Среди зеленой саванны

01 января 1962 года, 00:00

У парома

На переправе через Вольту скопилось несколько десятков машин. Они вытянулись длинной колонной — легковые автомобили, грузовики и маленькие, с брезентовым верхом автобусики. Паром ушел на тот берег, водители и пассажиры автобусов разбрелись по местечку.

Было около часа пополудни. У обочины дороги женщины жарили рыбу, торговали лиловато-красными орехами кола, толстыми серыми корнями ямса. Среди торговок и пахучих сковород, подбирая что-то, прыгали грифы со страшными розовыми голыми черепами.

И птицы и люди двигались медленно, тяжело. Здесь, на подступах к саванне, словно чувствовался «вес» солнца, его знойная тяжесть сковывала движения, замедляла шаг.

Где-то неподалеку слышались глухие удары по металлу. Выйдя из машины, я увидел за колонной автомобилей небольшую кузницу — легкий навес на четырех высоких кольях, а под ним глиняную печь с мехами и наковальню. У горна стоял мальчуган лет двенадцати. Мастер внимательно рассматривал нарезку, которую он только что сделал на толстом железном пруте.

Кузнец оказался интересным человеком. Он ничем не напоминал знакомых по этнографическим описаниям кузнецов Западной Африки — отщепенцев, окруженных страхом и презрением односельчан. В рубашке хаки, в брезентовых шортах он был похож на рабочего из крупного города. За стеклами его очков в проволочной оправе поблескивали умные, живые глаза.

Он поселился здесь недавно, а до этого работал шофером, колесил по всей Африке, побывал и в Кано, и в Абиджане, и в Ломе, водил машины в Бамако.

— Наверное, потому вы и сейчас у дороги обосновались, что можете встретить здесь старых друзей? — спросил я его.
— Тут нужен кузнец. Едут крестьяне, берут с собой ножи, мотыги. Иной раз в машине какую-нибудь мелочь надо починить. Конечно, и старых друзей часто встречаешь, — добавил он.

К передним столбам навеса была прибита доска, на которой лежали голубоватые от окалины мотыги, длинные ножи, которыми крестьяне в этих краях выкашивают траву, капканы. Торговля шла довольно бойко, и кузнец ежеминутно отходил, чтобы показать свои изделия и поторговаться с покупателем.

«Куда только не попадут изготовленные в этой кузне орудия!» — думал я. Крестьянин-моси в конусовидной, плетенной из соломы и отделанной кожей шляпе отвезет купленные ножи в свою деревню где-нибудь в верховьях Вольты. Торговцы-хауса из Северной Нигерии закупят несколько мотыг, которые с выгодой перепродадут в окрестностях Сокото или Кано.

В колонне автомашин началось движение — паром подошел к берегу. Два сильных, ловких парня закрепили его тяжелыми цепями у причала, и машины медленно поползли на трап. Минут через десять паром был уже снова далеко от берега.

Местечко Еджи, где находится переправа, расположено километрах в восьмидесяти ниже слияния Черной и Белой Вольты, образующих собственно Вольту. Река здесь широка и полноводна. Было время паводка, река вздулась от идущих над саванной ливней, и вода побурела от смытой земли. Стремительное течение быстро приближало паром к левому берегу.

И вот остались позади Еджи, рока, паром. Прямая дорога идет через саванну.

В стране Дагомба

Всего час тому назад я ехал среди тропического леса. Узкая лента дороги была как дно глубокой зеленой пропасти. Две стены леса, тонкая полоса голубого неба, исчезавшая, когда кроны сорокаметровых деревьев сливались над головой, мокрый, холодный воздух — таким остался позади лес.

В лесу деревни прижимались к самой дороге. Дома были низкие, глинобитные, иногда покрашенные в белый или розовый цвет. Рядом с деревнями мелькали небольшие поля кукурузы. Вдоль дороги сидели неизбежные торговки — с мисками, полными бананов, очищенных апельсинов и кукурузных початков. Кое-где уже собрали урожай какао-бобов, и у домов ярко поблескивали груды больших оранжевых плодов.

Как не похожа саванна на этот мир тропического леса!

Сам воздух стал другим — сухим и горячим. Деревья расступились, голубое небо перестало быть узкой полоской, оно широким теплым покрывалом раскинулось над землей. В высокой густо-зеленой траве ярко-желтым пламенем полыхали кустарники. Стайку опустившихся на придорожную мимозу алых птичек «солдатиков», или, как их еще называют, «кардиналов», можно было опутать с цветами.

Появились первые баобабы. С началом дождей на их толстых, корявых ветвях распустились белые цветы. Они свисали на длинных цветоножках, как большие снежные шары. Некоторые отцвели, и на их месте обнаружились пока что небольшие плоды.

Выйдя из машины, я долго смотрел на раскинувшиеся вокруг просторы. Рыхлая земля была горяча и насыщена влагой. Поля ярко зеленели. В этих местах они невелики: три-четыре вооруженных мотыгами человека не могут поднять большого поля.

На каждом поле виднелось по нескольку деревьев — опыт научил крестьян, что их ветви защищают посадки от солнца и смягчают палящий ветер пустыни — харматтан, а корни деревьев удерживают плодородный слой от размыва во время страшных летних ливней.

Земля дорога здесь, дорога вложенным трудом и пролитым на ней потом. Ее и много — потому что крестьяне не могут освоить всех свободных участков, и мало — потому что уже освоенная земля не способна прокормить всех. Крестьяне сеют просо, сорго, кукурузу, а в низинах, где застаивается дождевая вода, — рис. Когда приходит пора полевых работ, от восхода до заката солнце обжигает согнутые крестьянские спины. У крестьянской мотыги короткая ручка — чтобы ближе к земле были крестьянские глаза, чтобы не упустили они побега сорняка или комка ссохшейся, закаменевшей земли.

По мере того как развертывалась дорога, постепенно исчезали прямоугольные или квадратные в основании дома народа акан. Их сменили круглые хижины. Из-за высокой травы или побегов сорго выглядывали их островерхие соломенные конусы. Дорога шла по стране Дагомба.

Несколько островерхих хижин образуют здесь двор, заселенный одной, так называемой «большой» семьей. Дома соединены невысоким тростниковым или глинобитным забором, и пройти внутрь двора можно только через хижину, предназначенную для встреч и приема гостей. Справа от входа в этой хижине устроено небольшое возвышение для старейшины — главы семьи. В центре внутренней площадки, расположенной между жилищами, также небольшое возвышение; оно предназначено для костра, на котором готовят пищу для всех членов семьи и вокруг которого собираются на вечернюю трапезу. Эти часы у костра — время отдыха, воспоминаний о прошлом и планов на будущее — лучшее время дня.
Десятки, если не сотни, легенд о далеких годах живы в народе. Особенно много преданий сложено о вожде На-Гбева, потомки которого якобы образовали государства Моей, Мампруси и Дагомба. Это народный герой, мужественный, мудрый, справедливый. Одна из этих легенд — о смерти На-Гбева — была записана англичанином Д. Джон-Парсонсом.

У На-Гбева было много сыновей и одна дочь. Под старость На-Гбева ослеп. Он знал, что жить ему осталось недолго, и боялся, что вождем станет его старший сын Зирли, жестокий и злой человек.

Однажды На-Гбева позвал гонца:
— Ступай к матери моего сына Куфого, — сказал он, — и вели сейчас же прийти ко мне.
— Иду, — ответил гонец, а сам подумал: «Вождь стар, он посылает за матерью Куфого, чтобы сказать ей, что вождем будет ее сын. Я ненавижу мать Куфого, она не раз обижала меня. Я позову мать Зирли. Конечно, Зирли даст мне денег, когда услышит меня».

Зирли, узнав о планах своего отца, придумал хитрый план. Он прикрыл шкурами глубокую яму, положил на них подушку и приказал своим женам сварить пиво — пито. Когда все было готово, Зирли и его друзья сели вокруг ямы, стараясь не задеть шкур. Затем Зирли послал за Куфого.
Ничего не подозревавший Куфого охотно пришел. Когда он появился, Зирли сказал:
— Привет, мой брат, привет! Ждем тебя. Посмотри, мы оставили тебе место на этой подушке.
Куфого ступил на шкуры, они раздвинулись, и он упал в яму. Зирли закричал:
— Сюда, мои жены! Несите ваши горшки с пито и выплескивайте в яму.

Куфого умер, захлебнувшись горячим пито.
Старики племени, услышав об этом, решили оповестить о смерти Куфого На-Гбева. Для этого старик Гуши-Наа пригласил музыкантов. Он собрал в оркестр высоко звучащую дудочку виа, большую низкозвучную трубу бани и гулкий барабан. Гуши-Наа попросил виа петь «Зирли ку Куфого» — «Зирли убил Куфого», бани — с болью стенать, а барабан — гудеть «мбайе, мбайе»— «отец, отец».

На-Гбева сидел у своего дома, когда оркестр начал играть. Он услышал плач виа и стенания бани. В горе На-Гбева натянул на голову свои одежды, но крик «Зирли ку Куфого! Зирли ку Куфого!» продолжал доноситься до него. Сидящие вокруг вождя люди плакали, а оркестр продолжал играть. Наконец земля не смогла больше нести тяжесть горя На-Гбева. В ней открылась большая щель и На-Гбева соскользнул туда. Земля же вновь сомкнулась...

От прежней славы государства Дагомба остались предания... и потомки давних вождей.

Английские колонизаторы тщательно сохраняли некоторые выгодные для них пережитки общественного строя Дагомба, особо оберегая от потрясений феодальную верхушку края. Подчинив вождей своему влиянию, англичане проводили их руками свою политику, а неугодных свергали. Новая власть Ганы навела порядок в этом живом «музее» пережитков далекого прошлого. Права вождей были решительно ограничены.

В Тамале, административном центре Северной области, меня принял главный вождь города и округи Алассан Дагомба. Он сидел на помосте между двух кожаных подушек. На ступенях помоста расположились приближенные, а у стен — старейшины. Перед началом приема вождь оделил некоторых из них орехами кола, что было знаком его особого расположения.

Это был старик с желтым, морщинистым лицом и маленькими хитрыми глазками. Минутами он распрямлял спину, поднимал голову и бросал на окружающих высокомерные взгляды, изображая горделивого владыку. Но потом его спина снова изгибалась, и он опять становился просто усталым и старым человеком. Переходы от одного состояния к другому были быстрыми, и потому вождь казался человеком суетливым и неуверенным.

На голове вождя была черная шапка, обшитая кожаными и серебряными прямоугольниками — ладанками. Они должны были защищать вождя от злобы стихий и от людских происков. Из таких скромных шапчонок и возникли со временем пышные королевские и императорские короны. Одни из корон пали, другие еще держатся, хоть и неустойчиво, на головах своих владельцев. Среди ладанок на шапке сидящего передо мной старого вождя не было такой, которая бы могла защитить от самой большой для него опасности — от прогресса, от воли людей, преобразующей общество.

В окрестностях Болгатанги

Сейчас на крайнем севере Ганы, как и по всему африканскому западу, едва ли не каждый куда-то едет или собирается ехать. На дорогах Ганы можно встретить путников из соседней Верхней Вольты, из Нигерии, Берега Слоновой Кости и Того, из Мали, Гвиней и даже из далеких стран Экваториальной Африки. Когда вспоминаешь о дорогах северной Ганы, то прежде всего перед глазами встает фигура мерно шагающего человека с дорожной палкой, закинутой на плечи. Тысячи людей бредут сегодня по африканским дорогам, проходят сотни и тысячи километров в поисках работы, в поисках новой, лучшей жизни.

В окрестностях Болгатанги, небольшого городка на границе с Республикой Верхняя Вольта, живет небольшое племя фра-фра, родственное моей и дагомба.

От внешнего мира деревня племени фра-фра Зуарунгу-наба отгорожена массивной глинобитной стеной, некогда превращавшей деревушку в укрепленный форт. Старейшина деревни Адукура охотно показал мне свои владения. Отдельные жилища деревни слились в нечто монолитное, единое, как пчелиные соты. В лабиринте узких проходов и небольших площадок без помощи Адукуры я бы заблудился. Чтобы войти в крестьянскую хижину через маленькую аркообразную дверь, нужно низко наклониться.

Из слов Адукуры я понял, что все мужчины деревни — члены возглавляемого им рода. Все они или его братья, или сыновья, или внуки. Но особенно много правнуков, еле переступающих своими ножками по земле или только выглядывающих из-за спин матерей. Когда я сказал об этом Адукуре, он засмеялся:
— Земли и воздуха хватит всем.

После осмотра деревни Адукура пригласил меня отведать пито — местное пиво, приготовляемое из кукурузы.

Уже вечерело. Мы сели под деревом на маленькой площадке в центре деревни. Одна из женщин принесла большой кувшин пито и, разлив его по чашкам, сделанным из маленьких тыкв — калебас, подала сначала главе рода, а потом остальным мужчинам.

Под общий смех на площадку выбежал деревенский шут. Стуча в зажатый под мышкой барабан, он приплясывал и пел что-то такое, что заставляло смеяться всех — от мала до велика. Морщинистое лицо шута было на редкость выразительно.

На площадке собралось едва ли не все мужское население деревни — сам патриарх, старейшины, молодежь. Старики держались строго, со сдержанным достоинством, молодые шутили, смеялись. Многие из деревенских парней побывали на юге Ганы, жили в больших городах и лишь недавно вернулись домой. Однако среди стариков, мне рассказывали, были и такие, что не ездили дальше Тамале.

Глядя на этих людей, я думал, как не соответствует внешний вид африканской деревни характеру ее нынешней жизни. Эти стены, узкие проходы — ее прошлое, когда жизнь была замкнутой, когда кругом жили враги, когда домашний очаг, костер в центре деревни были и центром всех крестьянских интересов. Обособленность каждой этнической группы резко проявлялась и в одежде, и в стиле деревенских построек, и в языке.

Конечно, многое из этих различий сохранилось и сохранится еще долго. Но главное другое. Сейчас в африканской деревне неудержимо действуют силы, разрушающие обособленные, замкнутые мирки, взламывающие глинобитные и тростниковые стены вокруг поселений.

На деревенском рынке врач рассказывает крестьянам о действии различных лекарств.

Вот этот парень, что сидит напротив, носит ашантийское кенте. Значит, он работал или на плантациях какао, или на золотых рудниках юга Ганы. Его сосед одет, как обычно одеваются торговцы-хауса из Северной Нигерии, — в длинный белый халат с вышивкой на груди и на спине. Мне рассказывали, что на севере Ганы, в этом мире двунадесяти языков и наречий, общими языками стали языки хауса и тви. Первый принесен торговцами из Нигерии, второй — с юга из страны ашанти сезонными рабочими, возвращающимися в родные деревни. Это ли не знамение конца извечной замкнутости деревни северной Ганы?

Попрощавшись со старейшиной Зуарунгу-наба и его сородичами, я поехал к расположенному неподалеку священному озеру. Невдалеке три мальчугана пасли стадо коров. Завидев меня, они подошли. Один из них вызвался выманить на берег живущих в озере крокодилов.

Пастушонок, паренек лет двенадцати, начал во весь голос кричать: «Хоэ, хоэ!» Товарищи ему вторили. Мы медленно шли вдоль берега, когда из воды вынырнула первая черная голова. Затем с плеском выполз на берег второй крокодил.

Самый маленький из ребят отломил от куста ветку, нацепил на нее клочок бумаги и начал дразнить крокодила — так, как у нас играют с котятами. Крокодил с неожиданной быстротой бросился на паренька. Тот не испугался, а, забежав сзади, схватил крокодила за хвост. К счастью, все обошлось — крокодил, видно, просто оцепенел от этой вольности.

Изображения крокодилов мне не раз приходилось видеть на стенах домов дагомба мампруси. Обычно они находились у входа в дом. В деревне Зуарунгу-наба над входом в хижину матери патриарха деревни Адукура были изображены четыре крокодила, тянувшиеся к солнечному диску. Сейчас жители деревни мусульмане, но это изображение является, возможно, напоминанием о временах, когда крокодил считался здесь тотемом, покровителем племени, когда еще сохранялся среди фра-фра и родственных им племен культ солнца.

Дорожные встречи

«Упорно работай. Будущее Ганы в твоих руках!» — гласил плакат на главной улице Болгатанги.

Этим словам верят в народе. Мне не раз приходилось видеть, с каким упорством ведется работа по обновлению севера Ганы. Пока это самый бедный край страны, здесь больше больных и меньше грамотных, чем в других областях. Возможно, поэтому на севере больше всего и настоящих энтузиастов.

В Навронго я встретился с двумя активистами организации пионеров Ганы Патриком Алаалем и Юлианом Лирайре. Они рассказали мне, что в марте прошлого года в Наврэнго была создана первая пионерская ячейка. А сейчас в городе около полутора тысяч пионеров.

Перебивая друг друга, Патрик и Юлиан рассказывали, как были организованы первые кружки радио, первые занятия по технике, первые лагеря, первые экскурсии. Все было здесь первым, все начиналось с нуля, и ребята чувствовали гордость первооткрывателей, гордость архитекторов, создающих прекраснейшее здание — новый детский мир.

Не менее интересная встреча состоялась у меня на рынке одной маленькой деревушки недалеко от Тамале. Еще издали я заметил высокого человека в халате врача. Он энергично названивал в колокольчик, вокруг толпились любопытные.

Оказалось, человек в белом халате был не один. У машины стоял его спутник — совсем еще молодой, в темных очках, горячо объяснявший собравшимся вокруг крестьянам основы санитарии и гигиены. В руках он держал книгу с иллюстрациями. На багажнике машины лежали медикаменты, действие которых он описывал. Некоторые крестьяне, шевеля губами, про себя повторяли непривычные названия, стараясь их запомнить.

Я не решился прерывать молодого врача и подошел к человеку в белом халате. Он охотно рассказал мне, что они едут от базара к базару, организуя беседы на медицинские темы. Направило их министерство здравоохранения, и вот уже несколько недель они в пути.

— Врачей еще не хватает, — объяснял он. — Мы надеемся, что хотя бы немного поможем людям.
— А почему вы проводите беседу на рынке?
— Сюда приходят со всей округи. Лучшего места для наших бесед не выбрать.

Спустя несколько дней я познакомился с агрономом Деймом.

Этот невысокого роста, нервный, горячий человек работает одним, из руководителей агротехнической станции в Ньянкрала.

На станции селекционируются новые сорта сорго, кукурузы, земляного ореха, риса. Показав тракторы, сеялки, плуги, комбайны, Дейм объяснил, что станция изучает возможности использования современной техники в условиях саванны, что они стремятся к тому, чтобы достижения станции стали доступны всему крестьянству. На созданных в Ньянкрала курсах учатся несколько десятков юношей из соседних деревень.

Дейм не скрывал, что агротехническую станцию можно пока сравнить с оазисом, затерявшимся в пустыне, — так далеки применяющиеся здесь методы от уровня обработки земли в соседних крестьянских хозяйствах. Но он уверен, что с каждым годом этот разрыв будет уменьшаться.

Уже стемнело, когда после осмотра станции и долгих бесед с Деймом я возвращался в Тамале.

Ночь была безлунной, черной, почти невероятно спокойной. Тишину еще явственнее делали странные мелодии ночных птиц, к обычному стрекотанью цикад прибавились тяжелые басы оживших после недавних дождей лягушек. С мягким шелестом проносились где-то рядом большие летучие мыши.

Я думал: что же главное в тысячах моих впечатлений, в частично приоткрывшейся мне народной жизни? Вновь и вновь вспоминались беседы и встречи, высказанные при мне мысли стариков и мечтания молодежи. О чем говорили люди, что больше всего волновало их? Конечно же, великая ломка старой жизни, начавшаяся на зеленых просторах саванны, — вот главный предмет народных дум. Одни со страхом, но огромное, преобладающее большинство — с надеждой ждут на севере Ганы завтрашнего нового дня.

И этот день становится ближе и ближе.

Вл. Иорданский, фото автора

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4973