Прогулки от Унтер-ден-Линден до Кройцберга

01 февраля 1998 года, 00:00

Прогулки от Унтер-ден-Линден до Кройцберга

Есть в Берлине места, известные далеко не всем. Неторопливые прогулки с моими немецкими друзьями по городу я бы сравнил с чтением необычной книги, первая часть которой посвящена истории немецкой культуры, вторая — интеркультуре одного из многоязычных кварталов сегодняшнего Берлина.

Под ореховым деревом

Бродя по историческому центру Берлина, я попал   в   квартал с   восстановленными  старинными домами:  вот двухэтажное здание благородного серого цвета с квадратными окошечками и чердачными пристройками, вроде мансарды; рядом узкий, в два окна домик, вытянутый на три этажа; наконец, питейное заведение с располагающим к задушевной беседе названием «Под ореховым деревом».

Кстати, ореховых деревьев полно в Берлине (таков уж климат), и моя знакомая семья Дебюсер, например, снимает большие урожаи грецких орехов в своем саду.

Под вывеской кабачка укреплена пивная кружка, из которой выглядывает головка ребенка; на кружке нарисована цифра «1872». Надо понимать, что сорт пива «Берлинское дитя» употребляют именно с этого времени.

Здесь любил потягивать пиво художник Генрих Цилле, рисуя своих популярных типажей из простонародья. Но, кто знает, может тут наблюдал человеческие характеры и незаметный провизор, аптека которого находится рядом, на углу. Сейчас ее стену украшает барельеф прежнего владельца и надпись «Аптека имени Теодора Фонтане».

Кого и что я только ни встречал на берлинских улицах. Вот старый берлинец, переживший войну, задумался у остатков Стены.Я думаю, таким признанием своих заслуг скромнейший аптекарь был бы весьма доволен. Но, конечно, он еще больше обрадовался бы, узнав, что его романы изучают в школе и даже ставят по ним телефильмы. Не все знают (у нас вообще о полуфранцузе Фонтане мало кто слышал), что признанный современниками за психологическое чутье, драматизм, увлекательность, проповедь новой морали «немецким Толстым» Теодор Фонтане начал писать роман за романом уже в старости, добившись литературных вершин упорным самообразованием и, конечно, талантом. Его объемный роман «Перед штурмом» о состоянии умов в Пруссии сравнивают с «Войной и миром», а очень известный роман «Эффи Брист», где в центре повествования — драматическая судьба женщины, отвергнутой обществом за нарушение моральных прописей, считают похожим на «Анну Каренину».

Через дорогу от аптеки жил Готхольд Эфраим Лессинг, которого Чернышевский назвал «отцом новой немецкой литературы». Знаменитый драматург был дружен с семьей Мендельсонов (да, той самой, из которой вышел композитор Феликс Мендельсон Бартольди, создавший всем известный «Свадебный марш»), особенно с дедом композитора Моисеем Мендельсоном, идею которого о равенстве всех религий Лессинг воплотил в драматической поэме «Натан Мудрый». Эту поэму он создал именно здесь, в «доме Лессинга», как его теперь называют.

Но сомневаюсь, что он ему принадлежал, так как Готхольд Эфраим предпочел службе при дворе полуголодное существование писателя, а в последние годы, борясь с нуждой, с трудом устроился работать библиотекарем. Такова участь великих умов.

О семье Мендельсонов я еще услышу на Софийской улице, где меня уже заждалась давнишняя знакомая Габи Ле-ман-Карти (предки ее были итальянцами), доктор исторических наук. Эта улица привлекает своими маленькими магазинчиками и мастерскими, со вкусом оформленными витринами, где выложены старые книги, коллекции марок и монет, фарфоровые статуэтки и разный мелкий антиквариат.

Эту бетонную даму я отыскал во дворике старого дома, где живут художники.Вывески сами говорят о назначении заведений: «Чиним и продаем старые зонтики», «Реставрируем стильную мебель», «Восстанавливаем редкие духовые инструменты», «Соломенные игрушки с Рудных гор» (и у входа примостилась большая фигура ведьмы из соломы), «Галерея на Софийской улице» — здесь же помешается местный музей. До сих пор сохраняется здание, где в середине прошлого века проходили заседания «Берлинского ремесленного общества» (есть памятная доска), а затем выступали спартаковцы и Карл Либкнехт (так как и К. Либкнехт, и Р.Люксембург — социалисты, то остались непереименованными улицы, площади, станции метро их имени).

Но пора уже сказать, что эта уютная улочка названа в честь королевы Софии, которая пожертвовала 2000 талеров на строительство евангелической церкви, куда мы направляемся с Габи. Хотя церковь святой Софии сама по себе достойна внимания — это единственная в Берлине церковь в стиле барокко XVIII века и в войну ее миновали все бомбы и снаряды — Габи, как всегда деловая и стремительная, влечет меня к двум близким ее сердцу могилам.

Во дворе церкви сохранился обелиск Карлу Фридриху Цельтеру, единственному верному другу Гете, Сам поэт не любил Берлин, редко в нем бывал, но вел обширную и длительную переписку по издательским делам с Цельтером, который после смерти Гете издал ее.

Интересна и сама личность Цельтера, сына богатого строителя, посвятившего, однако, жизнь не бизнесу, а благородному делу музыкального образования юношества. Профессор музыки Академии изящных искусств, он основал Берлинское хоровое общество, принимал туда одаренных детей бедных родителей и написал для него около сотни хоров. Кого же он поставил во главе своего любимого детища? Конечно, лучшего и талантливейшего своего ученика — Феликса Мендельсона Бартольди, под руководством которого хор с оркестром блестяще исполнил «Страсти по Матфею» Баха, забытого к тому времени Германией.

В том же церковном дворе Габи благоговейно склоняется к могиле другого замечательного сына Германии, страстного борца с официальщиной, создавшего знаменитую историческую «школу Ранке». Да, того Леопольда фон Ранке, которого считал за честь пригласить к себе в Баварию, чтобы прочесть курс лекций, король Максимилиан II и которого, затаив дыхание, слушали сотни студентов Берлинского университета (тогда еще, естественно, не носившего имени Гумбольдта, с которым был близок Ранке), в том числе русские: Тургенев и Бакунин.

— Мало кто знает, что автографы ваших известных соотечественников, слушавших курсы и занимавшихся в семинарах у видных профессоров Берлинского университета, занесены в так называемые «Расписочныс книги», то есть журналы учета, где фиксировалось, сколько проучились студенты-слушатели и за сколько семестров заплатили, — говорит Габи. — Пойдемте к университету, там, в левом крыле, в Русской библиотеке, хранятся эти записи. Когда фашисты в 1933 году разожгли из книг, в том числе и университетских, огромный костер на Оперной площади (ныне площадь Августа Бебеля), то Русской библиотеке повезло — о ней забыли.

По дороге (в центре все близко) Габи показывает дома, называет адреса, где жили русские: весь круг Николая Станкевича (Тимофей Грановский, Неверов, Юлий Мельгунов) — на Фридрихштрасее, в домах под номерами 22 и 88, переезжая с одной квартиры в другую.

Симпатичная парочка, присев у остановки автобуса, наверняка решает, где можно повеселиться.У разночинцев с деньгами было туго, и когда у Неверова, увлекавшегося игрой в лотерею, спрашивали при проигрыше (хотя он часто и выигрывал, добывая таким способом средства на пропитание), сколько он имеет крепостных душ, если так рискует, он неизменно отвечал:

— Единственную, и то... свою.
— Сразу признаюсь,  что «мой  конек»  немецко-русские культурные и литературные связи первой половины прошлого века, — говорит Габи, — на эту тему написана и моя диссертация, а именно — о Варнгагене фон Энзе, в салоне которого сиживал молчаливый Гофман, быстро-быстро говорил, яростно  жестикулируя,   невысокий   Ранке с большим лбом под вьющейся шапкой волос,  горячо поддерживал писателей «Молодой Германии» Шамиссо. Центром салона была прекрасная  Рахиль, жена Варнгагена, умом и обаянием которой восхищался Гете. — Габи на минуту замолкает, узнав в вестибюле университета, что Русская библиотека уже закрыта, и, махнув рукой, мол, ничего не поделаешь, выводит меня на зеленый  университетский двор,  окруженный балюстрадой. — Но этот же салон посещали русские, потому что его хозяин не только  прекрасно говорил  по-русски  (он  сражался   в  вашей  армии с Наполеоном),  но и  безумно любил Пушкина,  называя  его  не  иначе,   как «великий»,  видел в  Гоголе «самобытную гениальность», а в Лермонтове «блистательность». В статье о сочинениях Пушкина он писал: «Нашим двум народам суждено развиваться в тесном и живом взаимодействии». Ну, я, пожалуй, начинаю уже читать лекцию, хотя уверена, что после моих слов ваши читатели заинтересуются этим салоном и его связями с немецким салоном госпожи Елизаветы Фроловой-Багреевой, выдающейся русской женщины, дочери знаменитого графа М. М. Сперанского. В ее салоне в Берлине бывали еще Константин Аксаков и Иван Киреевский (кроме уже перечисленных), а в «Отечественных записках» даже появилась рубрика «Немецкая литература», — Габи встряхивает коротко подстриженными волосами, обводит взглядом все вокруг, словно призывая меня самого поразмышлять о страстях, кипевших в университетских коридорах и в берлинских салонах, о всем былом, унесенном рекой времени...

Так сейчас выглядит место, где был американский пропускной пункт у берлинской стены.

Его окружала стена...

Утром и вечером я прохожу по Пренцлауербергу, где живу в старом, обветшавшем доме прошлого века, поднимаюсь пешком по стертым ступеням на третий этаж, так как лифта здесь, как и во многих соседних домах, — нет. Этот район «доходных» домов, похожих на петербургские по реке Фонтанке, мною уже обжит, и я здороваюсь с соседями, с цветочницей из магазинчика на первом этаже, с мороженщицей, торгующей разноцветными вафельными трубочками, обмениваюсь с ними привычными словами о погоде.

Символ Берлина - медведь, а это одно из его изображений.На углу моей улицы позвякивает колокольчик в дверях магазина экологически чистых, натуральных продуктов (им владеют две приветливые женщины-лесбиянки , о чем знает весь квартал, да и сами они не считают нужным что-либо скрывать), напротив «кебабная», а чуть дальше пивная, в которой до ночи сидят завсегдатаи — безработные художники, юнцы с крашенными гребнями волос на головах.

Я начал разговор с Пренцлауербсрга, потому что этот район — соперник Кройцбергу, откуда потихоньку разбегается творческая молодежь, художники и музыканты, да и пацифистам с анархистами после разрушения Стены там делать нечего.

В Пренцлауерберге же можно снять по дешевке квартиру или мастерскую, зайти в доступный бар, кафе, где дискутируют молодые коммунисты, или в ресторан «Воланд».

Притягивает сюда и парк-кладбище, названный «Аллеей тополей». Здесь гуляют жители со всех окрестных улиц, заходит и молодежь с Кройцберга. В этом парке дети играют между могильных надгробий...

На воротах заповедь: «Творите здесь хорошую и красивую жизнь. Нет потусторонней жизни. Нет воскрешения».

Разобрав на одной из бронзовых досок название «Свободная религиозная община», я отыскал в доме, принадлежащем общине, ее служителя и узнал от него много интересного.

…В 1845 году в католической церкви образовалось течение, назвавшееся «Свободной религиозной общиной», хотя и провозгласившее атеистическое мышление. Один берлинский землевладелец продал адептам новой веры задешево кусок земли, на котором они разбили парк и построили свой центр, где он до сих пор и находится.

«Атеисты» участвовали в революциях 1848 и 1918 годов, отстаивая свободу мышления. В тридцатые годы их центр был закрыт нацистами, а после разгрома рейха возобновил свою работу.

Взгляды членов общины весьма широки. Похоронив в парке создателей своей организации (на одном из надгробий надпись: «Мастеру от учеников в знак благодарности»), они тем самым хотели показать, что загробной жизни нет и радоваться нужно здесь, на грешной земле. Они создали свои атеистические ритуалы.

Среди молодежи пользуется популярностью их обряд конфирмации «Югендвайе», посвящение в круг взрослых, который происходит в доме общины и в снимаемых ею залах. Среди берлинцев много неверующих, да и ритуалы любят все, и это используется общиной.

Не стоит подробно рассказывать, как ее активисты ухаживают за стариками-пенсионерами на дому, как вывозят подростков в оздоровительные, трудовые, спортивные лагеря, за границу. Даже перечисление этих акций объясняет, почему молодежь, особенно «левая», тянется к общине, как из Пренцлауерберга, так и из Кройцберга.

Раньше Кройцберг был на окраине Западного Берлина, с трех сторон его окружала Стена, он отличался запущенностью, некоторые дома не ремонтировались аж со времен войны.

Фотографируя граффити на стенах, я забредал на захламленные, грязные улицы, где преспокойно лежала выброшенная давным-давно домашняя утварь, вроде диванов и ванн. А вот в турецкие «поселения» до сих пор заходить довольно опасно: раньше здесь находили приют центры террористических исламских организаций.

Сохранились следы пожаров на стенах после нападения фашиствующих «бритоголовых». До сих пор турки враждебно относятся к чужакам, попавшим на их территорию: на меня кричали, чтоб убирался, чуть не вырвали фотоаппарат, а женщины плевались, махали руками и отворачивались.

Естественно: восток — дело тонкое, даже в центре Берлина. А Кройцберг после падения Стены оказался в самом центре Берлина, чем, несомненно, повысил свой престиж и привлек внимание строительных фирм: здесь сразу подорожала земля и, конечно, квартиры.

Дома стали перестраиваться, ремонтироваться, и сюда потянулись богатенькие «нувориши», которых явно не устраивало соседство с анархистами, панками, металлистами, рокерами и т. д., а тем жилье стало не по карману, и они начали переезжать отсюда, особенно художники, снимающие дешевые мастерские в Пренцлауерберге.

Но, несомненно, Кройцберг по-прежнему остается злачным районом, куда стекаются туристы в поисках ночных развлечений.

Признаюсь, меня меньше всего интересовала «злачность» Кройцберга, а привлекал интерфестиваль, который проводится здесь в мае вот уже второй год. Почему именно в Кройцберге?

В Берлине проживают около полумиллиона эмигрантов из 180 стран, и многие из них обитают именно в этом районе. Чтобы выяснить, как возникла идея фестиваля, кем он готовился и кто его участники, я встретился с Бригиттой Вальц, возглавлявшей одну из творческих мастерских Кройцберга.

— Конечно, мы все знаем о великолепии бразильских или кубинских карнавалов, но наш карнавал, скорее мультифестиваль, имеет свои корни в Лондоне и Роттердаме, в Вене и Люксембурге, — рассказывает Бригитта. — Готовились целый год. Собирались мы, организаторы фестиваля, в районном управлении.

Там решались все вопросы: где достать трактора, машины, какие будут клубы и оркестры, откуда приедут гости и как их принимать, а главное — что покажем на фестивале. Ведь в Кройцберге, где обитает столько иностранцев, своя мультинациональная культура, свои школы танцев, пения, свои музыкальные группы — все это надо ввести в рамки многочасового фестиваля. Начавшись с детского праздника в пятницу, он продолжится в субботу открытием ярмарки, а в воскресенье с 13 до 19 часов состоится само карнавальное шествие. Приходите.

И вот я разыскиваю ярмарку, ориентируясь на развалины трех арок некогда гигантского Анхальтского вокзала, построенного в конце прошлого века и разбомбленного в войну.

Здесь, у подножия портика вокзала, оставшегося как память о былом его великолепии, идет во всю торговля ремесленными изделиями и сувенирами многих стран. Палатками, столиками, площадками для выступлений артистов, музыкантов — занята целая площадь, в центре которой на траве сидят и лежат зрители, загорают, играют с собаками.

Пряные ароматы поднимаются в воздух от кушаний, приготовляемых поварами со всего света. Здесь же мастера раскрашивают маски, вырезают статуэтки, звенят молоточками ювелиры, парикмахеры начесывают сложные прически а ля афро, а кое-кто предпочитает украсить себя татуировкой. И над всем этим гомоном и суетой крутятся карусели, и летят в голубое небо воздушные шары замысловатых форм и раскраски...

А на следующий день, в воскресенье, толпы берлинцев и приезжих из других городов мира заполняют тротуары Венаштрассе, Райхенбергштрассе и центральной улицы Кройцберга —Ораниенштрассе.

По этим улицам пройдет карнавальная колонна. Балконы, деревья, строительные леса увешаны гирляндами людей, которые под жарким солнцем непрерывно пьют, но не уступают своих мест. Издали доносится барабанный бой, рев духовых оркестров, звуки приближаются и впереди всех выступают очаровательные полуобнаженные тамбурма-жорши.

За ними в первых почетных рядах — гости: болгарские танцоры и югославский театр, участники Лондонского фестиваля и музыканты Западной Африки. Театры пантомимы, кукольный театр на колесах, фокусники, выдувающие огонь изо рта, эквилибристы на ходулях и жонглеры, подбрасывающие в воздух все, что только летает. Словом, сплошной цирк. И непрерывная, разноязыкая, разностильная музыка: африканские барабаны, джаз, рок, свинг и нежная мелодия свирелей!..

Зрители впадают в музыкальный транс и сливаются с карнавальной колонной, которая цветной змеей ползет по улицам. Полный апофеоз при отсутствии полицейских (лишь регулировщики на перекрестках, и те похожи на ряженых) пьяных и драк. Да, как ни странно, все спокойно в бунтарском Кройцберге.

Я  вспоминаю слова художницы Бригитты Вальц:
— Тысячи эмигрантов из Турции, Индии, Мексики, Вьетнама придумали этот карнавал, чтобы показать, что они существуют, живут и творят, как полноправные берлинцы.     

Владимир Лебедев  |  Фото автора
Берлин

Рубрика: Земля людей
Просмотров: 6046