В. Карпов. Синие ветры

01 апреля 1962 года, 00:00

На берегу Волги, недалеко от того места, где намывались и укреплялись камнем дамбы, среди многочисленных бендежек, занесенных снегом, среди штабелей досок, бревен, среди огромных ящиков с оборудованием, тоже занесенных снегом, стоял маленький дощатый домик, но его никто не называл бендежкой, потому что над его дверью висел лист железа, выкрашенный суриком, на котором значилось: «Станция Большая Пойменная».

Домишко, три стрелки, три пути и один светофор, на котором уже трое суток бессменно горел красный свет, — вот и все хозяйство под этим громким названием.

Рядом с домиком рос маленький клен, посаженный осенью девушками. Сейчас его занесло снегом, была видна только вершина. Она казалась веточкой, воткнутой кем-то в сугроб. Но работники станции всегда замечали эту веточку и радовались ей...

...К светофору станции подошел паровоз с платформой. Он долго и тревожно гудел, но на светофоре не загорался зеленый свет. Паровоз снова кричал, звал, но никто, кроме ветра, не отвечал ему, будто в этих краях вовсе не было людей.

Из будки паровоза прошел вдоль котла на переднюю площадку человек в шубе. Закрывая лицо от ветра и колючего снега поднятым воротником, он замахал рукой в большой овчинной рукавице — мол, путь свободен, поехали. Но какое там свободен, если рельсы заметены снегом.

Паровоз кричал и кричал, будто сзывая людей на помощь, и потихоньку продвигался по снежному полю...

Никто не откликался, никто не шел на помощь...

Наконец паровоз добрался к домику, остановился и зафыркал — облегченно, обрадованно. Из пылающего поддувала сыпались красные угли и в снегу становились черными.

С паровоза спустился начальник строительства. Приподнимая полы тулупа, Пожога направился к домику. Войдя в тесные сени, заставленные деревянными лопатами, Пожога услышал за дверью шум и женский плач...

Уронив распатланную голову на стол, плакала Катя. Около нее стояли подруги в расстегнутых полушубках, со сброшенными на плечи платками. На скамейках вдоль стен в мрачном молчании сидели ребята.

Пригибая голову, чтобы не зацепиться за потолок, ходил взад-вперед Петя Орлов в полушубке, в ватных брюках и белом свитере.

Лица у всех красные, с потрескавшейся кожей, обожженные морозом. Глаза воспаленные, усталые. Рядом с Катей стояла Ксеня Попова, дежурная по станции Большая Пойменная. Ксеня высокого роста, немногим ниже Пети Орлова, широкоплечая, с грубоватыми чертами лица.

— Перестань реветь! Надо действовать, а не рюмы распускать,— сказала Ксеня рыдавшей Кате.

Этим двенадцати парням и девушкам было поручено держать станционные пути в готовности к приему эшелонов. Четвертые сутки комсомольцы боролись с бураном. Едва успевали очистить пути от снега, и снова их заносило. Спали все эти дни мало, еще меньше ели. И вот, наконец, у них иссякли силы, растрепались нервишки... В это время и заехал к ним Петя Орлов.

— И ты нам мозга не вправляй, сами грамотные. — Ксеня одернула свитер, заложила руки в карманы ватных брюк и посмотрела на Петю так, будто собралась с ним драться.
Он остановился против нее и робко заговорил:
— Ты железнодорожник и понимаешь лучше меня, что двум снегоочистителям, которые есть на стройке, с таким бураном не справиться. Со всей стройки люди ушли в степь, прокладывать дорогу эшелонам. Им труднее, чем вам, — они в степи...
— Нам-то от этого не легче, — буркнул парень, съежившийся на скамейке в углу.

— Вам надо легче? — повысив голос, спросил Петя.— Так зачем вы ходили к начальнику строительства? Зачем кричали: «Хотим настоящего дела, даешь Волгу!» А теперь что? В кусты? Иди, Иван Петрович, сам, как знаешь?

— Ты не бей на наши чувства! Не сентиментальные! — отвечала ему Ксеня. — Иван Петрович должен был знать, что нужны не два снегоочистителя, а, скажем, двадцать. «Ивана Петровича бросаете». А он нас не бросил? Четверо суток не жравши, не спавши! Пообморозились. И это на такой стройке!

— Плохо с вами получилось,— отвечал Петя, — согласен.

Поднялся неимоверный галдеж. Еще громче зарыдала Катя.
Вошел Пожога. Его не сразу заметили.

Он стоял у порога в распахнутом тулупе. У него было такое же, как у них, обмороженное и обветренное лицо, такие же припухшие от бессонницы глаза. Спокойно, отцовски смотрели они на ребят.

Заметили, наконец, ребята Пожогу и потупились. Даже Ксеня, уверенная в своей правоте, как-то обмякла. По ее щекам скользнули две слезинки. Она слизнула их языком и отвернулась. Только Катя — она еще не видела Пожогу — продолжала всхлипывать.

Иван Петрович снял свою шапку с длинными, почти до самых колен, ушами и негромко сказал:
— У вас, видно, провода порваны, потому мы и приехали без вашего жезла, нарушая правила движения... Мы привезли гидропушки. Разгрузим, и вы с этим паровозом поедете домой... Залезете в горячие ванны, сходите в столовую, отоспитесь, а вечером на танцы...

Он говорил без иронии, улыбался, был доволен тем, что эти измученные мальчишки и девчонки понежатся в ваннах, в мягких постелях, а вечером отведут душу во Дворце культуры...

— Кран в порядке, Катя? — спросил он.
Та смотрела на него сквозь слезы и не могла произнести ни слова.
— Давай-ка ключи. Я сам за рычаги...
— Не дам! — вдруг пронзительно закричала Катя, упала лицом на стол и заплакала горше прежнего. — И никуда я не поеду, не поеду!..

...Управляла краном Катя. Разгружать гидропушки помогали все.

После разгрузки Пожога сказал:
— А теперь все марш на паровоз — и домой. Отдыхать.

Сказал и ушел на станцию. За ним зашли и комсомольцы. Они говорили, что смалодушничали, погорячились и ни за что не поедут домой, они не какие-нибудь маменькины сынки, видели трудности и почище.

Катя знаком выманила Петю в сени. Уткнулась лицом в его плечо и, всхлипывая, сказала:
— Петя, хорошенький, уговори Ивана Петровича не отсылать нас домой.

Петя вернулся и тоже стал упрашивать Пожогу не отсылать ребят домой...
Пожога так стукнул кулаком по столу, что в жезловом аппарате что-то задребезжало. Потом встал и скомандовал:
— Отставить митинг! Марш на паровоз!

* * *

Утром, еще затемно, по городу и на строительных участках было расклеено отпечатанное красной краской на больших листах объявление:

«ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ!
От партийного и комсомольского комитетов стройки.
Все независимо от возраста, пола, занимаемой должности, умеющие хорошо ходить на лыжах и желающие выполнить трудное и крайне важное для строительства задание, должны прийти сегодня в шесть часов вечера во Дворец культуры.
Не имеющие своих лыж могут получить их во дворце. На время выполнения задания вы будете освобождены от основной работы приказом начальника строительства.
В партком и комитет комсомола за справками не звоните — все узнаете вечером во Дворце культуры».

На стройке только и было разговора, что об этом объявлении. Молодежь была довольна его необычностью и загадочностью и вопреки предупреждению названивала в комитет комсомола.
Люди постарше, любители лыж, ворчали:
— Какое ребячество! Могли бы и объяснить, что за поход, куда, на сколько дней.

Хотя и были недовольны эти товарищи, тем не менее вечером и они пришли во дворец.

Комсомольцы с красными повязками на рукавах встречали всех у главного входа и направляли в Малый зал, где за столиками сидели строгие, невозмутимые дежурные.

Дежурным задавали десятки вопросов, настоятельно требовали на них ответы. Переждав шум, дежурные спрашивали:
— Вы твердо решили идти в этот трудный поход? Отвечайте: да или нет?
— Конечно, да.
— Фамилия, имя, отчество?
— Место работы?
— Сколько лет?
— Свои лыжи есть?
— Какой спортивный разряд по лыжам?
Тщательно записав ответы в ведомости, дежурные тоном приказа говорили:
— Завтра в семь явитесь сюда. При себе иметь однодневный запас харчей, кружку, ложку и миску. Ясно?
— Ясно.
— А сейчас домой. Спать. Желающих набралось больше
тысячи. Из них семьсот человек — молодежь, остальные — постарше. Были и пожилые.

Сформировали двадцать бригад. В первые пять вошли лыжники-разрядники, крепкая молодежь. В числе командиров этих бригад были и девушки — Алла Сереброва и Шура.

В семь часов утра термометр на колонне дворца, специально вывешенный для участников похода, показывал минус тридцать один. В небе мигали большие синие звезды. Дул резкий, порывистый ветер.

Во дворец, освещенный прожекторами, как в праздничный день, сходились участники похода с лыжами и рюкзаками за спиной. Здесь им выдавали деревянные лопаты и называли каждому номер его бригады.

В половине восьмого Петя Орлов отдал команду:
— Всем выходить на площадь! Строиться бригадами!

А когда бригады были выстроены, из дворца вышел Илья Михайлович Мозовиков.в спортивном костюме, с лыжами.
— Отряд, внимание! — скомандовал Петя и взбежал по ступенькам навстречу Мозовикову.
— Товарищ начальник похода... — начал рапорт Петя.
Над строем лыжников прокатился гул удивления и одобрения: поведет сам секретарь парткома, пожилой, тяжеловатый на ходу человек.

— Отряд добровольцев в количестве тысячи двадцати семи человек, — рапортовал Петя, — готов к выполнению ответственного и трудного задания.
— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался Илья Михайлович.
— Здравствуйте-е, — вразнобой ответили лыжники.

— Вы не хуже меня знаете, — спокойным, ровным голосом продолжал Илья Михайлович, — насколько серьезное и напряженное положение у нас на ограждении котлована. Вы знаете, какая сатанинская пурга мела две недели подряд. Сейчас у нас на исходе цемент, почти совсем нет шпунта, арматурного железа. Четыре эшелона с этими материалами находятся на станции Перевальной, но они не могут к нам пробиться. Наши два снегоочистителя оказались бессильными перед стихией. На путях горы смерзшегося снега. Нужен решительный рывок, к которому мы вас и призвали.

— Даешь!
— Пошли-и!
Илья Михайлович поднял руку.
— Подождите шуметь. Дело не такое простое, как кажется на первый взгляд. Мороз тридцать один градус. Сильный ветер. Первым пяти бригадам, в которые мы отобрали лучших лыжников, предстоит пройти пятнадцать-двадцать километров и с ходу взяться за дело, чтобы не простудиться под ветром. Работать придется быстро, насколько сил хватит, иначе все снова заметет. Другим бригадам предстоит путь короче, но это вовсе не значит, что им будет легко... Главное, смотреть друг за другом, чтобы не обморозиться, помогать тому, кто ослабнет. Костров не будет, обогревалок нет. Голая степь и заметенные снегом рельсы. Правда, для подкрепления сил в конце работы вам выдадут по кружке горячего молока и мясное. Горячее... Кто сомневается в своих силах, лучше не идти. И стыдиться нечего. Дело очень серьезное... Кто готов — надеть лыжи!..

Когда колонна строителей выходила за город, восток загорался ядовито-красным пламенем.

На первых же километрах пути лыжники увидели фанерные щиты со словами:
«Сегодня нет мороза, нет пурги. Во избежание солнечного удара прикройся зонтиком или носовым платочком».

«Улыбнись! Посмотри, как красива наша степь!
Мужайся, здесь скоро расцветут подснежники».

У занесенного до макушки куста ракиты была надпись:
«Приходите ко мне в гости весной, я расскажу вам про любовь».

И лыжники невольно заулыбались, пошли быстрее.

...А синий степной ветер срывал с гребней сугробов снег и бросал его в разгоряченные лица. Но странное дело, этот лютый встречный ветер не только не мешал Алле, но казался совершенно необходимым. Она думала, что этот ветер, подобно тому, как он раздувает небольшой огонек в могучее пламя, разжигает сейчас в ней страсть к борьбе. Алла чувствовала, как с каждой минутой становится сильнее. Сердце билось в каком-то восторженном ритме. Идти было удивительно легко, и Алла часто оглядывалась: не утомился ли кто из ее бригады, не отстает ли?

Нет. Отстающих не было. Значит, думала Алла, и другие испытывают то же. Значит, и в них та же сила.

Потом они сняли лыжи, повтыкали их в снег, деревянными лопатами разрезали сугроб на кирпичи и со смехом, с шутками-прибаутками бросали эти яркие белые кирпичи на ветер. А он подхватывал снежную пыль и обсыпал ею румяные лица.

Лопата Аллы глухо стукнулась о что-то твердое. Она знала, что это был рельс, и все-таки заторопилась, с волнением стала разбрасывать снег, будто откапывала нечто неведомое и очень важное. И вот, наконец, блеснула узкая голубая полоска стали... Алла рукавицей смела снежные крошки, и на голубом рельсе заиграло солнце. Алла никогда не думала, что вот Этот простой кусок рельса, в котором отразилось небо и солнце, может быть таким красивым. И она восторженно, пронзительно закричала:
— Ребята! Я до рельса докопалась! Ур-ра-а!

Ветер подхватил ее восторг и разнес по степи.
...Во второй половине дня во Дворец культуры приехали Серебров, Пожога. Намечалось по прибытии лыжников провести митинг, чтобы поблагодарить участников похода. Но лыжники до того устали и намерзлись, что их сразу послали по домам.

— Ничего. Мы через газету их всех поблагодарим. И в областную надо написать.
Когда Пожога и Серебров шли домой, их догнали Алла и Шура. Обе они едва переставляли ноги, казалось, что сейчас упадут посередине дороги и уснут. Но выражение глаз у них было такое, будто они возвращались с Северного полюса, который только что открыли для человечества.
— Как там у вас обстояли дела, девчонки? — спросил Серебров.
— Просто чудесно, папа!
— Не было обмороженных?
— Мелочи: носы, щеки.
— Настроение было другое, — сказала Шура,— так все было интересно, здорово, очень здорово! А потом снегоочиститель пролетел. Всех снежной пылью засыпал. А потом поезд. Ох, какой он был красивый! Мы кричали, а я даже свистела, как мальчишка...

Просмотров: 4461