В. Сапарин. Пыль приключений

01 января 1962 года, 00:00

1

Человеческая, нога не ступала да и не могла ступать на эти вершины и скользкие склоны. Горную страну выкопали из-под слоя льда толщиной в два, а где и в три километра, прорубив в нем каньон с отвесными стенами. На дне каньона длиной в добрую полусотню километров сверкали, выглядывая из тени, пики, а пониже темнели хребты, похожие на черных гусениц.

— Внимание, — сказал голос.
Никто из сидевших не тронулся с места. Современный человек не стоит у пульта, управляя могучими силами, которые ему подвластны; исполнительная машина — математика, воплощенная в электронике, осуществит сейчас замысел, над которым люди работали много лет. Просто наступило молчание.

Легкий балкон, на котором сидели люди, опоясывал зал — пол его представлял собой экран объемного изображения. Казалось, они парят в воздухе над страной лилипутов. В следующий момент создалось впечатление, что балкон поплыл: присутствующие как бы пронеслись над ледяным каньоном к тому месту, где он начинался. Здесь во льду был вырублен круг, в центре его располагалась широкая, похожая на заклепку, загнанную глубоко в тело планеты, рыжая, словно ржавая, гора. На склоне горы темнело овальное пятно.

Пятно вдруг засветилось. Казалось, там, внутри горы, кто-то раздувает пламя. Крупные искры вылетали из отверстия и проскакивали на несколько километров по ледяному ущелью, расширяющемуся к противоположному концу.

— Скальные обломки, — сказал кто-то.
Послышался легкий шум — грохот, приглушенный в тысячу раз. Потом гора вздрогнула. Некоторые из сидевших невольно сдвинулись в креслах. На худом лице Манташева заиграл желвак. Вот он, миг, которого так ждали! Архимед тысячелетия назад сказал: «Дайте мне точку опоры, и я сдвину Землю». Человечество нашло, наконец, силу, способную сделать это, опираясь на саму планету. Реактивный двигатель, встроенный в тело материка около полюса, сдвинет земную ось.

Гора словно выстрелила. Из жерла на ее склоне выметнулся длинный огненный язык. Он занял почти половину каньона, потом стал вытягиваться. Словно желая избавить наблюдателей от жара бушующего пламени, ущелье отодвинулось и стало теперь видно во всю свою длину. Огненный язык все вытягивался и вышел за пределы ущелья. Его конец лизал воздух уже над поверхностью земли.

— Ну что ж, форсунка заработала, — с удовлетворением произнес Забелин. — С точностью до секунды.

— Что скажет Земля? — возразил Маиташев. Желвак на его щеке продолжал шевелиться, как бы в такт каким-то невысказанным мыслям.
— Сто раз прикидывали!
— На счетных машинах. И на модели. А на планете ни разу.
— В конце концов опыт может быть приостановлен. Достаточно произнести слово «стол».

Ледяная броня возле ущелья таяла. Потоки воды хлынули в каньон. Клубы пара закрыли картину: в глубине волнующейся белой завесы лишь изредка появлялись и исчезали розовые пятна.

Забелин включил инфракрасный экран. Язык пламени стоял ровно, почти не шевелясь.
— Процесс идет нормально, — сказал он. Стрелки на циферблатах, кривые на экранах осциллографов докладывали, что все идет как надо. Никто не смотрел на них; они фиксировали данные для истории. Если бы что-нибудь отклонилось от нормы, автоматический контролер немедленно доложил бы. За всеми приборами, кроме того, следил особый сверхприбор, который поднял бы шум, если бы что-нибудь с чем-то не сходилось.

— Ну, вот и все, — почти разочарованно произнес один из собравшихся, откидываясь в кресле. — Вот так и будем сидеть пять суток.
Но тут сверхприбор неожиданно произнес, отчетливо выговаривая каждое слово:
— Материк сдвинулся с места!
Можно было и не глядеть на приборы, на разные голоса подавшие сигналы тревоги. Даже простой глаз видел, что гора, изрыгающая пламенный язык, медленно уходит вместе с каньоном и ледяным плато из поля зрения.
— Верните ее! — крикнул кто-то, не выдержав. Манташев тронул рукоятку. Гора остановилась.
Потом двинулась назад и заняла прежнее место.
— Нет, не на экране, а в действительности, — потребовал тот же голос. В нем прозвучали нервические нотки.
— Мы можем только выключить двигатель, — спокойно сказал Забелин.

Но сверхприбор, прикинув за это время показания всех других приборов, равнодушно и громко объявил:
— Опыт останавливать нельзя!

2

Планета жила своей жизнью. Люди работали, писали стихи, забивали голы на футбольном поле, слушали музыку, ходили и ездили в гости, воздушные лайнеры переносили тысячи пассажиров через океаны и материки, а на трассе Земля — Луна в назначенный час отходили ракеты... Ничто не изменилось, но в сознании каждого, где бы он ни находился, в самой глубине билось ощущение необычайного. И разговор, на какую бы тему ни зашел, невольно касался того, что всех интересовало.

Пассажиры одного из трансокеанских лайнеров узнали о начале опыта по табло в салоне: голубая линия маршрута, радовавшая глаз геометрической прямизной, вдруг изогнулась, и звездочка, обозначающая местоположение корабля, поползла по кривой.

В окнах виднелась все та же высотная, почти черная синь. Только солнце, задернутое невидимым фильтром, желтое и плоскокруглое словно блин, передвинулось и торчало теперь не сбоку, а сзади. Земля внизу была затянута облаками.

— Теперь уж ни одна душа не проникнет в зону, — произнес с удовольствием седовласый пассажир. Он ни к кому прямо не обращался. — Только автоматы увидят, как это выглядит.

— Мы с вами тоже, — быстро откликнулся молодой человек с открытым взглядом, сидевший напротив. — Если захотим!

— Да, конечно, — согласился седовласый, искоса взглянув на собеседника. Что-то в лице юноши заинтересовало его. Пассажир решил продолжить разговор. — Это верно: мы можем видеть, что происходит на Венере, или на дне Тихого океана, или в кратере вулкана, не вставая с кресла. Наши глаза разбросаны по всей солнечной системе. Но вам не кажется, что одно дело — смотреть почти осязаемое, объемное, в натуральных красках изображение, представлять себя среди стада разъяренных слонов, слышать их дыхание и шелест ветра от их движения, и совсем другое дело — подвергаться настоящей опасности, рисковать быть раздавленным или поддетым клыком, вдыхать пыль, поднимаемую стадом, пыль приключения? Ведь вулкан, на вид самый настоящий, мечущий пылающие бомбы, совершенно безопасен. Метеориты, нацеленные в вашу голову, когда вы будто бы стоите под открытым небом на Луне, бесплотны. Сознайтесь: вам хотелось бы самому побывать хоть раз на месте действительного происшествия?

— Один раз со мной это случилось. — Юноша вдруг посерьезнел. Он не замечал легкой иронии собеседника. — И, знаете, без этого приключения мне чего-то очень недоставало бы. Вы правы: настоящее приключение, хотя бы одно, должно быть в жизни каждого. Я даже думаю, что характер людей прошлого века — я имею в виду тех, кто строил мир, в котором мы живем, — складывался таким волевым и напористым именно потому, что на пути к осознанной цели их подстерегали многие приключения. Ведь даже прокладка дороги в тайге требовала в ту пору подчас самого настоящего героизма.

— А в наше время? — лукаво прищурил глаз его собеседник.
— Сами знаете, — вздохнул юноша. — Контроль безопасности трясется за благополучие каждого из нас от рождения и до глубокой старости. Приключения теперь...
— Исключены? Или почти исключены. Не так ли? Ну, так вот, представьте себе, я переживаю сейчас, да, да, в этот самый момент, сильнейшее приключение моей жизни. А в ней, знаете, многое бывало.

Юноша невольно обвел взглядом салон. Люди спокойно сидели в креслах: кто читал, кто смотрел в экран блок-универсала, кто поглядывал в окно.
Собеседник чуть насмешливо наблюдал за юношей.
— Я — один из авторов математической завесы. Не понимаете? Ну, той самой, что заставила только что свернуть с курса наш лайнер.
— Математической?
— Ну да, состоящей из цифр. Попросту говоря, наши счетно-решающие машины сообщают штурманам-автоматам цифры, — пассажир говорил сейчас деловито, — и самолеты обходят запретный район кратчайшим и удобным путем. Транспортный механизм планеты продолжает бесперебойно действовать. Это гораздо лучше магнитной завесы, электрической и прочих, которые применялись раньше.

— А если... — юноша замялся. Он не знал, как лучше спросить. — Если какой-нибудь... Если какая-нибудь цифра...
Седовласый пассажир понимающе кивнул.

— Наш институт дал слово Контролю безопасности, что система абсолютно надежная. А я руководитель института. Значит, мое слово и моя совесть подвергаются в этот момент такому испытанию, что стой я сейчас на поверхности Луны и сыпься на меня самые настоящие метеориты, мне было бы гораздо легче. Вот почему я называю это сильнейшим приключением моей жизни. Ведь что главное в приключении? Испытание духа прежде всего.

Юноше показалось, что лицо его собеседника вдруг изменилось. Подбородок очертился тверже, западины щек стали заметнее, точно на них упала тень, все черты выглядели жестче.
— Идем на посадку, — объявил автомат, — на запасный аэродром «Новая Зеландия Третья». По новому, временному расписанию отсюда можно проехать...

3

Как всегда в последнее время, Костя и Оля встретились на берегу моря.

Мальчишки, игравшие на пляже, подняли страшный крик. Одни бегали по гальке в игрушечных скафандрах, другие, голые, бросались в воду и лихо плыли, держа в руках дротики, — видимо, охотясь на воображаемого зверя.

— Играют в экспедицию на Венере, — сказала Оля. — Вон тот, загорелый, наверное, Лоо. А этот, в голубом скафандре, конечно, изображает Нгарробу.

Чего ж ты хочешь! Следующие поколения мальчишек будут играть в перемещение планет или в поворот земного шара, или...

Оля взглянула на Костю. Каменная беседка, в которой они сидели, напоминала о прочности, незыблемости и даже вечности.

— Все-таки это очень рискованно, — сказала она. — Опыт с целой планетой! С человечеством в конце концов.

— Ты права и не права, — возразил Костя. — Опыт действительно грандиозный, — он положил руку на теплый парапет. — Ты только подумай! Лето, осень, пожелтевший лист, снег, весеннее пробуждение, дожди сменяются по вековечным законам природы. И все это в конечном счете зависит от простой математической величины — того угла, под которым планета наклонена к орбите. Угол этот образовался когда-то стихийно — силы, которые в то время действовали, не имели в виду интересов человека. В течение тысячелетий человек привык к своему дому — планете. Ведь и наш далекий предок, живший в пещере, тоже свыкся с ней и с теми близкими окрестностями, которые составляли его тогдашний мир. А потом он принялся изменять его... И вот мы продолжаем начатое.

Юноша оглядел море, волны, тихо набегающие на гальку, медуз, раскрывших зонтики у берега.
— Все может остаться, — сказал он, словно это зависело сейчас от него, — и смена времен года, и весна, и снег, но только все это может быть лучше, чем сейчас. Для этого надо изменить немного наклон земной оси. Только и всего!.. В науке об этом пишут давно, — продолжал он более серьезным тоном. — Теоретическая мысль подошла к такой ступени, что требуется уже конкретный опыт, иначе она не может развиваться дальше. Теория и практика человеческая сошлись, — он пожал плечами. — Одно логично вытекает из другого. Когда-то наш предок грелся у костра, поворачиваясь к огню стынущим боком. А сегодня мы беремся за земную ось и собираемся повернуть матушку Землю к Солнцу той ее стороной, которая, по нашему мнению, больше нуждается в тепле. Это очень сложный план. Двенадцать специально созданных институтов разрабатывали его. Сюда входит и начатое уже регулирование океанских течений. И новые большие планы переделки климата планеты. В результате, как твердо рассчитано, зона, наиболее благоприятная для жизни, значительно расширится. В дальнейшем она охватит всю Землю.

— Но ведь если растают льды, — покачала головой Оля, — произойдет тысяча катастроф.
— Ничего не произойдет. Вот тут-то ты и ошибаешься. Нынешнюю сенсацию заметят только астрономы. — Костя рассмеялся. — Все таблицы звездных координат придется им переделывать! Хорошо, что существуют счетные машины... Мы же с тобой ничего не заметим. Но пусть земная, ось сместится по воле человека на тысячную долю градуса, — добавил он с волнением. — Пусть так будет сегодня. Пусть! Это значит, что человек может управлять положением планеты в пространстве. Значит, со временем он сможет поставить ее под любым углом к орбите. Конечно, сначала будут долго изучать все последствия сегодняшнего поворота оси, сравнивать с расчетами, составлять новые, еще более точные прогнозы. Затем будут изменять ее положение постепенно — может быть, на один градус в десять, а то и в двадцать лет, так же постепенно переделывая и всю поверхность Земли, пока планета не станет такой, какой ее хочет видеть человек.

— А вдруг что-нибудь я произойдет не так? Смотри! — Девушка схватила Костю за руку. — Вода прежде доходила только до того камня, а сейчас он мокрый. Море перемещается...
Юноша внимательно посмотрел на камень. Интерес, удивление, потом легкое сожаление промелькнули на его лице. Он рассмеялся.
— Это прилив. Не волнуйся: там все рассчитали.
— Мне не совсем ясно одно, — уже успокаиваясь, заметила девушка. — Почему именно сейчас поставлен опыт? Есть в этом какая-нибудь особая необходимость?
— Когда-нибудь надо начинать. Не начинать — значит никогда не свершить. Человечество созрело для таких задач.
Они помолчали с минуту.
— Ну, а как твоя картина? — спросила она другим тоном.
— Это труднее, чем я думал. Мне иногда кажется, что не легче, чем поворачивать земную ось.
— Ты задаешься! В прошлом таких называли пижонами.
— Нет, я просто признаюсь в своей слабости. Раньше мне все представлялось очень ясно. Даже, пожалуй, слишком. Спокойная, как солнечный восход, картина: тайга, трасса, прорубленная среди заросших соснами сопок, уставшая машина и полный еще не растраченных сил молодой тракторист. Геркулес, совершивший подвиг и не подозревающий об этом. Простой парнишка, протянувший руки к струе воды, которую льет из кувшина девушка...
— Я видела эскиз. Еще три года назад.
— Что поделаешь... Знаешь, чего мне не хватало до сих пор? Зрелости. Обыкновенной человеческой зрелости. Я не понимал, что героизм той эпохи не кончился. Он и сегодня с нами. Сегодня, когда я летел к тебе, я встретил одного человека, просто попутчика... И вот в случайном разговоре нечаянно он раскрыл передо мной мир приключений духа, о котором я просто не подозревал. Я подумал: сколько же сильнейшего душевного напряжения связано с осуществлением сегодняшнего эксперимента! И я понял, что в моей картине недоставало главной нити, той, что идет от паренька с трактора и девушки к нам с тобой, ко всем сегодняшним делам. Получалось простое «счастье двоих, извечно существующее и никогда не умирающее, чистое, как солнечный луч. Но ведь мои герои не просто он и она, и их время не равнозначно всяким другим временам. В юноше и девушке гам, в тайге, заключено будущее человечества. Значит, наше сегодня. Более того — и наше завтра тоже. Именно это-то и делает простого юношу и простую девушку, рядовых людей своей эпохи, героями! Как я этого не понимал...

Он даже поник головой.
— Так хочется изобразить то легендарное время, ту героическую эпоху, когда день за днем строилось коммунистическое общество, — продолжал он тихо.
— Ты очень разбрасываешься, — с суровой заботой произнесла девушка. — Вместо того чтобы заняться чем-нибудь устремленно, меняешь профессию за профессией! Восемь месяцев работал в группе по проектированию планетного двигателя, а сейчас, когда начался эксперимент, разъезжаешь по всей планете. Наверняка ищешь новое «интересное занятие».

— То мое дело сделано. Теперь я должен отойти в сторонку. Разъезжаю же я не зря. Хочется посмотреть еще раз на планету, окинуть взглядом объект, над которым проделывается такой опыт. В некотором роде с моим, пусть и маленьким, участием. И, конечно, я ищу нового приложения своих сил. Тут ты права. Академик Нестеров говорит, что настоящим художником может стать только человек, перепробовавший своими руками всяких человеческих дел, много испытавший в жизни. Чтобы отдать людям, надо иметь, — говорит он.
— А что еще говорит академик Нестеров? Костя откинулся на спинку скамьи.
— Он говорит, что прописную истину наших дней — «каждый может стать Ломоносовым или Леонардо да Винчи» — нужно понимать глубоко, в историческом развитии. Что он имеет в виду? Гениальные одиночки, одновременно ученые и художники, люди многих направлений творческой мысли долгое время служили исполинскими маяками в развитии науки и культуры. Потом решили, что время Ломоносовых прошло. Наука, одна какая-нибудь отрасль ее требовала всей жизни человека, и этого было еще мало. Науки стали дробиться, и все равно человеческой жизни не хватало: ученый уходил, не свершив многого из того, на что был способен. Ему просто недоставало времени: часов в сутках и самих суток. В то же время нарождались новые науки, они быстро развивались, и требовалось охватить их взглядом не только глубоким, но и достаточно широким. Некоторые склонны были видеть в этом противоречии кризис человеческого ума. Но человеческий ум разрешил это противоречие. То был просто-напросто очередной этап его развития. — Костя остановился, оглядел горы на берегу, башню в форме километровой иглы на самой высокой вершине, окруженной снегом, станцию релейной связи, перевел взгляд на мальчишек на берегу и в раздумье продолжал: — Человек придумал машины, которые так же в несчетное число раз усиливают возможности человеческого мышления, как электронные микроскопы и радиотелескопы обостряют наше зрение. Машины разгрузили мозг человека от чисто механической умственной деятельности и предоставили больше возможностей для творческой работы. Рядовой современный исследователь, пользующийся электронными картотеками всего мира и сотнями, если нужно, лаборантов-автоматов, которые добывают необходимые факты, обобщают их и делают логические выводы, обладает практически большей работоспособностью, чем любой гений-одиночка прошлого. А ведь работоспособность — это девяносто девять процентов гениальности, так по крайней мере всегда утверждали сами гении. Добавь к этому, что в распоряжении любого исследователя сегодня вся наука человечества в доступной и удобной для пользования форме и все лучшие умы, гении современности, которые либо придут ему быстро на помощь, либо разовьют его идеи на самом высоком уровне, если он сам не в состоянии это сделать. То есть коллективная мысль, организация совместного творчества людей в масштабе целой планеты и полный простор для творчества всех людей в самых разных областях и делают каждого из нас подобным Ломоносову или Леонардо да Винчи. Мы как бы часть коллективного гения, все — и самые великие и самые скромные. Каждый может, а значит и обязан, развивать все свои способности. И у нас на все хватает времени.

Вот почему, — добавил он, — у многих не одна профессия, не говоря уже о смежных специальностях. Даже тот, кто почти целиком отдается одной большой страсти, обыкновенно хоть крохотную частицу души оставляет еще какому-нибудь маленькому увлечению. И я вовсе не мечусь, я пробую себя. Пробую во всех областях, к которым у меня появляется интерес. В прошлом случалось, что люди обнаруживали у себя таланты на склоне лет. Сейчас, как ты знаешь, это рассматривается как серьезная вина самого человека.

— Ты так увлечен прошлым...
— Это помогает мне лучше понять настоящее. Девушка помолчала.

— У Леонардо да Винчи, помнится, были и другие увлечения, — сказала она вдруг.
— Да, он увлекался очень многим. Воздухоплаванием, например. Потом... что ты смеешься?
— Ничего.

Теперь она смотрела на Костю лукаво, совсем как та девушка на эскизе его картины, что помогала умываться трактористу, и как та, что столько веков усмехалась на картине самого Леонардо.
Костя посмотрел на Олю.

— Я дурак! — произнес он убежденно. — Выражаясь языком прошлого, — добавил он, пытаясь еще шутить.

В его глазах отразилось чувство глубокого страха: несколько мгновений он смотрел на девушку, словно боялся, что ее сейчас отнимут у него. Губы его шевелились, но он не мог вымолвить ни слова.

— Нет, просто мальчишка, — возразила Оля. Она была проницательнее, чем он, хотя он и больше знал.
Она провела рукой по его волосам.
— Ты даже такой же растрепанный, как те мальчишки, что играют в экспедицию на Венере.

4

Зрелищу нельзя было отказать в красоте. Чуть подсвеченная изнутри модель планеты с нежно-голубыми океанами и золотистыми материками вращалась в такт с ходом суток. Вокруг макушки Земли ползали жуки — то зеленые, то красные, меняя цвет при подходе к черте. Многие жуки, даже не приближаясь к запретной линии, заранее изменяли курс.

— Вы, собственно, зачем сюда явились? — спросил Свиридов. — Все идет как надо.
— А если какой-нибудь тупой автомат?
— В тупости автоматов их сила, — возразил Свиридов. — Они не знают неповиновения.
— Но какая-нибудь отказавшая деталь...
— В аварийных устройствах все детали повышенной надежности. Наиболее ответственные дублируются. Вы позабыли азы Контроля безопасности? Я не узнаю вас. Что с вами?
Седовласый человек с нервным лицом вздохнул.
— Сам не знаю. Мне все кажется, что может произойти какой-нибудь нелепый случай. Один самолет с неисправной антенной, и...
— Самолеты с неисправными антеннами не выпускаются в рейс. У них не запускаются моторы. Вы же знаете. Если в оборудовании хоть малейшая неисправность, стартовый автомат не срабатывает.
— Неисправности могут появиться в полете!
— Тогда срабатывает посадочный автомат. И это вы знаете.
— А если!..
— Хватит ваших «если», — рассердился Свиридов. — Для чего, по-вашему, мы сидим здесь? Чтобы обезопасить эти «если» и чтобы вы были спокойны. Вы и Контроль безопасности. Знаете, сколько несчастных случаев произошло на планете с начала года? Шесть. Изучение показало, что устранить их или предвидеть заранее человек был не в состоянии. И все же мы считаем, что человек проиграл со счетом 6:0. Почему? Да потому, что в прошлом году за то же время происшествий случилось в полтора раза больше. Значит, в конечном счете что-то зависит и от человека. Я привожу ваш эту статистику, чтобы вы поняли, насколько снизилась вероятность несчастных случаев вообще. А такие операции, как сегодняшняя, проходят под особым наблюдением.
— Но один случай всегда может выпасть...
— Теория вероятностей на вашей стороне. На нашей стороне — техника, — Свиридов кивнул на стеклянную стену, за которой стояли две аварийные машины в полной готовности к вылету. — Восемь аварийно-спасательных станций подкарауливают этот ваш математический случай. Вы успокоились? Теперь отправляйтесь спать.
— Можно я посижу с вами? Сам не знаю, что со мной. Всего несколько часов назад я был совершенно спокоен. А сейчас...
— Ладно, — Свиридов повернулся во вращающемся кресле. — Устраивайтесь на диване. В конце концов мы с вами обеспечиваем вспомогательные операции. На главном направлении наступаем не мы. Вы ведь слышали, опыт идет совсем не так, как ожидали.
— Да, Антарктида сдвинулась. — Чернов уселся на диване. Глаза его машинально следили за цветными жуками на табло. — Совет заседает непрерывно. Собственно, сейчас нельзя даже просто прекратить эксперимент. Раньше считалось, что его могут приостановить в любой момент, а оказалось, что нет.
— А как же расчеты?
— Ну вот. Не все подвластно расчетам человека. До каких-то явлений наши цифры еще не дошли. Риск есть в любом опыте. Иначе это не опыт. Все считали, что Антарктида выдержит. Какую-то слабину в глубине недоглядели — примесь в породе, изменение в расположении кристаллов, мало ли что. Какой-то брак в работе природы. Ведь материк вовсе не монолитный, а сила приложена к Земле истинно космическая. Материк треснул, и кусок его там, где находится двигатель, пришел в движение. Теперь трудно сказать, что лучше: оставить оторвавшийся кусок Антарктиды там, где он есть, остановив опыт, или перегнать в такое место, где его влияние на размещение массы Земли будет наименьшим. Вы знаете, сейчас планету взвешивают очень скрупулезно — приборы могут заметить чуть ли не ваши шаги по Земле. Представляете, какую приборы подняли панику! Счетные машины пересчитывают все заново. Но им нужны точные сведения об оторвавшемся куске материка.

— Ну что же, роботы их дадут.
— Готовых автоматов для такой именно работы нет.
— Значит, их быстро изготовят.
— Боюсь, что просто не успеют. Резкий звонок прервал разговор. Свиридов поднял глаза к табло.

Два рубиновых жука пересекали красную линию.
Звонок умолк и тут же затрещал снова.
Еще два жука в другом месте словно шилом проткнули красную нить.

Звонок зазвенел в третий раз. Еще одна пара жуков решительно и прямо нацелилась на линию обороны.
Чернов приподнялся с места.
— Станция «шесть»? — послышался голос начальника спасательной службы. — Машины готовы?
— Вылетаем, — откликнулся Свиридов. — Готовность...
— Обождите, — прервал Ван Гульден. — Это машины «скорой помощи» пошли на задание. Что случилось? Ничего. Вернее, слишком многое... В общем через семь минут и к вам прибудут ученые, отдайте им машины. Ничего не поделаешь: только машины «скорой помощи» снабжены устройством, позволяющим проникать за математическую завесу. Ученые полетят к месту действия. Да, им необходимо там побывать. Самим. Продолжайте нести дежурство, — добавил он. — Получите запасную машину со станции «восемь».
— Ну! — воскликнул Свиридов, поворачиваясь в кресле. — Вот случай, которого даже вы не предусмотрели! Кажется, сегодня мы с вами поработаем!

5

Машина шла на высоте двенадцати километров. Три слоя облаков отделяли наблюдателей от Земли.

— Видишь, меньше, чем на командном пункте,— пожаловался Манташев.

Действительно, после эффектного ощущения полета над Южным полюсом, которое создавали видо-устройства командного пункта, когда людям казалось, что они парят в воздухе и могут переноситься в мгновение ока в любое место, реальный полет выглядел скучным. За окнами пустота. Табло в кабине самолета напоминало картину в рамке, повешенную на стенку.

— Как странно получилось! — подумал вслух Забелин. — Казалось, все абсолютно взвешено.
— Процент неведомого всегда велик там, где что-нибудь делается впервые, — возразил Манташев. — Вы думаете, первому полету человека в космос не предшествовали опыты без людей? Их было столько, сколько требовалось, чтобы получить достаточную уверенность, хотя риск все же оставался... То, что мы делаем, тоже опыт. Не на модели уже, как было до сих пор, а прямо на Земле. И, наверное, потребуется еще не один такой опыт, пока операция в окончательном виде не предстанет как абсолютно надежная. Ведь какая силища прикладывается! Земля ничего подобного еще не знала...

— Раз Контроль безопасности разрешил наш полет в зону, значит он считает положение достаточно серьезным.
— Он, как и все мы, считает, что немногие могут и даже должны рисковать в интересах миллиардов. Кроме того, он исходит из принципа: человек не должен уступать без боя обстоятельствам. В этом залог безопасности людей: в том, чтобы они были сильные и смелые. Наконец, здесь есть и дальнее предвидение: если мы с вами, вообще ученые, вообще люди, в состоянии справляться с непредвиденными случайностями, находить, не упуская золотого времени, выход из любого положения, значит можно идти на продолжение подобных опытов. Так сказать, измеряется сила ума и воли человечества. Контроль безопасности все учитывает. Ведь это очень тонкая организация.

Он взглянул на табло.

— Повторим для ясности условия задачи. Выключить двигатель мы можем в любой момент. Здесь нет никакой проблемы. И если бы двигатель оставался на месте, а не кочевал вместе с оторвавшимся куском Антарктиды, никаких осложнений не произошло бы. Сейчас, выключив двигатель, мы не восстанавливаем статус-кво. Значит, возникает необходимость иметь возможность включить двигатель после остановки. То есть это уже не вулкан, а мотор, который мы включаем, выключаем и снова включаем, что раньше не предусматривалось. И возможности тут...

Он взглянул на Забелина.
— Я уже докладывал, — пожал тот плечами. — Двигатель не рассчитан на повторное включение. Он активно работает восемь часов в сутки. Мощность его за этот срок меняется. Наибольшая — когда реактивная отдача действует прямо в сторону поворота Земли. Остальные шестнадцать часов идет тихое горение, но с очень высокой температурой. Земля делает оборот, и двигатель снова начинает извергать мощную струю раскаленных газов. Это переключение нами не управляется. Просто горючее заложено перемежающимися слоями: активный слой, слой поддержания реакции. Это сделано именно потому, что включать его заново очень трудно. Камера должна охлаждаться месяца полтора. Только потом туда смогут проникнуть автоматы, чтобы установить новый запал и подвести провода на место тех, что сгорели. Там все накалено. Ведь это на самом деле вулкан, только в тысячи раз более сильный, чем настоящий. Заглушить его мы можем легко, впрыснув в жерло вещество, останавливающее реакцию. Ракеты стоят наготове.
Манташев покачал головой:
— С точки зрения механики самое неприятное, если возникнут биения. Ведь сошедший с места кусок материка нарушил равновесие земного шара. Он превратился в эксцентрик. В конце концов все, конечно, снова уравновесится, но чтобы это произошло, придется, может быть, подвинуться на какие-то метры, а то и километры и другим материкам.
— Пожалуй, лучше всего было бы вернуть оторвавшийся кусок на прежнее место.
— Каким образом? Ваша форсунка ведь работает только в одном направлении.
Машину тряхнуло. Забелин больно стукнулся плечом о стенку кабины.
— Восходящие токи, — пояснил кто-то, — Уж очень разогрело макушку планеты.

Солнце на миг заглянуло в кабину, осветило взволнованные, напряженные лица.

Тысячи людей в разных местах планеты думали, вычисляли, искали решение. Заседание Совета ученых шло непрерывно. Никого, кроме председателя, в зале, разумеется, не было. Он обязан был в таких случаях сидеть на своем месте за столом президиума, вернее — за пультом диспетчера. На больших экранах, составляющих стены и безмерно их расширяющих, можно было видеть участников Совета, занятых в своих лабораториях, у анализирующих машин, в глубинных шахтах, врезанных в тело планеты, в астрономических обсерваториях. Летевшие в самолете тоже занимали один из экранов. Находясь на месте события, они должны были представить не только данные приборов, которые захватили с собой вместо роботов, но и свои мысли для принятия решения. Каждое произнесенное ими слово фиксировалось автоматически секретарем председателя. Наиболее важное он докладывал Совету.
Машину тряхнуло снова. На этот раз гораздо сильнее.
— Придется взять выше, — сказал Забелин.
— А я предлагаю — ниже. Манташев говорил спокойно.
— Это безумие!
— Это необходимость. Манташев не изменил тона.
— Поясните по крайней мере!

— Да что тут пояснять, — Манташев говорил медленно, словно лениво. — Три пары самолетов с учеными на борту исследуют оторвавшийся кусок материка во всех направлениях, кроме центра. Центр предоставлен нам. Здесь вся загвоздка. В конце концов здесь наш двигатель. Словом, мы должны спуститься ниже летающих автоматов и все прощупать непосредственно.
— Ну что ж, — Забелин думал не больше секунды. — Нам дано право решать.
Он продиктовал приказание.
Автоматы не удивляются и ничем не выражают своего отношения к тому, что слышат. С точки зрения электронного мозга приказание было безрассудным. Но люди всегда в чем-то существенно отличаются от своих технических созданий. Они позволяют себе даже не совсем логичные действия. Машина круто пошла вниз. Ее трясло и подбрасывало, словно на ухабах. Солнце исчезло. Лохматые полосы косо потянулись за иллюминаторами. Потом забрезжил бледный свет. Затем опять серая стена возникла за окнами. Но свет, сменивший ее, имел уже розовый оттенок.

Когда машина пробила нижний слой облаков, ее отбросило в сторону. Клубы пара заволокли все вокруг. Создалось впечатление, что самолет снова вошел в тучи. Среди багрового пара мелькнул огненный язык и исчез.

Плотные клубы пара залепили окна.
— Ничего не видно, — вздохнула прибористка.
— А тут нечего смотреть, — возразил Манташев. — Надо измерять. Мы находимся в зоне, в которой не летают даже роботы.

На экране в салоне, и правда как на картине, все казалось миниатюрным и неопасным. Однако, когда машина пошла поперек огненного ущелья, порывом горячего воздуха ее вознесло так, что она вылетела в нижний слой облаков.

— Пойдем вдоль каньона, — сказал Манташев. — Поперечный разрез взять не удается.

Пройдя вдоль ущелья во всю его длину, самолет сделал несколько параллельных галсов. Чем дальше от пламени, тем спокойнее шла машина. Последний галс она проделала почти нормально.

— Теперь перекинемся на ту сторону. Манташев всматривался в карту. Густые брови под широким лбом шевелились. Желвак на щеке опять заходил.
— Дайте-ка все данные о рельефе, — потребовал он у прибористки, — того района, где мы сейчас побывали. И о мощности льдов... Маловато, — сказал он разочарованно, взглянув на диаграммы. — Но, может быть, по ту сторону лучше! Не знаю, — обратился он к Забелину, — как будет обстоять дело с чисто инженерной стороны, не берусь судить, но одно предложение я, кажется, сделаю. Только надо сначала обследовать зону по ту сторону пропасти.

— Скажите сейчас, — потребовал Забелин, — Как вам не совестно!
— Хорошо! — он схватил Забелина за руку. — Если наклон рельефа с той стороны ущелья достаточно...

Он не успел кончить Машина, не сумев пересечь ущелье, скользнула вниз и, словно с горки, покатилась к пылающему языку, который занимал теперь весь экран, не вмещался в рамки.
«Вверх! — хотел крикнуть Забелин, но тут же сообразил, что автоматы и сами это сделают, если это только возможно.

«Если эти дурацкие автоматы выбросят нас на парашютах, мы сгорим, — пронеслось в голове. — Они ведь не понимают, что выброс в этих условиях несет гибель. Сработают, как... как автоматы!»

— Отставить аварийный выброс! — крикнул он как можно громче.

(Окончание следует)

Просмотров: 4841