система и впрямь отработана на славу.
— Вот видишь! И лампа может гореть всю ночь — право выбора остается за ними — либо размышлять, либо спать, либо читать.

Профессор, не переставая, расхваливал преимущества такой обстановки. Еще он сказал, что любая пациентка, если пожелает, может послушать музыку, нажав на кнопку. Как и следовало ожидать, музыка также была тщательно продумана: она представляла собой какофонию, сплетенную из сладострастных напевчиков и мотивов, вызывающих тревогу, страх и даже ужас.

Мы вышли из палаты и отправились дальше — Лиза, провожала нас долгим пристальным взглядом.
— Как видишь, наши подопечные ни в чем не нуждаются,— самодовольно сказал Трувер.
— Ни в чем или почти ни в чем,— проговорил я. Тут он спохватился и, опередив меня, поправился:
— Я хочу сказать — из того, что не нарушает принятого здесь распорядка и не мешает нашей работе.
Продолжая осмотр, мы поднимались с этажа на этаж, однако наше восхождение почему-то больше напоминало мне сошествие в Ад, описанное Данте.

Ничего нового я не увидел — изощренные методы, с помощью коих детей принуждали вырабатывать так называемый пучок энергетических зарядов, везде были одни и те же. Трувер позволил мне переброситься лишь несколькими словами с пациентками,— этого было недостаточно, чтобы понять, как они относятся к такому бесчеловечному обхождению. Среди них были и инвалиды: я видел одну слепую девочку, двух или трех глухонемых и еще одну, страдавшую слуховыми галлюцинациями. Однако их было совсем немного. Большинство же выглядели вполне нормальными и здоровыми детьми.
— Среди таких несчастных,— заметил Трувер,— иной раз попадаются настоящие самородки, правда, это случается довольно редко. Поэтому к мнению так называемых экспертов-псевдоромантиков, утверждающих, будто калеки — прирожденные полтергейстеры, мы относимся весьма скептически. Так что, как видишь, большая часть наших пациенток на здоровье не жалуется.

Это было похоже на правду, однако у девочек под глазами синели круги — следы долгих бессонниц, а зрачки были ненормально расширены, как у наркоманов, живущих в мире болезненных грез.

Наконец мы добрались до последнего этажа.
— А вот и знаменитая Аликс,— объявил профессор.
Он произнес это с гордостью музейного смотрителя, приготовившегося выставить на обозрение главную жемчужину коллекции.
— Аликс, говорят, ты вчера плохо себя вела, стены в твоей палате опять нагрелись. Почему ты думаешь о постороннем?
— Я думаю о чем хочу,— недовольно отозвалась Аликс. — Иногда мне бывает трудно сдержаться.

Она не сказала «господин директор», как все остальные девочки. Но профессор нисколько не обиделся и даже улыбнулся.
— Но ведь так нельзя, дорогая моя. Если ты хочешь, чтоб мы оставались друзьями, будь любезна вести себя как полагается.

Когда мы вошли в палату, Аликс лежала на кровати. При виде нас она встала, повернулась к нам спиной и в точности, как вчера ночью, замерла у коридорной решетки. Она действительно была хрупкая и еще совсем маленькая — как Марк. Однако, несмотря на это, чувствовалось, что, как и у Марка, у нее довольно сильный характер — его не сломили даже кошмарные условия. От слащаво-дружеского тона Трувера миловидное личико ее исказилось в презрительном негодовании. Губы девочки беззвучно зашевелились, и мне показалось, что я прочел по ним слова, произнесенные утром Марком: «Я не люблю, когда мне тыкают». И это меня снова обрадовало.

Когда Аликс вышла, я окинул взглядом палату и обнаружил, что здесь нет ни одной книги.
— Аликс не любит читать,— объяснил профессор.— Она и музыку не слушает. Даже ни разу не была в кинозале. И мы ее не неволим — ей это ни к чему. Она просто думает. Понимаешь — думает! И вырабатывает столько энергии, что диву даешься, причем без всяких искусственных стимуляторов! Когда мысли ее работают в нужном направлении, она выдает такое!.. Да она одна стоит доброго десятка полтергейстеров. И это при том, что я еще не успел узнать весь диапазон ее возможностей.

Мы вышли в коридор — Аликс стояла все в той же позе, надменно повернувшись к нам спиной. Трувер похлопал девочку по плечу, мне показалось, что оно пренебрежительно передернулось, однако Аликс мгновенно подавила охватившее ее раздражение.
— Повторяю, дружище, такой экземпляр надо еще поискать. Ведь ты у нас талант, да еще какой, правда, Аликс?

Профессор сказал это с видом барышника, расхваливающего товар. В ответ Аликс только пожала плечами.
— Скажу тебе по секрету, Аликс, сегодня утром к нам приехал твой друг, самый, пожалуй, лучший друг.
На этот раз Аликс повернула голову и посмотрела прямо на нас. И я смог заглянуть в бездонную глубину ее глаз.
— Знаю,— сухо ответила она.— Марк здесь. Он приехал утром на красном автобусе, а с ним еще десять мальчишек. Я видала.

Я поразился ее безукоризненно точному ответу. Хотя она никак не могла выйти из корпуса, откуда больничные ворота не разглядеть. Не могла она при всем своем желании видеть и дорожку, ведущую к корпусам, даже если бы ей удалось высунуться в узкое оконце палаты.
— Ей разрешают гулять в парке?
— Во время заезда мальчиков это совершенно исключено,— пробормотал Трувер, отводя меня в сторонку.— Но она говорит правду. Кроме способностей к полтергейсту, у Аликс, бесспорно, есть дар ясновидения. Такое встречается, хотя и довольно редко.
— Я видала его,— повторила Аликс— Когда мне можно с ним поговорить?
 
— Об этом пока не может быть и речи...
— Вы все время так говорите — «пока»,— перебила его Аликс.
И снова ее слова поразили меня. То же самое по приезде сказал Марк. Но Трувер как ни в чем не бывало продолжил:
— Если вы будете умницами, я позабочусь, чтоб вас поселили друг против друга. И вы сможете не только видеться, но и общаться между собой знаками.

Девочка вновь передернула плечами, не сказав, однако, ничего в ответ, и просто отвернулась. Труверу пришлось оставить ее в покое, и он повел меня назад, к выходу.

Не обмолвившись больше ни словом об Аликс, профессор радушно пригласил меня в корпус для мальчиков, как две капли воды похожий на девичий: те же палаты, те же гравюры и книги, вызывавшие отвращение и чувство горькой тоски. Уже успев насмотреться этого вдосталь, я все время молчал и думал об Аликс и о Марке. Когда мы вышли в парк, я спросил профессора:
— Ты сказал — Аликс с Марком давно знакомы. И подружились они еще в детстве, задолго до того, как их сюда упекли...
— Поместили,— поправил меня Трувер.
— Пусть так. А раньше были подобные случаи?
— Никогда. Все дети из разных концов Франции, есть даже иностранцы: ведь я создал отборочные пункты и за границей, поскольку необычные случаи полтергейста время от времени отмечаются и в других странах, и мои подопечные не могли знать друг друга. А случай с Марком и Аликс просто уникальный.

И он, по своей неизменной привычке, потер руки, отчего мне едва не сделалось дурно.
— И возможность использовать столь необычное сочетание этих двух характеров интересует меня больше, чем работа с каждым в отдельности. По моим расчетам...
— Ты, конечно, и из этого случая умудрился вывести формулу?
— Конечно. Так, по моим расчетам, это не только не повредит, а, напротив, значительно повысит эффективность. Правда, тут наши мнения с доктором Мартой расходятся. Она сомневается — как бы это не обернулось нежелательными последствиями. Поживем — увидим, кто из нас прав. Когда все взвешено, просчитано и обдумано, остается только ждать результатов опыта.

IV

Я гостил у Трувера уже четыре дня, но поговорить с пациентами психушки смог лишь в присутствии профессора и доктора Марты; разговор всегда был коротким, и получить представление о состоянии их психики мне так и не удалось. Остальное же время я делал наброски для будущей статьи, только совсем не такой, как хотелось бы профессору.

Беседы с Трувером стали меня утомлять — его самовосхваление не знало пределов. И я решил, что впредь буду говорить только с Мартой. Хоть она и восхищалась профессором, тем не менее не всегда была согласна с его методами. Я даже предполагал, что в глубине сердца она все-таки жалеет несчастных ребятишек.
— Марта,— обратился я к ней,— разве вы не чувствуете, как страдают эти несчастные? Неужели вам их не жалко? Опомнитесь! Вас-то в детстве, наверно, так не мучили?

Взглянув на меня округлившимися глазами, она с искренним удивлением ответила:
— Меня — никогда!

Дальнейшие упреки и уговоры оказались бессмысленными. И я вдруг понял: наверняка ей знакомо чувство сострадания, но дети ее не интересуют, а значит, она не может понять их страданий. И сколько еще на свете таких психиатров!


О сотрудниках этого психопромышленного комплекса я ничего толком так и не узнал. Здешний персонал подразделялся на две категории. Одни занимались пациентами. Их здесь называли санитарами и санитарками. Но, по сути, они оказались самыми обыкновенными тюремными надзирателями, следя лишь за неукоснительным соблюдением распорядка, а то, что творилось в этой странной больнице, их совершенно не заботило.

Другая категория состояла из электротехников. Их было человек двенадцать — они работали посменно, на пульте управления станции. Тайна преобразования психической энергии в электрическую их не интересовала, они занимались только техническим процессом, чтобы энергия непрерывно поступала в сеть ЭДФ.

Трувер обстоятельно показал мне электрический узел установки. Он состоял из пункта управления, заставленного всевозможными щитами и пультами, как на обычной электростанции, трансформаторной подстанции по соседству с внешней оградой и отходящими линиями. Ничего примечательного там не было. А вот в главный блок, где находился загадочный преобразователь Трувера, мне позволили заглянуть лишь мельком. Это была запретная зона. Туда не разрешалось входить даже электрикам — разве что отказывал какой-нибудь прибор, и тогда электриков сопровождал профессор. Трувер показал мне этот узел, будучи уверен, что я ничего не пойму, и он оказался прав.

Главный блок был отделен от пункта управления раздвижной перегородкой, которую профессор, покидая блок, тщательно запирал. Мы пробыли там недолго: Трувер молча указал мне на преобразователь и замер подле него, как священник подле алтаря. Преобразователь стоял посреди зала под металлическим кожухом, из которого в разные стороны торчали всевозможные трубки и разноцветные электрокабели, отчего установка больше смахивала на гигантского спрута. Изнутри доносилось легкое гудение. Установки поменьше, вдоль стен, очевидно, обеспечивали жизнь этого чудовища: небольшие генераторы, конденсаторы и стеклянные баки с желтоватой пузырящейся жидкостью. У входа я заметил контрольный щит и пульт — это было рабочее место Трувера, когда требовалось его присутствие.

Дверь в дальнем конце вела в кабинет профессора, одновременно служивший ему лабораторией, туда можно было проникнуть и снаружи. Именно там он однажды принимал старика браконьера, и я понял, почему тот назвал его кабинет берлогой колдуна. Его описание в точности совпадало с тем, что открылось моему взору. Часть кабинета, заставленная ретортами, стеклянными кубами, трубками, пробирками, дистилляторами, действительно напоминала логово средневекового алхимика. В другой половине, собственно кабинете, стоял стол, заваленный книгами и разноцветными папками; стены были завешаны графиками, схемами и диаграммами. Огромная черная доска, занимавшая целиком всю стену, была испещрена бесконечной чередой уравнений, формул, знаков, заимствованных из разных мертвых языков, и математических символов.

Дня через четыре я решил, что все самое интересное — по крайней мере, с точки зрения Трувера — уже посмотрел и мне остается только попрощаться с профессором. Я хотел в тишине и спокойствии просмотреть мои заметки и обдумать план будущей статьи. Однако скоро, должен признаться, к своему стыду, переполнявшие меня гнев и возмущение мало-помалу уступили место странному чувству безропотной жалости. Да, я был настроен написать обо всем без утайки, но при этом то и дело ловил себя на мысли, что сейчас уже больше думаю не о судьбе несчастных детей, а о том впечатлении, какое произведет моя статья.

В таком умонастроении застал меня профессор Трувер.
— Уехать — прямо сейчас! — изумился он.— Да ты что! Погоди хоть несколько дней, а лучше недельку. Скоро новые испытания! Я надеюсь получить такие результаты, каких отродясь не было.
— Какие еще испытания? — насторожился я.
— Марк уже в норме. Завтра включаю его в цепь.

Включение мальчика в цепь, как выразился профессор Трувер, не привнесло особых изменений в привычный распорядок дня психушки. И только вечером случилось то, чего профессор никак не ожидал.

Я прогуливался по парку и думал о том успехе, какой ожидает мою будущую статью, мысленно уже раздутую мною до невообразимых размеров, как вдруг из обоих корпусов донесся оглушительный стук. Я слышал его не в первый раз, однако мне показалось, что теперь, когда Марка включили в цепь, сила и частота ударов заметно увеличились.

Днем мне не удалось поговорить с Трувером: профессор с утра заперся в блоке преобразователя и почти не выходил оттуда, а если выходил, то тут же бежал на смотровую площадку или в палаты к пациентам. Марта была занята не меньше его, но, улучив минуту, я все же спросил ее, что случилось. Она ответила, что эксперимент проходит не так, как было запланировано, но со временем, мол, все образуется.

По правде, на сей раз дело обстояло весьма серьезно. Удары раздавались непрерывно, а их сила все возрастала. Я заметил, что слабое освещение парка, включенное совсем недавно, резко изменилось. Свет то гас вовсе, то вдруг ярко вспыхивал, обдавая ослепительным блеском чахлые кустарники, напоминавшие в эти мгновения охваченные пламенем непроходимые заросли.

Я кинулся к лифту на смотровую площадку, надеясь оттуда все получше разглядеть, и тут же поплатился за свою неосторожность. Лифт, казалось, в буквальном смысле слова взбесился. Он взвился точно смерч — от ускорения у меня подогнулись колени, и я едва не распластался на полу, потом он так же резко затормозил, и я чуть было не угодил головой в потолок кабины. Это повторилось несколько раз. И мне в ужасе стало мерещиться, будто лифт — некое живое существо, охваченное приступом ярости, выражавшейся в беспорядочных рывках то вверх, то вниз.

Тем не менее он кое-как довез меня до смотровой площадки, взбрыкнув в последний раз, словно выпустил остатки злости. Я опрометью выскочил на площадку. И первое, что услыхал,— это страшный, оглушительный грохот. Впечатление, будто оба корпуса сотрясали изнутри непрерывные раскаты грома.

Я заткнул уши. И тут заметил, что и с освещением творится что-то неладное. Вместо плавного светового цикла, когда полумрак сменялся ярким свечением, позволявшим различать очертания обоих корпусов, я увидел резкие, точно молнии, частые вспышки, едва не ослепившие меня и следовавшие сразу же за громовыми раскатами.

Шкала гигантского ваттметра, показывающего полезную энергию, тоже вела себя черт знает как. Она вдруг загоралась слепящим огнем, приходилось даже закрывать глаза, и каждый миг я ожидал, что ваттметр вот-вот взорвется. Потом шкала так же внезапно гасла, а через мгновение-другое разгоралась снова. Стрелка прибора скакала как бешеная возле отметки двадцать мегаватт, иногда падая до десятки, но чаще всего она рвалась к цифре тридцать, допустимому пределу шкалы. И прежде чем отскочить назад, яростно билась о железный корпус ваттметра. И вновь у меня возникло ощущение, будто передо мной живое существо — неистово мятущееся огненное чудовище.

Я посмотрел на другой ваттметр, показывающий психическую мощность. И он то гас, то загорался, однако стрелка его застыла на одном месте, словно ее пригвоздили к высшей отметке тридцать мегаватт. Хотя я и чувствовал себя растерянным, но сообразил: случился серьезный сбой, значительное отклонение в поведении полтергейстеров — элементарно, дорогой Уотсон.

От ослепительного сверкания приборов у меня нестерпимо болели глаза. Я решил посмотреть, что происходит в больничных палатах, буквально ходивших ходуном, озаряемых мощными вспышками, иной раз настолько яркими, что можно было без труда разглядеть силуэты детей, как будто скрывавшие их решетки вдруг разом растворились. Полтергейстеры, все как один, на всех этажах высыпали в коридоры, казалось, они чрезмерно перевозбуждены. Однако жалобные стоны, сопровождавшие оглушительные удары, больше* напоминавшие громовые раскаты, от которых сотрясались корпуса и площадка, переросли в неистовый вой, а руки, тысячи рук, просунутых сквозь решетки, извивались в пустоте, как змеи в поисках незримой жертвы.

Быстро оглядев эту фантастическую картину, я устремил взор туда, где должна была находиться Аликс. Девочка была на самом последнем этаже. Но в отличие от остальных детей она держалась на удивление спокойно. Аликс стояла перед решеткой в своей обычной позе, точно статуя, и смотрела на корпус М — туда, где находилась палата Марка. Они оба замерли в одном положении и на фоне всеобщего безумства хранили странное, загадочное молчание. Когда очередная яркая вспышка разорвала тьму, я мог разглядеть каждую черточку на лицах детей: в их позах улавливалась напряженность, но при этом они улыбались друг другу.

Я спрашивал себя, к чему может привести этот бесконтрольный выброс энергии, как вдруг за спиной Аликс возникла Марта в сопровождении смотрительницы. Женщины схватили девочку за руки и, несмотря на явное сопротивление, увели от решетки. Одновременно с ними в мальчишечьем корпусе Трувер проделал то же самое с Марком. После этого чудовищная какофония понемногу утихла и вскоре прекратилась вовсе. Световой цикл выровнялся, выйдя на обычную амплитуду и частоту. Стрелки обоих ваттметров застыли чуть ниже отметки двадцать мегаватт.

— Теперь полный порядок,— сказал Трувер. Поглощенный своими мыслями, я так и остался стоять на смотровой площадке и даже не заметил, как подошел профессор.
— Трувер,— обратился я к нему, все еще не в силах совладать с волнением,— не смей говорить, что все это — наука. Это лежит за ее пределами и отдает колдовством. Никакие заботы о техническом прогрессе не могут оправдать безрассудное вторжение в чуждый нам дьявольский мир. Ни одному человеку не удастся безнаказанно воспользоваться этими зловещими силами. Однажды это неминуемо приведет к катастрофе, и ты не сможешь ее остановить. Умоляю, прекрати свои сатанинские опыты и верни несчастных детей домой.

Я впервые осмелился высказать переполнявшее меня возмущение. Но Трувер лишь пожал плечами:
— Мне жаль тебя. Ты несешь сущий вздор. Назвать колдовством величайшую, благороднейшую из наук — науку о разуме! Сегодня ты стал свидетелем действия самых что ни на есть естественных сил — психической энергии, которую я не рассчитал и не смог укротить, и другой, все той же, — энергии сбоев. Но будь уверен, следующий раз все пойдет как по маслу.

— Ты намерен продолжать?!
— Конечно. Правда, по-другому. Уверяю тебя, все, что произошло,— нелепая случайность. А сколько экспериментов и раньше заканчивались неудачей9 Разве не взлетали на воздух сотни котельных установок ..а тепловых электростанциях, и это случается с тех пор, как нам пришло в голову превратить тепловую энергию в электрическую. Но разве у нас от этого опустились руки? Нет. Просто мы принялись искать более прочные материалы. На гидроэлектростанциях иногда рушатся плотины, в результате гибнут сотни людей. Впрочем, ядерные станции тоже не застрахованы от аварий. Но разве после этого мы перестали использовать энергию водных потоков? Ничуть не бывало. Просто инженеры стали глубже изучать теорию сопротивления материалов...

— Вот именно — материалов! — гневно прервал я.— А ты — человеческий разум, сознание!
— Да не испытываю я его на прочность! Я просто использую.
Отказавшись от нравоучительного тона, я снова попытался обратить внимание профессора на жестокость экспериментов. Однако Трувер жил в мире, куда был заказан доступ всякому человеческому чувству, укрывшись за своим гением, как за броней. И как ни в чем не бывало он продолжал:
— И каждая такая авария, какую отрасль ни возьми, обогащает наши знания. А для настоящего исследователя это самое главное. Неудачи оплодотворяют его мозг новыми идеями, помогая усовершенствовать старые. И шаг за шагом он движется вперед.

— Интересно, какой урок ты извлек из сегодняшнего кошмара? Из этой горькой неудачи...
— Неудачи? Ты шутишь, дружище? Готов признать — все случилось не так, как я надеялся. Но успех превзошел все ожидания. Разве ты не видел — полезная мощность доходила до тридцати мегаватт, даже несмотря на значительные потери?.. Какой урок? Возьмем для начала дух.

— Да,— безрадостно подхватил я,— давай возьмем дух.
— Надеюсь, ты заметил — был лишний шум?

— Шум? Ты хочешь сказать — громовые раскаты, взрывы, адский грохот? Я еще видел блики на стенах, но не от электрического света.
— Верно. Это и были сбои. С помощью тестеров мне удалось определить, что они произошли из-за Аликс и Марка, двух заводил. На них равнялись все остальные.
Что же касается материи, то тут, как говорится, mea culpa (Два culpa (лат.) — Моя вина; грешен.).

Я не предполагал, что, несмотря на эти растреклятые потери, полезная мощность возрастет. Представляешь, до какой величины она бы дошла, если бы не потери? Но мои приборы на такое не рассчитаны. Поэтому из строя вышла вся цепь. И виной тому — Марк и Аликс. Это и зафиксировали детекторы. Когда они включены в цепь сразу оба, мощность увеличивается не вдвое, а в пять, даже десять раз. И это — несомненный успех. А просчеты, будь уверен, я исправлю.
— Каким образом?
— Есть два способа. Что касается духа, сознания, тут необходима интенсивная терапия в изоляторе. Я поспешил включить Марка в цепь, а вот Аликс придется проучить. Ты видел — мы убрали их от остальных детей? Сейчас ими занимается Марта.

В это мгновение на площадку взошла Марта. Она доложила, что Марк и Аликс уже в изоляторе и лечение началось. Трувер потер руки.
— Итак, с духом все ясно. Второе — перестройка материальной части. Придется значительно увеличить мощность установки, чтобы она могла принять любое количество энергии. И я займусь ею прямо сейчас — тогда уж будь уверен!.. Возможности Аликс и Марка, повторяю, неисчерпаемы.
— И сколько на это понадобится времени?
— Всего несколько дней. Электрики завтра же займутся схемами. А я — преобразователем Трувера. И на все про все — пара-тройка дней. А за это время мы как следует подготовим нашу великолепную парочку — этим активно займется доктор Марта. Правда, Марта?

V

В течение следующих нескольких дней на психоэнергетической станции кипела работа. Как полнейший профан, я ничего не смыслил в деталях, но главная цель ее была предельно ясна — максимально повысить мощность всего оборудования. И я не удивился, когда обнаружил, что ваттметры, возвышавшиеся над двором, были заменены на еще более крупные, и теперь предел их шкалы составлял сто мегаватт, хотя, считал профессор, стрелка приборов вряд ли достигнет этой отметки даже при самом невероятном выбросе энергии.

Покуда шла лихорадочная подготовка материальной части, в больничных корпусах, после того как Марка и Аликс выключили из цепи, царило относительное спокойствие. Световой цикл протекал плавно, то же самое, но в обратной фазе, происходило и на новых ваттметрах. Уже не видно было, как раньше, протянутых сквозь решетки рук, а стоны и вздохи лишь изредка нарушали тишину.

Палаты Марка и Аликс пустовали. Я знал, что сейчас они подвергаются принудительной обработке в пресловутом изоляторе, и от этой мысли у меня сжималось сердце. Однако из чего состоял этот интенсивный курс, мне не удалось получить ни малейшего разъяснения. Профессор запретил мне даже приблизиться к изолятору, уклончиво отвечая на се вопросы.

— Лечебный курс включает обычные психотерапевтические методы — они общеизвестны и применяются везде; действенно, у нас они более ускоренные и направлены главным образом на стимуляцию воображения: мы застанем пациентов регулярно повторять так называемые ключевые слова — это происходит днем, а иногда...

— А иногда, как я догадываюсь, и ночью, вместо сна?
— Когда это необходимо. Кроме того, они находятся под постоянным воздействием зрительных стимуляторов, и самое главное, тренируются сосредоточивать свои мысли в определенном направлении. Впрочем, подробности тебя вряд ли заинтересуют. К тому же это в некотором роде служебная тайна, и посторонним знать ее необязательно. Может, я когда-нибудь изложу наши методы в каком-нибудь научном журнале — для специалистов. Твоим же читателям этого не понять. Впрочем, я только разработал систему, всю ответственность за ее осуществление я целиком возложил на Марту.

Когда же я было обратился за разъяснениями к Марте, она наотрез отказалась допустить меня хотя бы на один из лечебных сеансов. Несмотря на мои неоднократные просьбы, Трувер с Мартой и слышать не хотели о том, чтобы показать мне изолятор.

Вряд ли стоит говорить, что их запреты только усугубляли мои тревоги, и я принялся ждать удобного случая, который помог бы мне проникнуть в тайну изолятора. И однажды такой случай подвернулся. В то утро Марту по телефону вызвали в санитарное отделение — успокоить ребенка, пытавшегося покончить с собой. Это была одна из тех редких попыток, о которых Трувер как-то равнодушно упомянул в разговоре со мной. Я в это время тоже оказался в санитарном отделении — зашел смазать царапину.

Я вышел в парк и, затаившись за кустом, подождал, пока Марта направилась к санитарам. То ли от волнения, то ли с досады она забыла запереть изолятор. Я незаметно проник туда и осторожно закрыл за собой тяжелую дверь.

Передо мной был длинный коридор с пронумерованными дверями, как в гостинице. Я тут же застыл на месте: меня поразил неприятный голос, назойливо произносящий нечто вроде заклинания, разносящийся через громкоговорители по всему зданию и отражавшийся от стен и бесчисленных перегородок: «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО», «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО». Это, несомненно, был один из методов интенсивного лечебного курса, разработанного Трувером; пациенты подвергались этой мучительной звуковой шокотерапии непрерывно — день и ночь.

Я остановился у первой двери. Она скорее напоминала дверь тюремной камеры, нежели больничной палаты. В дверь был врезан глазок — я заглянул в него.

Палата была переделана под маленький школьный класс с тремя рядами грубо сколоченных парт. За одной сидела девочка, ей было лет двенадцать, не больше. Прямо перед ней на небольшом возвышении стояла учительница, одна из так называемых санитарок. За ее спиной на стене висела доска, где ядовитой фосфорной краской по слогам, заглавными буквами было написано слово «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО», одновременно с неумолимо-жестоким постоянством извергавшееся из невидимого громкоговорителя.

Указка учительницы двигалась в ритме звучавшего голоса и ударяла поочередно по каждому слогу, и девочка неустанно повторяла это слово, едва поспевая за заданным ритмом. Когда она сбивалась, а такое случалось, безжалостная указка отрывалась от доски и ритмично ударяла девочку то по левому плечу, то по правому. Все это происходило при ослепительно ярком освещении. Оторвавшись от глазка, взгляд мой остановился на табличке, висевшей над номером, гласившей: «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС»,— а ниже буквами помельче: «Назначается самым маленьким детям, особенно поддающимся внушению».

Мне захотелось ворваться в палату и прекратить эту изуверскую пытку, однако я сдержался. Раз уж это называется нормальным курсом, на что же тогда похожа интенсивная терапия? И я направился по коридору дальше.

Во второй палате, как я разглядел в глазок, не было ни души. И под безжалостный скрежет громкоговорителя я двинулся к следующей. Там кто-то был. На дверной табличке, помимо указания на «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС», была приписка: «...назначается детям, поддающимся религиозно-мистическому воздействию с помощью молитв».

Припав к глазку, я увидел, что в палате находятся двое. Девочку я узнал сразу. Это была Лиза, чью палату с распятием над изголовьем кровати мне показывал Трувер. Лиза стояла, преклонив колени на скамеечке для молитв. Стены были увешаны образами. Комнату освещали только две свечи. Но это были не восковые свечи, а искусственные, с э-лек-три-чес-ки-ми лампочками.

Лицом к Лизе, так же преклонив колени, стояла другая помощница доктора Марты, облаченная в монашеское платье. Монашка нараспев читала самые обычные молитвы, обращенные к Всевышнему, Сыну его, Богоматери и всем святым небесным, однако в каждой фразе, в каждом стихе неизменно звучало заветное слово «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО», на котором наставница всякий раз повышала голос. Лиза, не сводившая глаз с шевелящихся губ монашки, повторяла следом молитвы и так же чуть ли не выкрикивала это растреклятое слово.

Я не стал задерживаться, мне хотелось узнать, до каких пределов могла дойти чудовищная фантазия Трувера.

Я заглянул в четыре или пять палат по обе стороны коридора, и все они оказались пустыми. В следующей палате кто-то был: я понял это по исходившему изнутри монотонному гулу. Табличка на двери указывала, что и здесь применяется «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС», который «...назначается детям, достигшим определенного уровня умственной зрелости и проявляющим интерес к политике».

По внутреннему убранству эта палата являла собой образчик беспредельной творческой фантазии. В палате находилась девочка года на два постарше тех, которых я уже видел; она сидела в кресле, в полном одиночестве, перед телевизором с огромным экраном. На нем происходило какое-то массовое шествие с плакатами и развевающимися на ветру флагами; демонстранты размахивали руками и выкрикивали один и тот же лозунг: «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО!» Это же слово было начертано на вымпелах и транспарантах, заполнивших все пространство широкого проспекта, напоминающего бурную, полноводную реку.

Девочка, казалось, была заворожена этим шествием и вторила выкрикам толпы с не меньшим воодушевлением.

Мало-помалу это неистовое зрелище стало захватывать и меня, но я все же оторвался от него и устремился в конец коридора, к еще одной палате.

По обстановке она как две капли воды походила на предыдущую и больше напоминала салон. Там тоже находилась только одна девочка — судя по виду, уже подросток. И здесь применялся «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС», который «...назначается девочкам, проявляющим повышенный интерес к рекламе».

Девочка сидела, уткнувшись в телевизор, беспрерывно показывавший рекламу самых разнообразных товаров, но все рекламные ролики неизменно заканчивались одним и тем же.

Скажем, ролик, рекламирующий электромассажер — эффективное средство против ожирения. Дикторша в ярком платье обвела рукой вокруг своей тонкой талии и, потрясая в воздухе электромассажером, торжественно провозгласила: «Для сохранения гибкости и стройности тела, здоровья, красоты и хорошего настроения пользуйтесь массажером — Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-КИМ!» И девочка так же убежденно и восторженно повторяла следом за нею, чеканя каждый слог: «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-КИИ!»

Я решил, что нагляделся на все предостаточно. Но еще не успел побывать там, куда поместили Аликс и Марка: ведь из-за них-то я и дерзнул вторгнуться в эту запретную зону.

Толкнув дверь — она оказалась незапертой,— я переступил ее порог, а когда закрыл ее за собой, поразился: скрежет громкоговорителей сюда не доносился. Стены были звуконепроницаемыми, и здесь царила мертвая тишина. Не знаю почему но после недавнего шума это безмолвие, от которого я поначалу испытал облегчение, внезапно стало меня угнетать: я понял, что попал в отделение интенсивной терапии, о чем свидетельствовала и надпись, высвеченная крупными буквами на громадном табло, висевшем под самым потолком коридора.

Тишина!.. Какая страшная тайна скрывалась за ее покровом? Коридор был не столь длинный, как в соседнем отделении. По обе стороны я насчитал не больше четырех-пяти дверей. И обнаружил, что лишь за одной, самой последней, находилась живая душа. Несмотря на охватившее меня волнение, я приник к отверстию глазка.

Продолжение

Просмотров: 4897