Через 35 веков после окончания света

01 февраля 1998 года, 00:00

Через 35 веков после окончания света

Древним    цивилизациям    положено    рождаться и   умирать —история   приучила   нас   к   этому. Но странное дело: исчезновение минойской культуры, которое многие ученые объясняют катастрофическим извержением вулкана Санторин в 1500 году до Р.Х., не оставило меня равнодушным. Чем больше я узнавал о минойцах, тем труднее мне было смириться с их гибелью от природного катаклизма. Сходство с Атлантидой не убеждало, я искал доказательства невиновности Санторина — маленького вулканического острова в семидесяти морских милях к северу от Крита.

Я сошел по трапу и очутился у дверей крохотного аэропорта. Позади плескалось море, впереди тянулся склон с единственной дорогой, уводящей куда-то вверх к белеющим деревенькам, похожим на тысячи других греческих деревень. Унылый склон принадлежал Санторину — одному из самых могучих вулканов Земли, но ничто не говорило мне об этом, как не говорило и о том, что произошло здесь три с половиной тысячелетия назад.

Такси мягко приняло с места, неподвижный воздух устремился навстречу и вместе с ним — легкий, едва уловимый запах, который я однажды уже вдыхал — только совсем в других краях. Это было на Камчатке, в кальдере вулкана Ксудач. (Кальдера — вулканическая котловина, образующаяся при обрушении «кровли» нал магматическим очагом, опустошенным в результате извержения.)

Этот вулкан прославился в 1907 году, когда взрывом колоссальной силы поднял в воздух полтора миллиарда тонн земли. Спустя семьдесят лет мы поднимались на голые, безжизненные склоны — в лицо дул ветер, донося легкий, щекочущий ноздри запах...

Я попросил таксиста притормозить. Вдоль шоссе тянулись странные на вид виноградники — как будто кто-то расставил по полю сотни плетеных корзин. Это была одна из примет Санторина: лозу на острове специально закручивают кольцом, чтобы ей было легче противостоять ветру.

Корни лозы уходили в сухую, как порох, смесь мелких камешков, пемзы и шлака. Я взял горсть этой жалкой земли, поднес к лицу: да, тот самый запах, не выветрившийся за тысячелетия — запах катастрофы...

Гибель Атлантиды?

Впервые рассказ о том, как погибла минойская цивилизация, я услышал на Крите, в стенах археологического музея города Ираклиона. Гиды-экскурсоводы не без удовольствия живописали картину природного катаклизма. Впрочем, источник их фантазии был хорошо известен: катастрофа, случившаяся в Индонезии в 1883 году, в окрестностях вулкана Кракатау.

Страшное извержение Кракатау, в результате которого на берегах Явы и Суматры погибло 36 тысяч человек, по мнению многих вулканологов, довольно точно воспроизводило события на Санторинс и Крите в ту эпоху, которую Артур Эванс назвал минойской и о которой до начала двадцатого века ничего не было известно. Я часто представлял себе это древнее извержение Санторина, мне даже казалось, что я сам стою на критском берегу, глядя в оцепенении на приближающуюся клубящуюся черную тучу...

...Непроглядная и удушливая тьма поглотила Крит. Гремел гром, били молнии, с черного неба падали хлопья белого пепла — казалось, кошмару не будет конца. Но через несколько дней мгла стала рассеиваться, и у людей затеплилась надежда. Увы, они не знали, что в тот момент произошло на Санторине: середина острова провалилась, и в образовавшуюся бездну хлынуло море. Чудовищная волна, взметнувшаяся на 250 метров, покатилась в сторону Крита...

Что было потом, мне сложно было представить. Но гиды легко справлялись с финалом: «...цунами разрушило города, уничтожило флот, погубило людей. Пепел умертвил посевы и скот. Силы минойского государства были подорваны — этим воспользовались ахейцы и заняли Крит. Так погибла величайшая цивилизация...»

Паром, увозивший меня с Крита в Афины, вышел из Ирак-Лиона с большим опозданием.
— Наверстаем? — с надеждой спрашивал я у стюарда.
— Вряд ли,  — отвечал тот.  — У нас еще один заход. На Санторин.
— Тот самый вулкан? — простодушно удивился я. — Неужели на нем живут люди?
— Разве вы не знаете, — улыбнулся стюард, — с тех пор как на Санторине нашли столицу Атлантиды, мы высаживаем на острове тысячи туристов...
— Чью столицу? — озадаченно переспросил я.
— Атлантиды!..

Я поднялся на палубу. Ночь стиснула корабль. До Санторина оставалось часа три хода, но я не собирался ложиться спать. Мысленно возвращался на Крит, к развалинам Кносского дворца, чтобы вновь испытать восхищение изобретательностью минойских строителей, мастерством ремесленников, талантом художников — всем их солнечным и наполненным бытием. Однако это было горькое восхищение.

Ужас, сидевший во мне с детства и, казалось, давно забытый, вдруг всколыхнулся: выходит, правда все — и гнев Божий, и Апокалипсис, и конец света? Почему и нам не суждено, подобно минойцам, встретить гибель — от ядерного ли удара или от СПИДа — как роковую неизбежность, как горестный финал попыток достичь совершенства?..

Вглядываясь в темноту Критского моря, я старался припомнить то, что уже знал о Санторине. Классический вулкан-кальдера. Имеет форму разорванного кольца с диаметром внутренней бухты около десяти километров. Прежнее название острова — Тира. В средние века прославился серией впечатляющих извержений, в результате которых в центре кальдерной бухты прямо из моря поднялось несколько лавовых островков.

В 1956-м перенес сильное землетрясение — жизнь на острове едва не замерла. В конце шестидесятых греческий археолог Спиридон Маринатос обнаружил на Санторине, вблизи местечка Акротири, засыпанное пеплом древнее поселение, принадлежавшее минойской цивилизации.

Именно тогда появилась первая, приблизительная дата древнего, катастрофического извержения Тиры-Санторина: 1500-й год до Рождества Христова — рубеж необъяснимых разрушений многих городов минойского Крита. «Когда пришел срок для невиданных землетрясений и наводнений, за одни ужасные сутки... Атлантида исчезла, погрузившись в пучину...» — писал Платон. Маринатос оживил легенду. Казалось, еще чуть-чуть — и будут добыты доказательства идентичности минойского государства и загадочной Атлантиды.

Неутомимый Кусто опустился на дно санторинской бухты в поисках осколков мифической земли. Но он не нашел ни развалин храма Посейдона, ни золотых изваяний — ничего, что можно было бы связать с платоновской легендой. Ученый мир успокоился...

До землетрясения санторинцы жили в «скафтах» — пещерах, вырытых в вулканическом туфе. Теперь последние уцелевшие «скафты» быстро осваиваются туристической индустрией.

Паром стоял в бухте, словно на дне громадного колодца. Прямо передо мной по черной стене кальдеры зигзагами ползла вереница огоньков — это карабкались вверх по серпантину автобусы с туристами. Они медленно поднимались к краю обрыва, но в силу странной особенности восприятия мне казалось, что они — спускаются, круг за кругом, в мрачную и молчаливую бездну.

Я знал, что наверху уставших людей ждут отели и рестораны, однако незримое, но повелительное могущество вулкана придавало их восхождению зловещий смысл.

Паром дал прощальный гудок. Стоя на палубе, я думал о том далеком времени, когда вулкан еще спал, а на берегах Крита и Санторина жил удивительный народ, превыше всего ценивший свободу — и свою, и чужую. Народ, обладавший высоким знанием, но применявший его для созидания, а не для войн. Народ, которому, казалось, ничто не угрожало...

В каюте парома было душно. Я устало закрыл глаза и неожиданно ощутил приятную прохладу. Прохладу тихих музейных залов. Вот бронзовое зеркало, в которое смотрелись минойские дамы. Время разъело полированную поверхность бронзы — я знал, что зеркало ничего не отражает, но все-таки заглянул в него. И вздрогнул: на меня смотрело лицо близкое и одновременно чужое. Синие глаза, кирпичный цвет кожи — как на минойских фресках. В глубине зеркала клубилась багровая туча. Глаза Минойца молили о помощи, рот раскрывался в беззвучном крике — это было уже не отражение! В ужасе я отпрянул, ощущая, как смыкаются времена: черный, удушливый дым повалил из зеркала в чистую залу музея. Я закричал и проснулся.

Паром шел в Афины, но я понял, что должен когда-нибудь вернуться на Санторин.

Этот город, освобожденный археологами от вулканического пепла, был построен на Санторине около четырех тысяч лет назад.

Бегство от катастрофы

Таксист привез меня на север острова, в городок с ласковым названием Ия. В маленьком отеле в эту весеннюю пору я был едва ли не единственным постояльцем, и добросовестная немка Биргит, совмещавшая в своем еще юном лице и управляющую, и портье, и метрдотеля, сама готовила мне по утрам кофе и тосты.

Мой номер был стилизован под «скафту» — так называлось жилище санторинцев, просуществовавшее до землетрясения 1956-го. Представьте себе вулканический остров, где нет ни одного нормального дерева, толком нет ни глины, ни песка, ни камня, а берега обрываются к морю стометровыми кручами. Попробуйте построить здесь дом.

Санторинцы нашли гениальное по простоте решение. Скафта — это вырытая в вулканическом туфе пещера с полукруглым входом, закрытым единственной стеной наподобие печной заслонки. В стене делали четыре отверстия: дверь, два окна по бокам и третье — наверху, слуховое.

Белый цвет стен и потолка отлично рассеивал свет: днем в скафте было светло, а ночью хватало одной лучины, чтобы осветить все жилище. Землетрясение выгнало жителей Санторина из их нор-скафт навсегда. Ужас от перспективы быть расплющенными в толще породы нельзя пережить дважды — люди не вернулись в скафты, хотя именно они и уцелели: вязкий туф выдержал колебания тверди, в то время как все наземные постройки оказались разрушенными.

С первыми лучами солнца в моей «скафте» становилось светло, как днем. Ия еще спала, когда я поднимался к обрыву. За парапетом начинался головокружительный спуск: черные, красные, желтые породы — это была плоть распоротого взрывом вулкана.

Посередине бухты, в голубоватой морской дымке наливался чернотой Неа-Камснеи — лавовый «пуп» кальдеры. Напротив него, свешиваясь с обрыва, как снежный надув с крыши, искрилась бело-голубая Фира — столица Санторина. Ия тоже не нашла спуск к морю и распласталась на склоне: улицы — винтовые лестницы, переулки-карнизы, по которым надо ступать, раскинув для равновесия руки.

Комнаты в домах были украшены яркими и необычными фресками. На одной из них - играющие дети.Вдоль обрыва тянулась «набережная», вымощенная редким для Санторина белым мрамором. Какой-то парень подметал мостовую, убирая с мраморных плит легкую, как пудра, пемзовую пыль — ту, что всегда висит над обрывами в ветреные дни.

«Когда вулканы аккуратно чистишь, они горят ровно и тихо, без всяких извержений», — вспомнил я  Сент-Экзюпери. У Маленького Принца была своя Планета, с Розой и Вулканом, и никто не пытался отнять ее у него...

Когда-то и Санторин принадлежал только его жителям. «Мы не люди, мы — санторинцы», — повторяли они. Как я жалел, что не знал греческого и не мог поговорить с ними. Об их прошлом, которое сегодня мало кого интересовало, о море, об острове и, наконец, о катастрофе, которую они пережили.

Старики-санторинцы несли в себе нечто большее, чем просто воспоминания — возможно, им была доступна тайна удивительной привязанности людей к вулкану — тайна, которой более четырех тысяч лет.

— Они не любят рассказывать о землетрясении, — сказала Биргит. Но я вдруг понял, что все равно ничего бы не узнал...

Мы были отрезаны от прошлого. Пропастью шириной в 35 веков. Совсем недавно мы даже не подозревали, что «на том краю» шла жизнь не хуже нашей. Лишь смутные воспоминания египетских жрецов, пересказанные Платоном, да древнегреческие мифы могли что-то поведать о ней.

И вот — Артур Эванс на Крите, а затем Маринатос на Санторине нашли следы исчезнувшей страны. И неважно, была ли это Атлантида или нет, — главное, та жизнь оказалась слишком уж похожа на нашу, чтобы не предположить: колесо истории катится по кругу, — и не вспомнить библейское: «Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется в памяти у тех, которые будут после».

Маринатос обвинил Санторин в тягчайшем преступлении — убийстве целой цивилизации. Кусто и многие другие поддержали его. Но были и оппоненты, и среди них я неожиданно обнаружил дочь Маринатоса — Нанно.

После трагической смерти отца (знаменитый археолог погиб во время раскопок на Санторине) она издала книгу, посвященную фрескам, найденным в Акротири. Нанно Маринатос, лучше других понимавшая чувства людей бронзового века, не верила в их гибель от извержения — и это было для меня очень важным.

Мне хотелось дать минойцам шанс пережить санторинскую катастрофу. Я накапливал аргументы противников «апокалипсиса», внутренне убежденный в том, что минойская цивилизация, выросшая в физическом и духовном единстве с Природой, не могла погибнуть от ее рук.

Силы Природы не являются слепыми: вулкан, «вынянчивший» уникальную человеческую культуру, не мог уничтожить свое «дитя». Люди покинули Тиру задолго до извержения — ни одного скелета не было найдено во время раскопок, а на стенах брошенных домов, прежде чем их засыпало пеплом, успела даже вырасти трава! Все, что можно было погрузить на корабли, они забрали с собой, не оставив археологам практически ни одной ценной веши. Словно не желая гибели людей, вулкан как-то предупредил их. Но как?

Я любил подниматься к обрыву и смотреть, как встает над Санторином ослепительное южное солнце, как расцвечивается всеми красками амфитеатр кальдеры. В эти минуты мир был преисполнен особой гармонии; законы времени, казалось, смягчались, и над пропастью, разделившей эпохи, протягивался зыбкий мостик, чтобы тот, кто жил здесь тысячелетия назад, мог хотя бы мысленно оказаться рядом.

И когда он появился, я сразу узнал его: это был Миноец, которого я видел во сне на пароме. Он сидел на парапете и смотрел в сторону Фиры.
—  Когда все это случилось, нам еще долго не верилось, что Стронголи больше нет... — с грустью сказал Миноец. Он употребил самое древнее из известных названий Санторина.
— Вы хотели вернуться?
— Мы пытались. Пока не поняли, что произошло. То, что уцелело, не годилось для жизни. Пепел умертвил остров. Мы выращивали зерно, пасли скот... Белый пепел сжег и сровнял все... А раньше высились скалы — красные, черные...

«Камень белого, черного и красного цвета они добывали в недрах срединного острова», — вспомнил я Платона. Значит, атланты тоже жили на вулкане. Но они все погибли вместе с Атлантидой. А жители Стронголи спаслись...

— Как вы узнали о приближающейся катастрофе? — спросил я. — Что произошло с вами дальше?
На парапете никого не было. Парень, подметавший улицу, с любопытством поглядывал на меня. Солнце рассеяло дымку, пора было возвращаться в отель.

— Все не случайно, Биргит, — рассуждал я. — У Платона есть описание самой большой гавани Атлантиды: «...она была переполнена кораблями, на которых отовсюду прибывали купцы и притом в таком множестве, что днем и ночью слышались говор, шум и стук... Верфи были наполнены триерами...»
— Но ведь это же об Атлантиде, — заметила Биргит.
— Атлантида  — легенда,  но ее  корни  находятся  здесь, на Санторине! Я в этом убежден, Биргит. У минойцев ведь тоже был лучший флот во всем Средиземноморье. Достаточно взглянуть на фрески, найденные в Акротири, — какие там изображены триеры? Метров по двадцать пять длиной, с десятками гребцов — это же морские лайнеры!
— И все погибло в одну ночь!
— Отчего?
— От цунами, конечно.
— Послушайте, Биргит. Цунами опасно только кораблю, стоящему на якоре. Вы можете представить, чтобы весь минойский флот одновременно оказался у береговых причалов?
— Разумеется, нет.
— Вот именно. Большинство судов всегда в плавании. А в открытом море цунами даже лодке не сможет причинить вреда!
— Хорошо, флот мог уцелеть, — согласилась Биргит, — но люди, города, посевы... Ведь цунами было?

Да, цунами, бесспорно, было: следы его найдены и на Крите, и на других островах. Но насколько губительным оно могло оказаться для минойской цивилизации? Дело в том, что цунами многократно усиливается, если попадает в клинообразные бухты с широким входом (именно такие бухты были на Яве и Суматре). Вблизи же прямого, малоизрезанного берега Крита разрушительные свойства гигантской волны могли быть слабее.

О силе цунами при извержении Тиры-Санторина судят по находке пемзы на острове Анафи, что в 25 километрах к востоку от Санторина. Волна занесла пемзу на холм высотой 250 метров! Но вот что удивительно: эта пемза лежала на восточном, дальнем от Санторина берегу Анафи, а на западном берегу слой пемзы был обнаружен всего в шести метрах выше уровня моря.

Это парадоксальное обстоятельство означает, скорее всего, что 250-метровая волна была результатом сложения как минимум двух волн.

Я говорил в Москве со специалистами-физиками. Цунами, пройдя 120 километров от Санторина до Крита, могло ослабнуть в 15-20 раз. Следовательно, высота волны у северных берегов Крита могла не превысить шести-восьми метров, что не представляет опасности для цивилизаций, даже древних.

— Значит, люди и города Крита могли уцелеть? — задумчиво сказала Биргит. — А как же Атлантида? Она-то погибла.
— Платон загипнотизировал нас всех. Но сами-то вы верите в конец света? — спросил я.
— Не верю, — девушка засмеялась. — Поэтому, наверное, и живу на вулкане.
— И минойцы тоже не верили. Это был удивительно жизнерадостный и жизнестойкий народ. И судьба хранила его — не для того же, чтобы он исчез без следа!

Оправдание Санторина

Я попал на остров Неа-Каменеи из-за того, что служащие Акротири устроили забастовку. Раскопки были временно закрыты, я слонялся по крохотному причалу у подножия красных скал и увидел катер. Несколько человек поднимались на борт. Капитан приветственно махнул рукой...

Черный лавовый «паук» медленно разбухал прямо по курсу. Лет триста назад на его месте свободно катились волны. А потом... Потом произошло то, о чем писал в своем дневнике французский монах-иезуит.

...Утром 18 мая 1707 года моряки увидели посреди санторинской бухты что-то черное, выступающее из-под воды. Они решили, что это останки затонувшего судна, и поспешили туда, но... напоролись на скалы. Так впервые Неа-Каменеи показался на поверхности.

Через три дня несколько смельчаков высадились на нем. Но скалы вдруг зашевелились у них под ногами, и люди в ужасе попрыгали обратно в лодки. Вскоре остров достиг в высоту шести метров...

Тем временем море в бухте непрерывно меняло свой цвет: то зеленый, то красный, то желтый. Тяжелый дым подымался из глубин моря, окутывая новорожденный остров...

Мы высадились в бухточке с водой ядовито-зеленого цвета. У застывшего лавового потока стояло несколько туристских судов. Вереницы людей поднимались по тропе к кратеру.

— У вас есть полтора часа, — сказал капитан-грек. Я с тоской посмотрел на толпы туристов.
— Капитан, и бы хотел задержаться...
— Это будет отдельный рейс, — грек с сочувствием посмотрел на меня. Я протянул ему деньги.
— Хорошо. Я отвезу туристов и вернусь. В шесть вечера. Кратер находился на высоте чуть больше ста метров. Я поднялся к нему вместе с туристами, потом сошел с тропы, углубившись в хаос черных глыб. Через час тропа, ведущая к кратеру, опустела. Еще через час опустел и остров. В одиночестве я вновь поднялся к кратеру.

Солнце перевалило через зенит. Легкий дымок над кромкой кратера смешивался с дрожащим от зноя, почти осязаемым воздухом. Кратер был пуст, вулкан неподвижен, тишина звенела в ушах — и снова, как бывало не раз на Камчатке, я почувствовал то, что не поддается объяснению: словно громадное живое существо скрывается где-то в глубине кратера.

Ощущать это было невыносимо, и я спустился вниз, к лавовым потокам. Там, среди острых углов и граней, можно было найти тень и отдохнуть. Вдруг на плоской, похожей на надгробье, плите я заметил фигуру Минойца...

— Тысячелетия наши предки жили на вулкане, и никто не мог предположить, что внутри него копится огонь. Стронголи был похож на цветущий сад. Шумели леса, строились города. Вот здесь, на этом месте был центр острова...
— Где стоял золотой храм Посейдона, в котором собирались цари, — подсказал я, припоминая Платона,
— Мы не строили храмов на Стронголи. И Посейдон не был нашим богом, — возразил Миноец. — И царей у нас тоже не было. Мы прославляли богиню Плодородия, ей посвящали свои фрески — и она предупредила нас...
— Как?
— Одна из жриц сказала, что видела будто огонь и дым пожирают наши города. «Надо уходить с острова», — объявила она, но никто, конечно, не послушался. Потом она пришла снова и сообщила, что священная синяя птица бросила свое гнездо. Надо последовать ее примеру. Но разве людей можно уговорить словами? Люди подчиняются необходимости.
— И что же заставило вас?
— Простая вещь. Вода...
Я разлепил отяжелевшие веки. На том камне, где сидел Миноец, сверкал солнечный блик.

Вода. На вулкане это самая большая ценность. Перед извержением вода могла стать непригодной для питья. Источники вообще могли иссякнуть, уйдя в недра просыпающегося вулкана. И это, возможно, спасло минойцев от гибели: отсутствие воды — самый сильный стимул к переселению.

Хотелось пить. Я отхлебнул из припасенной бутылки и пошел вниз, к бухте.

Вечера я любил проводить в таверне со странным названием KANABA. Ближе к полуночи столики освобождались, и официант Георгиос подсаживался ко мне.

Мешая английский с русским, я рассказывал молодому греку о его славных предшественниках-минойцах, о том, какая у них была замечательная жизнь и как вдруг 35 веков назад всему пришел конец.
— Я уверен, что Санторин не виноват в этом, — говорил я, — но доказать его невиновность не могу!

Мне казалось, что грек слушает меня только из вежливости, однако я ошибался. Однажды Георгиос положил на мой столик свежий выпуск греческого журнала «Эпта», целиком посвященный раскопкам на Санторине. И теперь уже он, путая английский с греческим, пытался объяснить мне содержание публикаций.

Абзац за абзацем мы преодолевали статью Христоса Думаса — профессора доисторической археологии Афинского университета, человека, возглавившего раскопки после смерти Маринатоса.

И наши усилия были вознаграждены. Думас писал о том, что, по последним данным, санторинская катастрофа произошла почти на сто лет раньше, чем предполагалось. Точную дату извержения подсказали срезы калифорнийской секвойи и ирландского дуба (возраст этих деревьев-долгожителей может превышать 4000 лет).

На обоих срезах были обнаружены нарушения роста в кольцах 1628 года до Рождества Христова. Два предыдущих и два последующих столетия не были отмечены на срезах ничем подобным — следовательно, причиной резкого климатического изменения в том далеком году мог стать взрыв Санторина!

Георгиос не понимал моего ликования. Ну, позже на сотню лет, ну, раньше — какая разница? Но эти сто лет отвечали на один давно мучивший меня вопрос: почему в древнегреческих мифах отсутствует малейшее связное упоминание катаклизма, обрушившегося на Крит, а предшествовавшее ему царствование Миноса представлено красочно и подробно? И почему мифотворцы-ахейцы обошли вниманием ту самую катастрофу, которая, по мнению историков, помогла им овладеть минойским Критом?

Ответ, однако, прост: потому что в 1628 году до Рождества Христова ахейцев на Крите практически не было!

В этот период микенские племена еще только начинали свое движение с севера на юг, и на самом южном острове, на Крите, они обосновались, мирно соседствуя с минойцами, еще позднее — на рубеже XV века до Р.Х.

Иными словами, катастрофа произошла задолго до того, как родились Минос и Одиссей, ее последствия, очевидно, были благополучно преодолены — и, следовательно, Стронголи-Тира-Санторин должен быть реабилитирован.

Я шел по улицам сумрачного города. Громадная крыша защищала его от солнца, которое он не видел три с половиной тысячи лет.

Канаты перегораживали улочки, которые не слышали шагов три с половиной тысячи лет. Город был в оцепенении — казалось, он не может очнуться, потому что боится ослепнуть и оглохнуть в одночасье, — и люди поэтому старались говорить шепотом.

Никто не знал имени этого города. Акротири — лишь археологическая табличка, название соседней деревушки. Об этом городе умалчивали даже мифы — поэтому он и казался древнее Кносса.

Но если и не был древнее, то уж наверняка — подлиннее.
Трижды я проходил по огороженному канатами маршруту и трижды возвращался на площадь перед зданием с широким фасадом.

Простая, ровная стена — каменная кладка выше второго, уцелевшего, этажа, дверной проем, большие окна, косяки и перекрытия из капитального бруса — сейсмостойкая конструкция... Всему этому было почти четыре тысячи лет, но вместо благоговения я ощущал тоску. Ту же тоску, с которой бродил по брошенным российским деревням среди изб с выбитыми окнами, обгоревших срубов, унылых печных остовов. Он был близок мне, этот минойский город, и эти люди, что жили в нем когда-то, — и может быть, поэтому 35 веков, разделившие нас, казались такими ничтожными...

Один из канатов упал на землю. Я переступил через него и углубился в закрытый для посетителей переулок. Пригнувшись, прошел через какую-то дверь...

Было тихо и покойно. Голоса туристов не доносились сюда, и я ничуть не удивился, когда в дверном проеме заметил знакомый силуэт.
— Покинув Стронголи, мы переселились на Крит, — заговорил Миноец, — построили там такой же город. Критские цари помогли нам, а мы — им.
— А извержение? Цунами, пеплопад?
— Волна, конечно, принесла много бед, но города уцелели. Запасов зерна хватило до нового урожая, а пепел смыло дождями... Наши мастера восстанавливали дворцы, наши художники заново их расписывали — и на фресках появлялись ландшафты Стронголи, странные синие птицы и диковинные обезьяны с голубым мехом...
— Но что случилось  позднее?  Почему исчезла  ваша цивилизация?
— Она не исчезла, — сказал Миноец.

За стеной послышались шаги: по моим следам шла смотрительница Акротири. Я умоляюще взглянул на Минойца.
— Я не знаю самого главного!
В дверях появилось рассерженное лицо:
— Как вы попали сюда? Это запрещено! Пойдемте...
Я беспомощно оглянулся. Комната была пуста.               

Андрей Нечаев  |  Фото автора
о. Санторин, Греция

Просмотров: 8263