Цена одного карата

01 мая 1962 года, 00:00

В 1866 году маленькая девочка нашла на южном берегу реки Оранжевой, в Южной Африке, сверкающий камешек и принесла его матери. Этот камешек был подарен господину Ван Никерку, который продал его за 500 фунтов стерлингов. Камешек весил 21,5 карата. Потом тот же предприимчивый Ван Никерк у местного знахаря обменял на стадо скота очень крупный кристалл, за который ему выплатили 11 200 фунтов стерлингов.

Так появился на белый свет знаменитый алмаз «Звезда Южной Африки».

И после этой находки началась алмазная лихорадка. Она вспыхнула с такой силой, что затмила все страшные по своему безумию вспышки наживы на Дальнем Западе США. В выходящем и по сей день кимберлийском журнале «Дайемонд филдс адвертайзер» писали: «Моряки бежали с кораблей, солдаты покидали армию Полицейские бросали оружие и выпускали заключенных. Купцы убегали со своих процветающих торговых предприятий, а служащие из своих контор. Фермеры оставляли свои стада на голодную смерть, и все наперегонки бежали к берегам рек Вааль и Оранжевой...»

«Тысячи полубезумных искателей алмазов, наводнивших этот край, копали землю наперегонки, мешая друг другу. Сначала они не решались углубляться в землю более чем на полметра чтобы их не обошли другие и не собрали алмазы с поверхности более легким способом... Кимберли безумствовал. Искатели набрасывались на дома и разрушали их все подряд, чтобы искать алмазы в обломках...» — писали чехословацкие путешественники И. Ганзелка и М. Зикмунд.

Потом появились первые копи, шахты, был вырыт Биг-хоп — самый глубокий в мире карьер глубиной в 854 метра.

«Велико было число тех, кому счастье улыбнулось и кто за короткое время составил себе состояние, однако больше было тех, кто потерял здесь все. Преобладающее большинство здесь опускалось морально, так как месторождения вскоре превратились в вертеп всяческих пороков».

История повторилась, когда были открыты алмазы в Конго.

Самую характерную особенность Кимберли, кроме Биг-хол, представляют ржавые решетки и колючая проволока. Их можно увидеть повсюду, как только вступишь в гигантский лабиринт огражденных проволокой дорог и участков, карьеров и производственных цехов, узкоколейных путей и отвалов пустой породы. В Кимберли даже кладбище находится за проволочной решеткой и за массивными воротами с грозно ощетинившимися стальными зубцами. Да, да, кладбище для тех, кто целыми годами жил за проволочной оградой. Их эта ограда сторожит и после смерти...

Какими дикими кажутся эти истории советским людям! Пять лет назад я первый раз посетил Мирный — столицу алмазного края в Якутии, а второй раз — в конце 1961 года. Встречаясь с нашими алмазодобытчиками, не ощущаешь ни единого намека на какой-то алмазный ажиотаж, да он и невозможен в нашем, социалистическом мире. Слово «алмаз» в Мирном часто заменяют весьма прозаическим, но весомым понятием «продукция».

В Мирном хорошо знают, что прежде всего не украшения и не безделушки представляют собой лучезарные алмазы. Алмаз стал могучим орудием в ведущих отраслях социалистической промышленности, в точнейшей механике и металлообработке, в геологии, бурении сверхглубоких скважин, проникающих в подземный мир.

Для алмаза существует единая цена. Эталон, обязательный для всех банков мира. Он так же прочен, как цена платины и золота. Но есть у наших алмазов и другая цена.

Добывая алмазы, наш человек становится лучше, выше, чище, потому что здесь, не в поиске сокровища ради личного обогащения, а в труде на благо людей, в дружном коллективе оттачиваются светлые грани его души. Вот почему несоизмеримо выше цена одного карата в руках советского человека. Это я понял, когда побывал в Мирном, в алмазном цехе страны, и встретился с простыми людьми героями этих очерков...

Очерк первый

Алмазоград

Глава первая, в которой рассказывается об относительности расстояний и о новом городе, о свайных постройках и силе, превращающей сталь в стекло

— Билет до Мирного, пожалуйста.
Вероятно, я произнес эту фразу с излишней торжественностью.
Кассирша попыталась погасить веселые искорки в глазах:
— Вам до какого?
— До якутского, А что, уже и до антарктического можно?
— Пока нет.

Пять лет тому назад мне точно так же ответили в агентстве Аэрофлота, когда я спросил, как добраться до Мирного в Якутии.

Пять лет назад... Тогда еще только перекрывали Ангару у Иркутска и едва начали прокладывать бичевник на правом берегу под Братском. Пять лет назад наши искусственные спутники еще не летали над Землей, и земляне еще не принимали с триумфом первых советских космонавтов.

Но если мы строим гиганты-турбины, если наши ученые имеют замечательно точные приборы и если наши космические корабли лучшие в подлунном мире,— есть наверняка в этих успехах скромная заслуга и тех, кто открыл и кто добывает якутские алмазы.

Камень, который в затянувшемся младенчестве своем слыл только баловнем, оказался отличным работягой. Конечно, ювелирные алмазы не потеряли своей ценности и теперь. Но «бедные родственники» бриллиантов — желтые, черные, красные алмазы, которые ювелиры презрительно называли «борт» (от выражения «за борт»), приобрели права гражданства на международном рынке. Причем черные алмазы карбонадо, например, просто незаменимы в бурении...

...За иллюминатором мерцали звезды. И вверху и внизу. Казалось, наш самолет плывет где-то в сотнях парсеков от Земли и внизу медленно перемещаются галактические туманности. Это скопления городских огней.

Но вот засиял новый рой золотых огоньков: Мирный!
Встреча со знакомым городом — свидание со старым приятелем. Города как люди, их не спутаешь: у каждого своя судьба, свое лицо, свой характер. Но если ты не видел город с его младенчества? Если в памяти несколько домов вдоль проселка, который никуда и ниоткуда не вел? Да и не проселок то был, а хлябь, в которой увязали тракторы. Было еще в Мирном не то три, не то четыре автомашины. Их пригнали по зимнему пути сквозь тайгу от Ербогачена. Самолеты — «Антоны»— приземлялись тогда на речной косе. Оставшиеся до трубки «Мир» километры преодолевали обычно пешком; при удаче — на лошади; при «особом везении» — на машине.

Мне тогда «повезло». Тридцатиградусная жара, дыхание оттаявшей топи, темные облака кровососущих, пировавших нами, — пять часов толкали мы, пассажиры, несчастный грузовичок...

А теперь... Под крылом самолета проплывают кварталы города. Двухэтажные дома, коттеджи, ярко освещенные улицы. Дома без крыш. Стальные остовы предприятий. Драги, моющие не золото, а алмазы. Драги, похожие и на землесосные снаряды и на корабли. Поселки вокруг города.

Это алмазный цех страны.

Память назойливо спрашивает: это Мирный, тот же самый Мирный?

Город просыпается глубокой ночью: ведь солнце восходит за два часа до полудня. Мороз — минус 45. Тянет утренний ветерок. С ветерком стужа свирепа, как кипяток. Визжит под ногами снег, будто ему на мозоль наступили.

Холодное, серое марево окутывает город. Стены домов оштукатурены инеем. Начинают постукивать топоры, сначала украдкой, потом звонко, словно по металлу.

Строители возводят дома на сваях: ведь здесь вечная мерзлота. Если поставить дом с утепленным фундаментом, то летом постройка покосится: стены или опустятся в грунт, или, наоборот, выпрут из грунта. Зимой плохо промерзшая земля под зданием вспучится — и дом, в конце концов, разрушится. Свайные опоры стоят прочно: подполье проветривается летом и равномерно промерзает зимой.

Между домами, будто арки, перекинуты трубы парового отопления. Их тоже нельзя зарывать в землю. Иначе и зимой между постройками будет топь.

Пришел сосед по номеру гостиницы. Обычный диалог: «Откуда?» — «Из Якутска». — «Алмазник?» — «Кинотехник». — «Испортилось что-нибудь?» — «Нет. Широкоэкранный кинотеатр монтируем. «Алмаз» называется».

По улице, добродушно урча, ползут на работу двадцатипятитонные самосвалы, пялят в сумрак оранжевые глаза фар. А из тонких жестяных труб, вылезающих сбоку из кабин, вьется этакий веселенький дымок с искорками. Дымок этот немножко коптит славу конструкторов, вполне заслуженную, впрочем. Но, видно, не рассчитывали конструкторы, что их машины пойдут дальше умеренного климатического пояса. Шоферы исправили пробел в конструкции по-своему: поставили в кабинах крохотные «буржуйки».

По утрам небольшие стада «ЗИЛов» и «МАЗов», терпеливо пофыркивая, поджидают своих хозяев у столовой. Моторы выключать нельзя — замерзнут. То и дело хлопает дверь, ведущая в обеденный зал, и из облаков пара выныривает очередной посетитель. Он крякает, натужно улыбается скованным морозом лицом — ходить бородатым или небритым считается дурным тоном, — снимает пальто и, поеживаясь, потирая руки, идет мимо столов с горками отличнейшего мирненского хлеба к кассе. На завтрак — обед, на обед — два обеда, на ужин — еще обед. Мирненцы не чревоугодники — мороз...

В столовой на двери часто ломаются ручки. И не только в столовой, но и в парикмахерской, в магазинах, на почте... Мирненцы не буяны и не чемпионы-силачи — опять все дело в морозе!

При минус пятидесяти и сталь становится более хрупкой.
— Ручки у дверей — это еще что! — мой сосед по столу, широко улыбаясь, подмигнул сотрапезникам. — Вот недавно на руднике монтировали пятикубовый экскаватор. Лопнул трос. Десятитонная стрела упала и разбилась на три части. Как стеклянная.
За столом рассмеялись. Смеялся и я. Над теми, кто пытался меня разыграть. Потом проверил. Оказалось — правда. Разбилась стрела.
Что ж, люди вправе шутить и над сталью, коли она сдает.

Глава вторая, в которой часто повторяется слою «история», потому что эта глава как раз и посвящается началу истории города Мирного

По крохам я собирал факты из истории алмазограда. Рядом с мелочами оказывались события крупные, значительные, явно несущие в себе дух героизма. Например, история с доставкой энергопоездов. Долгое время город и предприятия сидели на голодном электрическом пайке. Наконец в Усть-Кут (по железнодорожному справочнику это Лена, по речному — Осетрово) прибыли пять энергопоездов. Их предстояло демонтировать, погрузить на баржи, сплавить на сотни километров вниз по реке, а потом снова собрать.

Но решили сделать иначе. Не демонтировать поезда. Поставить рельсы на баржи, загнать на них составы, а в Мухтуе вывезти на берег. Смелая мысль. Это все равно что перевезти на обычной лодке легковую автомашину. Но речники и энергетики совершили то, что казалось невозможным. Алмазные фабрики и Мирный получили энергии вдоволь и на несколько Месяцев раньше, чем можно было ожидать.

Монтажники в кратчайшие сроки закончили и линию электропередачи от Мухтуи до Мирного. Сейчас ЛЭП тянется к новорожденному городу Чернышевску. Он назван так в честь великого русского демократа Н.Г. Чернышевского, который отбывал ссылку в этих местах.

И, конечно, людям, что дали городу это имя, будущее представляется не в снах, как в романе «Что делать?». Они стали непосредственными участниками великих преобразований, совершаемых просвещенным, вооруженным наукой и техникой народом, они и есть те самые люди будущего, о которых всего сто лет назад мечтал Николай Гаврилович.

Собственно, с рассказа о таких людях и начинается история юного города, история первой его улицы — Ленинградского проспекта. Об этом я узнал от первого историка города Петра Вечерина, который очень помог мне в моих исторических изысканиях. Вечерни — учитель. Окончил исторический факультет Якутского педагогического института. Потом его выдвинули на профсоюзную работу. Сейчас он председатель объединенного постройкома Вилюйгэсстроя. Вечерин написал дипломную работу, которая посвящена возникновению и строительству Мирного.

Вечерин и рассказал о начале освоения якутского алмазоносного бассейна.

Это произошло вскоре после декабрьского Пленума 1956 года. Промышленность страны остро нуждалась в алмазах. А первая разведка трубки «Мир» показала, что по запасам и содержанию алмазов она является месторождением с будущим.

Но для создания рудника в сердце Якутии, среди глухой тайги, требовалось много средств, техники, людей. И страна дала все это.

К тому времени от ближайшего порта на реке Лене — поселка Мухтуя — была уже проложена зимняя дорога. В ноябре началась регулярная перевозка первоочередных грузов. Население Мирного насчитывало около семисот человек. Из деталей финских домиков геологи собрали клуб. Работала первая школа. Правда, все четыре класса размещались в одной комнате и занятия вела одна учительница.

Уже в январе 1957 года был образован трест «Якуталмаз».
И в те же дни первые патриоты получили комсомольские путевки на строительство алмазного цеха страны. К пионерам строительства Мирного и адресовал меня Вечерин.

Глава третья, в которой вы познакомитесь с тремя самостоятельными парнями, а также узнаете, что такое «белое безмолвие»

Михаил Лейконен критически огляделся.
Снег. Низкорослые голые лиственницы стояли редко. Их раскинутые а стороны ветви словно пытались загородить дорогу. Лиственницы были похожи на кресты.

Лейконен недовольно фыркнул:
— А еще говорили, «непроходимая, дремучая тайга». Да здесь от ствола до ствола не докричишься.
Потер щеку, добавил:
— Вот мороз — настоящий.
Михаил Орлов и Николай Михайлов стояли молча.
В окружающей тишине таилась какая-то сила. Непонятная, давящая. Ни птицы, ни звериного следа. Даже снег чужой — мелкий, сыпучий.

Позади неразлучной троицы из Ленинграда — десятка два парней. Так уж повелось: и в поезде, и в самолете, и во время долгого ожидания погоды в Мухтуе два Михаила и Михайлов становились ядром, вокруг которого собирались люди.

Казалось, что в дорогу тронулась одна семья, трое братьев, дружных, веселых. У каждого оказалось свое дело, свои заботы: Орлов был финансовым богом, Лейконен доставал газеты, журналы, книги. Путь-то не близкий: почти месяц в дороге. Михайлов обеспечивал кипятком, выполнял разные поручения по провиантской части. Они резко отличались от тех заводил, что собирали около себя парней с «широкой натурой». Праздников с конца января по март не предвиделось. По такому случаю был введен сухой закон.

Сначала над ними подтрунивали, потом стали приглядываться, затем призадумались — и стали брать пример. Некоторые с опозданием, но брали. А после этого как не держаться около таких самостоятельных парней. Ясно, с ними не пропадешь... Палатку поставили уже затемно. Печку раскалили так, что перед сном пришлось проветривать помещение. Посмеялись над морозом, разделись, забрались в спальные мешки.

Проснулся Орлов от озноба. Точно на снегу спал. В палатке стояла тишина. Такая же, что и вчера на улице: неподвижная, давящая. Она украдкой вползла ночью.

Орлов покосился на товарищей: над спальными мешками к потолку поднимались белые столбы пара. Судя по неровному дыханию, соседи не спали. Михаил повернулся на другой бок и поджал ноги, стараясь согреться. Подумал: «А кто вчера последним за дровами бегал? Вроде я. По всем законам общежития, печку растапливать не мне». Вздохнул.

В других мешках тоже вздыхали.
— Да, — прервал зябкое молчание Николай Михайлов, — только тог, кто читает Джека Лондона в теплой комнате да на диване, может считать его «романтиком». Им ли знать, что это такое — белое безмолвие?

— Белое безмолвие, — поддержал разговор Орлов, — это не только пейзаж. Это мороз. — И, подумав, добавил: — Ночные дежурства надо установить. Чтоб всю ночь печка топилась.

— У тебя, Миша, — заметил Лейконен, — открываются невиданные организаторские способности. Даже не подозревал.
Орлов улыбнулся про себя. Орлова, секретаря комсомольской организации силикатно-кирпичного завода и бригадира лучшей бригады слесарей, с Мишей Лейконеном связывала дружба. Они вместе ходили на лыжах, бывали друг у друга в гостях и часто вели долгие разговоры о месте человека на земле.

И наступило время, когда друзья решили поехать вместе. К ним присоединился шурин Орлова — Николай Михайлов.
Так и очутились они здесь, в Мирном.

Первым выскочил из спального мешка Коля Михайлов и принялся исполнять замысловатый танец одевания.
— По справедливости, — подбадривал его Лейконен, — по справедливости. Ты вчера за дровами не ходил.
Через десять минут, когда бок железной печки раскалился докрасна, остальные обитатели палатки с царской неторопливостью совершили обряд подъема.

Когда завтракали, Орлов глянул на часы:
— Через пятнадцать минут — на работу.
— Послушай, Миша, — сказал Лейконен. — Ты не возражай, даже из скромности. Я думаю, что тебя надо оставить на прежней должности. Бригадиром.
— Согласен, — ответил Орлов. — Но не меняй должность и ты. Будешь отныне комиссаром бригады.
— А я — главным истопником, — сказал Михаилов. — Мне это нравится.
— Тогда я — водовозом, сказал Орлов.
— Не слишком ли много у тебя будет нагрузок? Вода здесь большая редкость, чем алмазы.

Об алмазах говорили часто: и в дороге, И вчера, в первый вечер. Но Михаил Орлов обратил внимание, что говорят о драгоценном минерале просто и обыденно, будто о силикатном кирпиче.
— Надо бы телеграммы женам отправить, — сказал Михайлов. — Вот только адреса-то полного у нас нету. «До востребования» — беспокоиться будут: вот, не устроились, да что там, да как там.

— Я, конечно, не очень сведущ в таких делах, — произнес Лейконен, — но, по-моему, название улице дают те, кто первым поселился на ней. Вот мы и назовем.
Взял кусок неструганой доски, положил на стол и, мусоля химический карандаш, вывел:
ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ
Полюбовался на свою работу и спросил:
— Возражений нет?
Доску торжественно прибили к лиственнице. Собрались все приехавшие с первой партией и одобрили название и выдумку ленинградцев.
И отправились прорубать в тайге просеку, чтобы поставить на проспекте первый дом.

Глава четвертая, в которой доказывается относительность сроков строительства и вообще рассказывается о буднях «самостоятельной» бригады

В бригаду «самостоятельных» шли охотно. Сначала строители рубили лес. Потом вели линию электропередачи от дизельной к обогатительной фабрике. Ставили осветительные фонари, тянули линию связи.

Лютовали морозы, с ветрами и без ветров. От мороза распухали руки, трескались губы, слезились и воспалялись глаза.
— Бывало, что уезжали люди. Бежали. Диванные романтики...
Орлов усмехнулся.

...Я пришел в гости к Михаилу Павловичу неожиданно. Он только что прилетел из Якутска с пленума обкома партии. Пока щепетильный хозяин приводил себя в порядок, я смотрел семейные фотографии и памятный альбом делегата XXII съезда КПСС. Видел снимок и самого Орлова в Георгиевском зале Кремля. На фото — человек, неловко чувствующий себя перед объективом. А поскольку в таких случаях форма одежды парадная, то на лацкане темного пиджака четко выделялась Золотая Звезда.

Я спросил Орлова, какие объекты строила его бригада.
— Ну, например, фабрику. Первую, — сказал Орлов. — Мы ее реконструировали.
Замечу, что «реконструкция» — слово в данном случае весьма условное. Эту фабрику, вернее сарай с примитивными грохотами, я видел в первый приезд. А сейчас первая фабрика — огромное здание, высотой в четыре этажа. Бригада Орлова построила ее заново за 92 дня, а по плану полагалось за семь месяцев. Фабрика вступила в строй и была освоена не к концу промывочного сезона, как намечалось, а к началу. (Обогатительные предприятия алмазограда работают пока сезонно — летом.)

— У нас при реконструкции фабрики, — улыбнулся Орлов, — досадный случай произошел. То ли при перевозке, то ли где еще потерялся редуктор классификатора. Без него алмазы будут уходить в «хвосты», то есть в отвалы. Всё перерыли — нет редуктора. А деталь не маленькая — этак с табуретку. Решили мы с Лейконеном вместо редуктора тройную передачу сделать для классификатора. Двое суток рассчитывали передачу, поставили все-таки. Работала. Два года работала, пока все оборудование на фабрике снова не сменили.

Это было в те дни, когда Орлов, секретарь комитета комсомола стройки, вступил в кандидаты партии и создал комсомольско-молодежную бригаду слесарей-монтажников. Она стала первой бригадой коммунистического труда в городе, А зимой шестидесятого, после успешного завершения монтажа горнообогатительной фабрики, вместе с большой группой работников цветной металлургии Орлову было присвоено звание Героя Социалистического Труда, а Лейконена наградили орденом Ленина.

Состав бригады Орлова текучий. Переходишь на другой объект — меняется профиль работ, приходится заново создавать коллектив. Неизменным оставался только костяк бригады: Михаил Лейконен, Петр Сыроваткин, Николай Михайлов да еще несколько человек. Многие из бригады Орлова получили высокие разряды и сами стали во главе бригад.

Хорошо помнит Орлов, как впервые появился в бригаде Гилязов, который, по мнению многих, был человеком тяжелым...

В замусоленной кепчонке, в пальтишке, вытертом до основы и напоминавшем мешковину, он подошел к Орлову и, ухарски цыкнув сквозь зубы тонкой струйкой, спросил:

— И ты не возьмешь?
— Куда?
— На работу.
— Люди нам нужны, — с расстановкой ответил Орлов.
— Они везде нужны. Только вот я не нужен, видно.
— Как зовут-то?
— Роман. Гилязов.
— Холодно, поди, тебе, Роман. Зима на дворе.
— Жалостливый, — протянул Гилязов. — Ты мне про работу.
— Я про работу. Пальто тебе нужно. Вот что.
Был обеденный перерыв. Монтажники грелись, тесно набившись в избушку.
— Справлю, коли заработаю. А может...
— Что может?
— Пропью.
— Не пропьешь!
— Это почему же? — задорно спросил Гилязов. Огляделся, видимо, снова приспичило сплюнуть, но сдержался. И еще его удивили улыбки парней. Откуда тогда Роману было знать, что бригадира понимают с полунамека.
— Скинемся, ребята? — сказал Орлов.

Зашумели монтажники. Петр Сыроваткин положил на стол шапку.
— Дело! Это так! Эх, мало из дома взял... Ничего! Наберем
Орлов собрал деньги. Пересчитал:
— На, Роман. Топай в магазин. Купи одежонку и завтра — на работу. Понял?
— Да ты знаешь, кто я? — Гилязов удивленно ткнул себя пальцем в грудь.
Орлов пожал плечами:
— Скажи.
— Я двенадцать лет сидел...
— Не убежал же. Отсидел.
— Я за дело сидел! За дело!
— Тем более. Понимаешь.
— Да я...
— Брось, — оборвал Орлов. — Ты в магазин идешь?
— Ну, иду...
— Работать у нас будешь?
— Буду.
— Ну, и отправляйся в магазин. У нас перерыв кончается.
Гилязов с недоверчивостью посмотрел на орловцев. Может, милостыней хотят отделаться? Вроде нет.
Мужчины деловито застегивали ватники, натягивали ушанки, варежки.
— А деньги за что?
— Отдашь в получку. Не Христа ради собрали. Заработаешь.
Мимо Гилязова проходили люди, улыбались, подмигивали...
— Где теперь Гилязов? — спросил я у Орлова.
— Как где? В Мирном. В другой бригаде работает. В гости заходит. Женился. Где же ему быть?

Глава пятая, из которой станет ясно, что ручей Ирелях — это не река Нева

По утрам бригадир встречается со своими монтажниками на автобусной остановке. Расписания у транспорта Мирного еще нет. Приходится выходить загодя и ждать. Толпа рабочих вглядывается в сиреневый морозный туман.

Вот и автобус. В нем потеплее. А может быть, кажется. Пока едут — идет «планерка». Времени вполне хватает, если говорить только о деле. Остановка, другая. Часть рабочих выходит. Сейчас орловцы трудятся на трех объектах сразу. Работами ведает совет бригады. Он намечает графики монтажа и сам за ними следит. Как же иначе — не разорваться же бригадиру. Да и всем от этого новшества спокойнее и увереннее: сами постановили, сами и выполняют.

Новая фабрика строится на берегу того самого ручья и, пожалуй, на том самом месте, откуда шесть лет назад после восьмилетних поисков геологи послали веселую радиограмму: «Закурили трубку мира. Табак отличный».

На ручье паруют наледи. Вода еще борется с морозом.

От конструкций фабрики тянет холодом прокаленной морозом стали. Студеные сквозняки гуляют меж гигантских грохотов и отсадочных машин. Полутьма помещения озаряется голубым огнем сварки. Дрожат на стенах жесткие тени и жесткий свет.

Пахнет пригорелым металлом. В стерильном воздухе запахи особенно резки.

Под ударами молотков сталь звенит до странного высоко. Она словно в недоумении, что в такой холод с ней еще что-то делают.

Но вот сдвинул на затылок ушанку Юрий Русинов — жарко. Скинул рукавицы Петр Сыроваткин. Хоть на минутку. Надо проверить, хорошо ли выровнены отсадочные машины. Техника обогащения кимберлитов сложна. Она требует безукоризненной отладки всех агрегатов.

Перекур. Вернее, обогрев в палатке, где свирепо рычит печь. По дороге к палатке киваю на дымящийся ручей:
— Не Нева, Михаил Павлович. Орлов неожиданно говорит:
— Между прочим, еще один человек так же сказал про этот ручей. А потом искупался в нем в половодье. И меня с собой прихватил.
— Кто ж это?
— Да Миша Лейконен. Насос спасали.

Случилось это весной. Затяжной, северной, когда снег играет в прятки с солнцем, хитрит, изворачивается.

Быстрее всего снимают зимнюю шубу комли деревьев. Они первыми начинают прогреваться, и у корня расцветает аккуратная круглая лунка, на дне которой — земля. Затем снег убегает на северные склоны сопок и хитро поблескивает там, синий и ноздреватый. Потом белые островки остаются лишь в ложбинках, рытвинах, глубоких и крутых распадках. И только когда тайга зазеленеет, придержит листвой и хвоей тепло у земли, тогда пропадают, словно уходят под землю, в вечную мерзлоту, снежные последыши.

Из-за вечной мерзлоты весна на севере водообильная, бурная. Некуда деваться талой воде, как по камню, скатывается она по склонам. Враз переполняются русла еще не вскрывшихся ручьев и речек. Паводок бежит по льду промерзших до дна водоемов. Бурливый, словно горный поток.

Когда зимней порой бригада Орлова поставила на берегу ручья насосную установку, никто не мог сказать: достаточна высота козел, чтобы мотор не смыло паводком, или нет? Старожилов в этих местах не было, если не считать медведей. Но и они, как известно, зимой спят.

И вот ярким весенним днем пришло тревожное известие: вода ломает насосную станцию. Единственную, которая питала город водой.

— Айда, ребята, — сказал Орлов, — мы ставили, нам и спасать.
Остановились у берега. Не узнать ручья — раскатился вширь метров на триста! Было что-то дикое, стремительное и неудержимое в этом разливе. Поскрипывают, вылезая из бревен, скобы настила, на котором стоит насос. К нему с берега тянутся трубы.

— Сбивайте плот, — сказал Орлов.
— А как подойдешь на плоту к козлам? Это его на километр вверх по течению надо оттаскивать.
— Да, — протянул Орлов.
— Выйдет, Миша, выйдет, — горячо заговорил Лейконен. — Плот надо посадить на привязь, а веревку через трубы перекинуть и отпускать помаленьку. Потом тем же манером обратно.

— Верно! Все за плот! — согласился Орлов. — А пока мы с Мишей по трубе к настилу поползем. Закрепить его надо. Того гляди, сорвет.

Поползли. Труба ржавая, влажная. Вот-вот сорвешься — и в ледяную воду. Поток быстрый, мелькает внизу солнечными бликами. Голова кружится.

Впереди послышался хруст. Течение, как плечом, поднимало и запрокидывало настил. Поползли скорее. Когда добрались, выяснилось, что настил держится на единственной скобе.

— Ледяная вода-то, — заметил Лейконен.
— Ледяная, — отозвался Орлов.
И они, выхватив из-за поясов топоры, прыгнули в поток. Остервенело, будто злясь, что тело сдает, что ноги сводит судорога, вогнали в бревна скобы. Потом, сжав до хруста зубы, чтоб не стучали, с трудом выбрались на настил. Ноги не слушались. Мышцы свела мучительная боль.

— Попрыгаем, — не то спросил, не то приказал Орлов.
Поднялись, помогая друг другу. Потоптались. Вроде полегчало.
— Трави! Трави! — донеслось от берега.
На плоту к насосу двигались Фесенко и Баранов. Подоспевший Николай Гуц страховал плот веревкой.

Наконец неуклюжее, наспех сбитое сооружение подошло к настилу. Орлов и Лейконен тем временем сняли муфту, соединявшую насос с трубами, ослабили болты, крепившие мотор. Общими усилиями, чертыхаясь, сдвинули с места полутонную махину. Одно неверное движение — и все четверо соскользнули бы с плота в воду. Самим — не так страшно. Насос! Ведь всем жителям города — а их было уже больше тысячи — пришлось бы бегать с ведрами к речке.

Плот почти наполовину затолкали под настил, чтоб не перевернулся от тяжести. И только тогда столкнули на него насос.

Плот осел, накренился. Его выровняли весом своих тел. До берега добрались без приключений...

— История! — закончил рассказ Орлов. — Прямо дед Мазай и зайцы! Спросил потом у тезки: «Ну, как Ирелях — не Нева?» — а Лейконен щурится: «Вот поеду в отпуск, искупаюсь в ледоход на Неве, тогда скажу».
— Не простудились? — спросил я, протягивая руки к печке. На уровне головы в палатке нечем было дышать от жары, а на ботинках снег не таял.

— Когда? — удивился Орлов.
— Да после купанья.
— А... Видно, некогда было...
Теперь Ирелях перегорожен плотиной и создано водохранилище, которое именуется — в шутку, конечно, — «Мирненским морем».

Николай Коротеев, наш спец. корр.

Рисунки П. Павлинова

Просмотров: 4418