Ален Деко. Анастасия

01 ноября 1993 года, 00:00

Театр рожден Историей. Но скольким сама История обязана театру! Загадочная судьба великой княжны Анастасии служит тому подтверждением. Перед минувшей войной газеты взахлеб обсуждали эту сенсацию: странная бесприютная женщина отчаянно кричала на весь свет со своей госпитальной койки, словно из царских, покоев, что она — единственная, кто уцелел в кровавой резне в Екатеринбурге. А потом... Потом мало кто вспоминал о «так называемой Анастасии».

Была, правда, Марсель Морет. Ёе пьеса обошла подмостки всех известных театров. Фильм, снятый незабываемой Ингрид Бергман, видели даже самые отдаленные провинции. И вот интерес к забытой теме неожиданно возродился. Толпы репортеров хлынули в небольшую деревушку, где под именем фрау Андерсон укрылась та, что еще недавно называла себя госпожой Чайковской.

Мне надолго запомнится поездка в Черный лес на исходе зимы 1957 года. Мир опять заговорил об этой нищенке, претендующей на имя великой княжны Анастасии, дочери последнего русского царя.
Вместе с Стеллио Лоренци и Андре Кастело мы решили тогда сделать сюжет для нашей программы. Андре отправился в Швейцарию разыскивать Пьера Жийяра, бывшего воспитателя наследника цесаревича, а я тем временем выехал в Германию...

Дороги были занесены снегом. По обеим сторонам высились белые пихты. До деревушки Унтерленген-харт мы добирались битых два часа. Было прохладно. Низкое небо и тишина, словно уши заложены ватой...

Женщина, удивленная нашим появлением, выглянула из дома и указала нам дорогу:
— Фрау Андерсон? Да, это там, на краю дороги, вон та черная крыша, над которой поднимается струйка дыма.

Семья императора Николая II. Великая княгиня Анастасия — крайняя справа.

Вместе с сопровождавшими меня немцами мы подошли ближе и остановились, изумленно переглядываясь. Это трудно было назвать домом — скорее хижина, вросшая в землю и заметенная снегом. Стены из плохо пригнанных досок. Крыша из просмоленного рубероида. Барак был окружен едва не четырехметровой изгородью из проволочной сетки, за которой прыгали огромные волкодавы...

Никакого намека на звонок. Я позвал. Немцы прокричали несколько раз хором: «Фрау Андерсон! Фрау Андерсон!» Ответа не последовало.

Дверь лачуги неожиданно приотворилась. На пороге показалась старуха в мужском пальто и ботинках наподобие тех, в которых работают землекопы. Уже потом я узнал, что это была баронесса фон Гейдебрант, бывшая фрейлина последней немецкой императрицы, принимавшая деятельное участие в деле Анастасии и поселившаяся вместе с ней в этих трущобах.

Она подозрительно оглядела нас и, не говоря ни слова, снова закрыла дверь...
Невдалеке остановился «фольксваген», из него вылезли двое полицейских и подошли к нам.
— Так это вы беспокоите фрау Андерсон?
Мы объяснили, зачем прибыли. Мои немецкие коллеги предъявили свои удостоверения. Стражи порядка рассмеялись:
— Фрау Андерсон,— поведали они нам,— сообщила в полицию, что на ее жилище совершено нападение.

В этом бараке, оказывается, есть телефон...

Весь следующий день я пытался увидеть фрау Андерсон. Увы, тщетно. Та, чье имя наделало столько шуму, воздвигла стену молчания между собою и миром...

Несколько недель эта лачуга занимала мое воображение. Я потерял всякий покой. Я перерыл целую груду литературы, появившейся прежде. Я сделал потрясающие открытия: я выяснил, например, что многие авторы без особых колебаний смело романтизировали и без того весьма романтический сюжет...

Что же можно сказать о большинстве работ, выходивших то здесь, то там? Все они преследовали одну цель: доказать, что госпожа Андерсон действительно Анастасия...

И все же! В одном из самых загадочных дел XX века есть и правдивые свидетели. Те, что уже ушли из жизни, к счастью, оставили после себя подлинные документы. За это время завершилось множество процессов, в ходе которых эти показания были собраны воедино. Отныне историографу есть на что опереться...

Девочка и воспитатель

Юное грациозное создание с правильными чертами лица. Темные локоны спадают на плечи, черные, немного печальные глаза: такой запечатлена Анастасия Николаевна на тех редких фотографиях, которые дошли до нас.

В нашем расследовании важнее всего, пожалуй, воссоздать внешний облик и психологический портрет персонажа: нам часто предстоит на них ссылаться.

Предоставим же слово человеку, много лет прожившему рядом с детьми Николая II. Он сопровождал их до Царского Села. Только жестокому запрету сопровождать своих подопечных в Екатеринбург обязан он жизнью; в противном случае его ожидала бы трагическая участь доктора Боткина. Человек этот — воспитатель цесаревича Пьер Жийяр. Его воспоминания поистине драгоценны. Сейчас он живет в Лозанне. Во время последнего процесса, несмотря на преклонный возраст, он приехал в Германию, чтобы выступить на суде. В 1957 году он появился в нашей программе на Французском телевидении.

Впрочем, я, как и обещал, уступаю место Пьеру Жийяру.

«Классная комната в Царском Селе. Я только что закончил урок с Ольгой Николаевной и в одиночестве ожидал свою вторую ученицу, Татьяну Николаевну, когда отворилась дверь и вошла девочка с преогромной книжкой в руках, совсем еще дитя. Она не без усилия водрузила свою ношу на стол и затем, подав мне руку, сказала по-русски: «Я тоже хочу учить французский». Не ожидая моего ответа, она вскарабкалась на стул, устроилась там на коленках, раскрыла свою книжку и, ткнув мизинчиком в огромного слона, нарисованного на странице, спросила: «Как это будет по-французски?» Лев, тигр... короче, все твари Ноева ковчега, чистые и нечистые, предстали передо мной. Я включился в игру, очарованный той невозмутимой серьезностью, которую она внесла в этот свой «первый урок». Снова открылась дверь, и на сей раз появилась уже Татьяна Николаевна. Моя маленькая посетительница резко захлопнула книгу на боа констрикторе и спрыгнула на пол. Протянув мне прохладную ладошку, она сказала совсем тихо: «Я завтра приду опять», и исчезла, прижимая к груди свой альбом.

Так я познакомился с Анастасией Николаевной. Ей было тогда четыре с половиной года. Правда, на другой день урок наш так и не состоялся...

Прошло несколько лет, и в 1910 году Анастасия стала моей ученицей. Ей минуло тогда восемь лет, и я редко встречал у кого-нибудь в этом возрасте такую тягу к знаниям. Она прекрасно запоминала со слуха, и успехи ее были замечательны. Она играя заучивала все, прозу и стихи, и, поскольку произношение у нее было безукоризненное, говорила она блестяще. Осенью 1913 года я был назначен воспитателем к цесаревичу и перебрался во дворец. С этого времени я стал замечать, что прилежание Анастасии Николаевны начало исчезать, мало-помалу она сделалась очень ленива. Я был в отчаянии, мои коллеги тоже: а ведь до сих пор занятия с ней приносили нам только радость... Она была ненамного старше своего брата и поэтому общалась с ним и со мною гораздо больше, чем со старшими детьми. Она часто прибегала в мой рабочий кабинет с каким-нибудь пустяковым вопросом; иногда она врывалась с горящими щеками, дрожа от возмущения, и пересказывала мне на своем милом французском все маленькие драмы своей детской жизни: иногда ей необходим был кто-нибудь, кто сумел бы разделить ее радость, которую она не в силах была держать в себе ни секундой более.

Самыми характерными чертами ее были естественность и необыкновенная простота. Она была весьма шаловливым ребенком. Она очень любила подмечать в людях смешные черты и изображала их затем с удивительным комизмом, но с возрастом стала серьезнее.

Я никогда не замечал в ней ни малейшей сентиментальности, склонности к меланхолической мечтательности, даже в том возрасте, когда девушки так легко заражаются этим недугом. Она была душой большого дома, и даже самые угрюмые лица прояснялись при ее появлении, не в силах сопротивляться ее непредвиденным шуткам и неизменному веселью. Она была очень шумной, иногда даже утомительно шумной. Любое впечатление, каждое чувство она выражала немедленно; вся она была в движении и в действии. Даже в 16 лет она походила скорее на резвого жеребенка, сбежавшего от хозяев и опьяненного радостью жизни... И ее любили, невзирая на недостатки, а, может быть, и благодаря им, ибо в этом ребенке чувствовалось неуловимое очарование непредсказуемости, свежести, жизненного веселья, естественности и простоты...

Вот письмо, которое она написала моей жене 4 августа 1915 г.; это маленькая хроника дворцовых событий:

«Ну вот! Фотографии готовы; я посылаю вам, а вашей матери — ту, где вы пьете чай. Здесь все время идет дождь, просто ужас какой-то! Ужасно холодно, ветер, и погода самая отвратительная. Да к тому же вчера и сегодня приходил господин Кострицкий /зубной врач.— А.Д./, мне, правда, не было больно, но все же... Сегодня был всего один урок, потому что господин Жийяр должен был ехать в город; я, разумеется, была ужасно рада. В воскресенье были крестины Екатерины Ивановны /дочери князя Иоанна Константиновича. — А.Д./; она вопила не переставая, это кошмар. Папа и наша старая тетя Ольга /королева Греции,— А.Д/ были крестными.

Вчера тетушка Ольга /великая княгиня Ольга, сестра Николая П.—А.Д./, душка, приезжала к нам, но ненадолго всего с 3-х до 6-ти часов; она рассказала много интересного; она очень загорела и немного похудела. Вернулась Татьяна Андреевна, не к нам, а в Стрельну, тетя /Ольга.— А.Д./ сказала нам, что она очень устала.

Вот я и пересказала вам все новости.
Ах, фа, вчера господин Жийяр и Владимир Николаевич /д-р Деревянко. — А.Д./ показывали нам всякие тени, было очень красиво и интересно.
Крепко вас обнимаю. Кланяйтесь вашей матери. Всего хорошего.
Любящая вас Анастасия».

Это письмо датировано 4 августа 1915 г. Анастасии было тогда 14 лет.
Что может быть естественнее и проще этого письма. Невозможно поверить, что написано оно дочерью императора!

Больше всего на свете (исключая, конечно, родителей, брата и сестер) она любила великую княгиню Ольгу, ту, которую в письме она называет «душкой». Великие княжны разделяли ее чувства; не менее Анастасии Николаевны они были привязаны к младшей сестре их отца, и Ольга была для них почти что старшей сестрой. Каждый ее визит во дворец был праздником; едва дети замечали ее, как бросались навстречу, окружали ее и готовы были, казалось, задушить ее в объятиях, но все же мне представляется, что Анастасия Николаевна любила ее больше всех прочих и, может быть, любовь эта усиливалась тем, что и великая княгиня выделяла ее из своих милых племянниц!..

Императорская фамилия жила уединенно; великие княжны виделись в основном с родственниками. Часто появлялись во дворце дети великого князя Александра (Великий князь Александр Михайлович, женат на великой княгине Ксении Александровне.), особенно княжна Ирина Александровна, наверное, их единственная близкая подруга.

Самые теплые отношения с учителями из всех великих княжон сложились у Анастасии Николаевны. Она очень любила своего старого учителя русского языка П.В.Петрова — на его коленях она сиживала, еще будучи совсем малышкой,— затем господина Конрада, преподавателя музыки и нашего начальника, и, наконец, господина Гиббса.

Назову и прочих своих коллег: о.Васильев преподавал Закон Божий, господин Кляйненберг учил немецкому языку, историю же и естественные науки читали господин Иванов и господин Цитович; все четверо были приняты позднее в наш уютный царскосельский мир.

Анастасии Николаевне было 16, когда во время революции царская фамилия была сослана в Сибирь...»

Прошло чуть больше года со времени уничтожения царской семьи. Советское правительство публиковало лишь отрывочные и прихотливо измененные сведения об убийстве. Расследование, на которое ссылаются и поныне,— увидело свет только 7 лет спустя за границей.
Эта нехватка информации и породила легенды и истории столь же соблазнительные, сколь и невероятные. Не нами подмечено: ложные идеи распространяются быстрее истинных.

Уже в середине 1919 года где-то в Сибири появился мальчуган лет 15— 16, чрезвычайно похожий с виду на великого князя наследника цесаревича Алексея.

Бывший председатель петроградского суда присяжных Константин Савич рассказывал нам, что «народ принимал его с воодушевлением: в школах даже собирали деньги в его пользу». Адмиралу Колчаку, главе «белого» правительства, была срочно послана телеграмма с этой сногсшибательной новостью. По его приказу юношу доставили в Омск. Господин Жийяр, приехавший, чтобы проверить истинность его показаний, задал ему несколько вопросов по-французски. Тот не смог ответить. Он объявил, что прекрасно понимает, о чем его спрашивают, но не желает отвечать, и заявил, что разговаривать будет только с адмиралом Колчаком.

«Князь Алексей» довольно скоро сознался в обмане...
Несколькими месяцами позже появился еще один Алексей, на сей раз в Польше...

Через некоторое время, опять в Польше, появилась великая княжна Ольга. Она рассказывала, что она потеряла память из-за ужасного удара прикладом, полученного в Екатеринбурге, и была спасена каким-то солдатом. Следствию стали известны еще многие персонажи из числа так называемых царских детей: то Анастасия, то Татьяна, то Ольга появлялись в России, в Польше, в Литве, во Франции, в Германии и даже в Америке.

Даже много лет спустя все новые «открытия» будоражили мир. Газеты довольно долго занимала судьба великой княжны Ольги, которая на юге Франции сумела выудить из своих «поклонников» около миллиона франков на то, чтобы «выкупить заложенные в ломбард драгоценности императорской семьи»!

«Слухи о том, что кто-то из великих княжон смог спастись, были чрезвычайно сильны,— замечает Константин Савич.— Источник их следует искать, конечно же, в России. В Европу они проникают оттуда. Великая княгиня Елена Петровна сама рассказывала графине Орловой-Давыдовой, как однажды, когда она сидела в тюрьме в Перми, начальник тюрьмы ввел к ней в камеру девушку, настоящее имя которой было Анастасия Романова; Елена Петровна должна была установить, действительно ли подозреваемая — великая княжна Анастасия, ибо поговаривали о том, что она и впрямь могла остаться в живых. Потом выяснилось, что задержанная — дочь начальника вокзала какой-то небольшой железнодорожной станции».

Все это было несерьезно. Появление очередного самозванца занимало публику в течение нескольких дней, самое большее — нескольких недель. Обман раскрывался всякий раз очень скоро, до тех пор, пока однажды...

Зимний вечер в Берлине

В феврале в Берлине бывает холодно. Полицейский, дежуривший 17 февраля 1920 года возле канала Ландвер, зябко поеживался, безуспешно пытаясь согреться, когда со стороны Бендлерского моста до него донесся крик и следом — характерный звук падающего в воду тела. Полицейский бросился туда, где в черной воде отчаянно барахталась женщина. Прошло несколько мгновений, пока ему наконец удалось схватить ее и вытащить на берег...

Ее, казалось, мало заботила собственная участь.

Определенно славянский тип лица, миловидна, одета бедно — это из того, что бросается в глаза. В полицейском рапорте будут педантично указаны «черные чулки, черные высокие ботинки, черная юбка, грубое белье без инициалов, блуза и большой платок».

В участке, куда ее доставили, от нее не добились ни слова. Она смотрела прямо перед собой и не отвечала ни на один из вопросов. Ее обыскали в надежде найти хоть какие-то бумаги или документы, но безрезультатно. Ее странное поведение можно было объяснить только сумасшествием. Женщину отвезли в берлинский Елизаветинский госпиталь.

27 марта ее осматривали врачи. В медицинском заключении было сказано, что больная «склонна к сильным приступам меланхолии», и указывалось на необходимость помещения ее в психиатрическую клинику в Дальдорфе...

Первые слова, которые она произнесла, были совершенно случайны. Когда ее спросили, не желает ли она, чтобы о ее местонахождении сообщили ее жениху, она вдруг ответила по-немецки: «Nichts, von alledem» (Нет, не надо).

Когда она поступила в клинику, она весила 110 ливров.

Неизвестная прожила в Дальдорфе полтора года. Поведение ее не беспокоило врачей. Она могла часами сидеть, не проронив ни слова, чаще же просто «лежала на кровати, уткнувшись лицом в покрывало». Иногда «она вдруг оживлялась, особенно по вечерам, и разговаривала с больными и с сестрами».

Весьма странным было поведение больной, когда ее несколько раз пытались сфотографировать: «Она выказывала сильнейшее нежелание и волновалась до того, что приходилось силой усаживать ее перед камерой».

Она много читала «в основном, газеты,— реже — книги» из библиотеки клиники, конечно, по-немецки. «Сестры говорили, что она производит впечатление хорошо образованной женщины».

Однажды сиделка принесла в палату номер «Веrliner Illustrierte Zeitung» за 23 октября 1921 года. На первой полосе — фотография трех дочерей Николая II и броский заголовок: «ОДНА ИЗ ЦАРСКИХ ДОЧЕРЕЙ ЖИВА? Последняя фотография великих княжон, сделанная после их ареста. Слева — великая княжна Анастасия, избежавшая страшной участи императорской фамилии и находящаяся сейчас, по слухам, в Париже».

Неизвестная делила комнату с Марией Колар Пойтерт, женщиной лет сорока пяти, бывшей прачкой, оказавшейся в этом печальном заведении «из-за происков недоброжелателей». Константин Савич, бывший председатель петроградского суда присяжных, которому волею судеб довелось участвовать в этом деле, рассказывает о ней следующее:

«В январе 1926 года мне пришлось расспрашивать госпожу Пойтерт, которой в ту пору минуло пятьдесят лет. О себе она говорила, что когда-то раньше жила в России и, будучи портнихой, поставляла платья дамам императорского двора. Поразившись сходству между царскими дочерьми на фотографии из «Берлинской иллюстрированной газеты» и своей загадочной соседкой, она сказала ей однажды: «Я знаю, кто ты». Неизвестная вместо ответа приложила палец к губам и затем шепнула с таинственным видом: «Молчи». Госпожа Пойтерт принесла незнакомке «Готский альманах» с членами русской императорской фамилии и семьи Гессе...»

Госпожа Пойтерт покинула клинику 20 января 1922 года, занятая размышлениями о незнакомке. Она была совершенно убеждена, что речь идет об одной из царских дочерей, хотя больная почти ничего ей не открыла. Исполнившись этой уверенности, она начала действовать, и нам следует не без удивления констатировать, что, не появись на сцене госпожа Пойтерт, не исключено, что и не было бы никакого дела Анастасии!

5 марта 1922 года госпожа Пойтерт встречает во дворе берлинской православной церкви бывшего капитана кирасирского полка вдовствующей императрицы господина Швабе и рассказывает ему о «больной из Дальдорфа», заметив в скобках, что «и впрямь считает ее одной из дочерей императора». Она упрашивает господина Швабе отправиться в госпиталь, и капитан, поразмыслив, соглашается выполнить ее просьбу.

8 марта 1922 года господин Швабе вместе со своим другом, инженером Айнике, отправился навестить неизвестную. Он задал ей несколько вопросов по-русски, но она ответила, что не знает этого языка. Тогда капитан протянул ей фотографию вдовствующей императрицы. Реакция молодой женщины изложена в двух вариантах легенды. Господин Швабе утверждает, что больная «ответила, что эта дама ей не знакома». Сама же его собеседница вспомнит много позже: «Кто-то из русских эмигрантов принес мне портрет бабушки. Это был первый раз, когда я позабыла всякую осторожность; увидев фотографию, я вскричала: «Это моя бабушка!»

Как бы там ни было, господин Швабе покинул больницу в чрезвычайном волнении. Выйдя из клиники, он тотчас же направился к председателю верховного совета русских монархистов в Берлине и употребил все свое красноречие, чтобы убедить его послать к больной «кого-нибудь из людей, близко знавших раньше детей императора».

Встреча, которой так добивался господин Швабе, состоялась два дня спустя. Вот что он сам вспоминает об этом.

«Дня через два я снова отправился в госпиталь, на сей раз в компании капитана кавалерийского полка С. Андреевского, госпожи Зинаиды Толстой, ее дочери и хирурга Винеке. Больная не пожелала спуститься вниз, и, поднявшись в сопровождении сиделки в палату, мы увидели, что она лежит, закрыв лицо покрывалом. Госпожа Толстая и ее дочь очень мягко разговаривали с ней, со слезами на глазах показывая незнакомке маленькие иконки, фотографии и шепча ей на ухо какие-то имена. Больная ничего не отвечала; она была до крайности взволнована и часто плакала. Андреевский называл ее «ваша светлость», это, кажется, подействовало на нее более всего. Винеке не стал осматривать больную, но добился у госпитального начальства дозволения оставить ее здесь. По мнению госпожи Толстой и ее дочери, это была великая княжна Татьяна Николаевна».

Великая княжна Татьяна! Итак, появились новые свидетели — госпожа Толстая была близка в последние годы к императорской фамилии,— утверждавшие, как прежде госпожа Пойтерт, что в глаза бросается «определенное сходство» между Незнакомкой и царскими дочерьми. Они, правда, назвали Татьяну...

В течение следующих дней поразительная новость облетела круги русских эмигрантов, осевших в Берлине. Среди тех, кто был особенно потрясен, была баронесса Иза Буксгевден. Царская семья всегда была для нее чем-то большим, чем просто факт политической жизни или аристократических сантиментов: это была отчасти и ее семья. С 1904 года она «проводила много времени при дворе», а с 1913 и до самого 1918 года, став фрейлиной, находилась во дворце почти неотлучно. Если кто и мог узнать в Незнакомке одну из великих княжон, то только она, знавшая их лучше, чем кто бы то ни было, и расставшаяся с ними только в Екатеринбурге, всего за полтора месяца до трагедии.

Баронесса тотчас же согласилась приехать. Вот как она вспоминает свой визит (мы позволим себе привести полностью текст ее записки).

«12 марта 1922 года мы вместе с госпожой Толстой, моим отцом, бароном Шарлем фон Буксгевденом, лейтенантом Андреевским и господином Швабе отправились в госпиталь. Директор клиники, видимо, знал о нашем предстоящем появлении, потому что, несмотря на раннее время — было только 8 часов утра,— встретившая нас сиделка сразу провела нас в общую женскую палату, где находилась больная. Она лежала в кровати возле стены, неотрывно глядя в залитое светом окно. Услышав, как мы вошли, она укрылась одеялом, не желая, чтобы мы ее разглядывали, и больше уже невозможно было уговорить ее открыть лицо. Госпожа Толстая объяснила мне, что Незнакомка делает так всегда, когда кто-нибудь приходит к ней, но медсестра добавила, что она разговаривает иногда с госпожой Пойтерт, которая раньше тоже лежала в клинике, и что это единственный человек, которому она явно доверяет. Госпожа Пойтерт была здесь же. Они говорили по-немецки. Большую часть времени больная лежала, и, хотя врачи разрешали ей вставать, она все равно предпочитала оставаться в постели.

Она была в ночной рубашке и белом жакете. Высокий лоб, волосы забраны назад и уложены совсем просто. Я решила заговорить с ней и попросила моих спутников отойти от кровати. Гладя ее по голове, я обратилась к ней по-английски с тою же осторожностью, с какой стала бы беседовать с великой княжной, называя ее, впрочем, вполне нейтральным «darling». Она не отвечала ни слова, видимо, не поняв ничего из того, что я говорила ей: когда она на мгновение откинула одеяло, так что я смогла рассмотреть ее лицо, глаза ее не выражали ничего, что показало бы мне, что меня узнали. Лоб и глаза ее напомнили мне великую княжну Татьяну Николаевну, но стоило увидеть все лицо, чтобы сходство перестало казаться столь разительным.

Я постаралась оживить ее воспоминания всеми возможными способами. Я показала ей одну из иконок с датами правления Романовых, подаренных императором некоторым людям из свиты; потом перстень, принадлежавший некогда императрице (она часто носила его и подарила его мне в присутствии великой княжны Татьяны). Но эти вещи не вызвали в ее памяти ни малейшего отклика. Она без интереса рассматривала эти предметы и только прошептала на ухо госпоже Пойтерт несколько слов.

Хотя верхней частью лица Незнакомка — а вернее, ныне госпожа Чайковская — отчасти похожа на великую княжну Татьяну, я все-таки уверена, что это не она. Позже я узнала, что она выдает себя за Анастасию, но в ней нет абсолютно никакого внешнего сходства с великой княжной, никаких особенных черт, которые позволили бы всякому, близко знавшему Анастасию, убедиться в истинности ее слов.

Когда госпожа Пойтерт увидела, что Незнакомка не отвечает и никак не обнаруживает, что узнает меня, она, видимо, желая «помочь» ей, зашептала что-то по-немецки и принялась показывать фотографии императорской семьи, тыча при этом пальцем в императрицу и спрашивая у больной: «Это мама, правда?» (или что-то в этом роде). Наконец, она вложила ей в руки Новый Завет на русском языке, переплетенный русскими лентами. Но все эти попытки потерпели крах: больная продолжала молчать и лишь старалась спрятать лицо, закрываясь одеялом и руками. Кстати, замечу, что великая княжна Анастасия едва ли знала с десяток немецких слов и выговаривала их с неимоверным русским акцентом».

Документ на первый взгляд убеждает. Заметим, тем не менее, что баронесса преследовала совершенно иную цель: определить, Татьяна это или нет. Ответ оказался отрицательным, что, впрочем, подтвердит позже и сама Незнакомка.
Кстати, вот как она опишет потом свои впечатления от визита баронессы.

«...Если бы вы знали, как невыносимо тяжело мне стало, когда вдруг появилось несколько русских, и среди них женщина, бывавшая раньше у нас, при Дворе. Они хотели меня видеть! Я стыдилась перед ними своего жалкого состояния. Я накрылась одеялом с головой и решила не говорить с ними...»

Заметим важный факт: до сих пор Незнакомка не сказала ни слова: события развиваются без ее участия, можно даже сказать, вопреки ее желаниям.

Мнение баронессы Буксгевден, кажется, не слишком впечатлило первых приверженцев Незнакомки. Что же до нее самой, она замечает, что «с этих пор стали часто бывать русские эмигранты; я даже не всегда знала, кто они такие».

Одной из самых близких была баронесса Кляйст, супруга бывшего полицмейстера одного из округов. Сердце ее обливалось кровью при виде молодой женщины (которая была, быть может, дочерью ее государя!), влачащей безрадостное существование в клинике для душевнобольных. 22 марта 1922 года она добилась у начальства разрешения забрать ее из Дальдорфа к себе. Сделать это было тем легче, что репутация и положение госпожи Кляйст были выше всякой критики.

Каково же было ее удивление, когда, придя за больной, она обнаружила, что та вырывает себе волосы спереди и что у нее уже не хватает многих зубов! Позже Незнакомка объяснила, что «она принуждена была это сделать, поскольку ее передние зубы шатались из-за удара прикладом, полученного в Екатеринбурге».

«Я Анастасия»

Небольшая квартира на пятом этаже дома № 9 по Неттельбекштрассе в Берлине. Здесь живет барон Кляйст с женою и дочерью. 30 мая 1922 года в доме появилась новая жилица: молодая женщина, никогда не выходящая из своей комнаты и о существовании которой соседи, быть может, и не подозревали бы, если б не бесконечный поток посетителей, которых она принимала...

Одна из проблем, вставших перед Кляйстами — как следует называть эту неизвестную женщину, лишенную всякого гражданского состояния? Они сошлись на имени «Анни». Что можно сказать о ее душевном состоянии? В первые дни после переезда к Кляйстам последовало явное улучшение, чего, увы, нельзя сказать о ее здоровье. Глазам растерянных визитеров представало довольно жалкое зрелище. Анни была больна чахоткой и туберкулезом костей. Ее бил озноб. Приглашенные доктора — особливо доктор Грэфе — делали все, что могли, но тогда, в 1922 году, туберкулез был еще неизлечим и медицина могла лишь признать собственное бессилие.

Анни — робкая, недоверчивая Анни — кажется, постепенно прониклась уважением к своему врачу. Именно ему она рассказала однажды с таинственным видом, что у нее есть где-то сын и что «ребенка всегда можно будет узнать по белью с императорскими коронами и золотому медальону».

Квартира барона Кляйста понемногу превратилась в подобие небольшого двора. Русские эмигранты считали своим долгом появиться здесь, принося «фотографии и книги об императорской фамилии». Незнакомку показывали гостям, словно ярмарочную диковинку.

Барон Кляйст, как мы уже сказали, был некогда полицмейстером: знаменательный для нас факт, ибо его наблюдения над загадочной протеже отличает и впрямь сугубо юридическая точность. Нам удалось познакомиться с отчетами об этих «допросах». Вот они.

«20 июня 1922 года женщина, которую я забрал из сумасшедшего дома, пригласила меня к себе в комнату и в присутствии моей супруги, баронессы Марии Карловны Кляйст, попросила у меня защиты и помощи в отстаивании своих прав. Я заверил ее в том, что готов находиться в полном ее распоряжении, но только при условии, что она откровенно ответит на все мои вопросы. Она поспешила уверить меня в этом, и я начал с того, что спросил, кто она на самом деле. Ответ был категорический: великая княжна Анастасия, младшая дочь императора Николая II. Затем я спросил ее, каким образом ей удалось спастись во время расстрела царской семьи и была ли она вместе со всеми. Ответ ее я привожу полностью.

«Да, я была вместе со всеми в ночь убийства, и, когда началась резня, я спряталась за спиной моей сестры Татьяны, которая была убита выстрелом. Я же потеряла сознание от нескольких ударов. Когда я пришла в себя, то обнаружила, что нахожусь в доме какого-то солдата, спасшего меня. Кстати, в Румынию я отправилась с его женой, и, когда она умерла, решила пробираться в Германию в одиночку. Я опасалась преследования и потому решила не открываться никому и самой зарабатывать на жизнь. У меня совершенно не было денег, но были кое-какие драгоценности. Мне удалось их продать, и с этими деньгами я смогла приехать сюда.

Все эти испытания настолько глубоко потрясли меня, что иногда я теряю всякую надежду на то, что придут когда-нибудь иные времена. Я знаю русский язык, но не могу говорить на нем: он пробуждает во мне крайне мучительные воспоминания. Русские причинили нам слишком много зла, даже мне, не говоря уж о моих родных».

«4 августа 1922 года Зинаида Сергеевна Толстая сообщила мне, Артуру Густавовичу Кляйсту, следующее.

2 августа нынешнего года женщина, называющая себя великой княжной Анастасией, рассказала ей, что ее спас от смерти русский солдат Александр Чайковский. С его семьей (его мать Мария, восемнадцатилетняя сестра Верунечка и младший брат Сергей) Анастасия Николаевна приехала в Бухарест и оставалась там до 1920 года. От Чайковского она родила ребенка, мальчика, которому сейчас должно быть около трех лет. У него, как и у отца, черные волосы, а глаза того же цвета, что у матери. Семья Чайковских жила где-то недалеко от вокзала, кажется, ул. Swienti Voevosi; номер дома Анастасия Николаевна не запомнила. В 1920 году, когда Чайковский был убит в уличной перестрелке, она, не сказав никому, бежала из Бухареста и добралась до Берлина. Здесь она сняла комнату в небольшом пансионе — названия она не знает — на Фридрихштрассе, неподалеку от станции. Ребенок, по ее словам, остался у Чайковских, и она умоляла помочь ей найти его».

Ну что же, первый шаг сделан. «Анни» во всеуслышание объявила себя Анастасией.

Два дня спустя она покинула дом почтенного юриста!
Почему? Нам не известно.
Спустя три дня инженер Айнике, тот самый, что появлялся 8 марта прошлого года в Дальдорфе вместе с капитаном Швабе, встретил Анни на Шуманштрассе возле дома, где жила Мария Пойтерт. Он засыпал ее целым градом вопросов. Напрасно. Она замкнулась в себе и упрямо не желала отвечать, где провела эти три дня. Кляйсты заметили, что она успела сменить одежду. Где? Каким образом? Это осталось загадкой.

Кляйсты были чрезвычайно обижены — их легко понять — этим неожиданным бегством и не горели желанием снова поселить Анни у себя. Ей пришлось на время воспользоваться гостеприимством инженера Айнике, которое, впрочем, не могло длиться бесконечно. К счастью, здесь она встретилась с советником Гэбелем, служащим Бреслауской префектуры. Его глубоко тронуло бедственное положение молодой женщины, и он сумел уговорить одного из своих друзей, доктора Грунберга, инспектора полиции, поселить у себя загадочную Анни. Человек сострадательный, доктор Грунберг пришел в ужас, увидев Незнакомку и услыхав ее рассказы. Впрочем, предоставим слово ему самому.

«Я решил отвезти Анни (это было 6 августа 1922 года) в наше поместье в Ной-хоф-Тельтоф: отдых в деревне благотворно сказался бы на ее здоровье. Два года, проведенные в Дальдорфе, совершенно расстроили ее нервы. Рассудок временами ей не подчиняется: результат ранения головы, вернее, ужасного удара прикладом. Но об этом чуть позже. Кроме того, у нее не лучшая — по части здоровья — наследственность.

Когда она жила у меня, я решил, согласовав это с правительственным советником, которому я рассказал всю историю, предпринять, наконец, какие-то шаги для того, чтобы официально удостоверить ее личность. Мы смогли уговорить прусскую принцессу приехать к нам под вымышленным именем. Во время ужина мы усадили Анастасию напротив ее высочества с тем, чтобы принцесса могла хорошенько рассмотреть ее. (Следует, правда, отметить, что принцесса в последний раз видела императорскую фамилию около десяти лет назад.)

После ужина Анастасия удалилась в свою комнату; принцесса последовала за ней в надежде побеседовать с нею наедине и отметить какую-нибудь характерную черту. Но Анастасия в этот вечер чувствовала себя очень плохо и была — не более, впрочем, чем обычно — не расположена к разговорам: она повернулась спиной к вошедшей принцессе и не отвечала ей ни слова. Поведение ее тем более необъяснимо, что она узнала принцессу с первого взгляда: на следующее утро она сказала нам, что вчерашняя посетительница была ее тетя Ирен»...

Итак, отметим важный факт: в конце августа 1922 года Анни впервые увидела человека, когда-то близко знавшего семью Анастасии. Перейдем теперь от версии доктора Грунберга к собственным запискам прусской принцессы Ирен, сестры императрицы Александры.

«В конце августа 1922 года по просьбе советника Гэбеля и инспектора полиции доктора Грунберга я согласилась приехать в Берлин, чтобы повидать загадочную женщину, называющую себя моей племянницей Анастасией. Доктор Грунберг доставил меня и госпожу Эрцен в свой деревенский дом под Берлином, где Незнакомка жила под именем «Мадемуазель Энни». Мой приезд был неожиданным, она не могла знать заранее, кто я, и потому не была смущена моим появлением.

Я убедилась тотчас же, что это не могла быть одна из моих племянниц: хотя я не видела их в течение девяти лет, но что-то характерное в чертах лица (расположение глаз, форма ушей и т.д.) не могло измениться настолько. На первый взгляд Незнакомка была немного похожа на великую княжну Татьяну...

К великому разочарованию четы Грунберг, столь расположенной к Неизвестной, я покинула их дом в твердом убеждении, что это не моя племянница; я не питала ни малейших иллюзий на сей счет.

До всех печальных событий мы прожили долгое время в такой близости, что довольно было бы малейшего знака, подсознательного движения, чтобы разбудить во мне родственные чувства и рассеять мои подозрения».

Анни прожила у Грунберга некоторое время. Записи доктора чрезвычайно интересны для нас: они изобилуют бесчисленными подробностями из жизни нашей героини.

«Анастасия покинула нас, отправившись в госпиталь Вестенд, где ей сделали рентгенограммы поврежденной головы. Потом она поселилась у барона фон К., но это место ей не понравилось — можно только гадать, почему,— и она сбежала к госпоже Пойтерт. В декабре 1924 года в «Lokal Anzeiger» появилась заметка под названием «Легенды дома Романовых»: речь шла о ней. Они повздорили с госпожой П. из-за этой статьи, и Анастасия оказалась за дверью. Укрылась она у соседей по лестничной клетке, где я, наконец, и отыскал ее. В конце января она переехала ко мне...»

По правде сказать, любезный доктор Грунберг был уже до крайности измучен пребыванием у себя таинственной больной с отнюдь не ангельским характером и решился наконец просить совета у католического священника профессора Берга. Записка, написанная им для профессора, содержит изложение всей истории Анастасии, начиная с ее поступления в клинику. К ней мало что добавилось со времени дневниковых записей барона Кляйста. Что же сам доктор думал об Анни после трех лет близкого знакомства? Профессору Бергу он написал очень просто: «В своих размышлениях я дошел до мертвой точки. Анастасия ни в коем случае не авантюристка. Мне представляется, что бедняжка просто сошла с ума и вообразила себя дочерью русского императора...

Она очень надеется, что ей поверят, когда найдут ее одежду, бывшую на ней в ту ужасную ночь; она оставила ее, как я уже говорил, у Чайковских, в Бухаресте...

Вот уже несколько дней, как здоровье Анастасии ухудшается. На левом локте появился свищ. К этому еще добавился плеврит».

Профессор Берг посоветовал доверить Анни заботам госпожи фон Ратлеф. Та выглядела весьма удивленной, когда один из знакомых вдруг спросил ее:
— Вы слыхали? Говорят, одна из дочерей русского императора жива?
— Нет, никогда!

С не меньшим изумлением она прочла записку доктора Грунберга и, крайне взволнованная — да это и не удивительно,— отправилась навестить больную... Обратимся теперь к ее собственным воспоминаниям.

«Меня провели к гостиную. Через несколько минут открылась дверь и вошла молодая женщина — та, ради которой я приехала. Она была невысокого роста, чрезвычайно худа и выглядела ослабевшей. Одета она была бедно, словно старушка. Когда она подошла поздороваться со мною, я заметила, что у нее недостает многих верхних зубов: это еще больше старило ее.

Движения ее, осанка, манеры выдавали в ней даму высшего света. Таковы мои первые впечатления. Но что поразило меня более всего, так это сходство молодой женщины с вдовствующей императрицей. Говорила она по-немецки, но с явственным русским акцентом, и, когда я обращалась к ней по-русски, она понимала меня совершенно, ибо, хотя она и отвечала на немецком языке, но реплики были абсолютно точны. У нее болел нарыв на руке, и я посоветовала ей лечь в госпиталь.

Благодаря заботам господина С. нам удалось найти место в Мариинском госпитале...

Поскольку я постоянно была при ней, через некоторое время она начала доверять мне; может быть, этому способствовала и обстановка, совершенно ей чуждая.

Любой прямой вопрос ее пугал; она замыкалась в себе. Ее нелегко было вызвать на разговор, но затем уже следовало стараться не помешать ей, прерывая замечаниями. Если предмет беседы был ей интересен, она говорила вполне охотно. Так было почти всегда, когда речь заходила о ее детских годах: жизнь вместе с родителями, братом и сестрами, кажется, единственное, что ее интересовало, воспоминания переполняли ее в эти моменты... Она умела быть признательной за доброту и дружбу, которую ей выказывали. От всей ее натуры веяло благородством и достоинством, которые притягивали всех, кто знакомился с ней.

Сколько раз она повторяла мне:
— Я не знаю, чего Бог хочет от меня! Почему я одна осталась в живых? Почему не дано мне было умереть вместе со всеми? И ведь я умирала уже не раз, но люди зачем-то заставляли меня жить!»

Среди частых посетителей — отметим этот факт — госпожа фон Ратлеф упоминает посла Дании. Странное на первый взгляд присутствие объясняется вполне очевидным образом. Именно в Копенгагене доживала свой век вдовствующая русская императрица или, изъясняясь в терминах родства, бабушка Анастасии. Слухи о том, что в Берлине объявилась женщина, претендующая на высокий титул великой княжны, докатились и до Дании. Императрица была взволнована: пусть даже один шанс из тысячи, что вся эта история окажется правдой, разве можно им пренебречь?

Так, господин Зале, датский посланник в Берлине, неожиданно для себя сделался «разведчиком» по приказу брата вдовствующей императрицы. Дипломат стал частым гостем в Мариинском госпитале.

А тем временем в Копенгагене без нетерпения и даже с некоторой долей скептицизма ожидали его первых донесений. Каковы они будут, было известно заранее. Но ответ удивил всех.

Окончание следует

Перевел с французского А. Ендовин

Просмотров: 6702