Человек с "Кон-Тики"

01 января 1962 года, 00:00

Жил человек по имени Кнут. Он родился в местечке Рьюкан в тысяча девятьсот семнадцатом году, когда Рьюканский водопад, свергающийся с высоты в двести сорок пять метров, еще не был запрятан в трубы и по праву назывался дымящимся. Кнут был сын... Так начинались древние саги, но нам сейчас неважно, чей он был сын. Человек по имени Кнут жив. И мы сидим за столом у него в кабинете.

Кнут Хаугланд, мой собеседник, — директор музея «Кон-Тики».

— Тур Хейердал написал хорошую книгу, — говорит Кнут, — и сделал нас всех героями. Я никогда не был жуиром, но вот теперь из-за него получаю любовные письма от девиц в возрасте до двадцати лет со всего мира. Из Америки... И даже из России. Впрочем, из России не любовные. Вот, — Хаугланд открывает ящик стола и роется в нем. — От паренька с Камчатки. Он пишет: «Я полностью согласен с Хейердалом и прошу взять меня с собой в следующую экспедицию».

Сюда, в музей «Кон-Тики», еженедельно приходит писем двести пятьдесят в адрес участников экспедиции...

— Наверное, точно так же норвежские мальчишки просят включить их в ваши космические полеты, — говорит Хаугланд.

Мой собеседник, которому лишь немногим за сорок, голубоглазый, со светлыми, с рыжинкой волосами, невысокий, сухощавый, не похож на киногероя, но я уже видел два фильма о его невероятных приключениях — «Битва за тяжелую воду», «Кон-Тики». А куски последней картины — «В кольце», еще не совсем законченной, на днях мне показывал талантливый норвежский писатель и кинорежиссер Арно Скоуэн, известный советскому зрителю по фильму «Девять жизней».

— Три фирмы предлагали мне поставить картину об этом эпизоде моей жизни, но я решительно отказывался... Хотелось начисто забыть про войну, про стрельбу, про кровь. Я не желаю стать персонажем американизированных боевиков. Но когда за дело взялся Скоуэн, я согласился, потому что он замыслил картину психологическую, гуманную, обращенную к юношеству. Скоуэн как бы подслушал некоторые мои мысли. И я решил: молодежь должна знать, через что мы прошли, что пережили, чтобы никогда не повторялось безумие войны... Если бы вы знали так, как теперь знаю я, сколько любви, заботы, страданий вложено в то, чтобы появилось на свет крошечное розовое тельце! Но вот свинцовая капля — и все это прах.

Однажды я вышел из «трубы», чтобы проинструктировать товарищей, как обращаться с рацией, — вам ведь известно по фильму, что я со своей радиостанцией скрывался в центральном родильном доме Осло! И у двери чуть не столкнулся с человеком, который, увидев меня, отпрянул и быстро пошел прочь. Уходя, он то и дело оглядывался. Это меня насторожило. Вечером я вернулся поздно... И опять чуть не столкнулся с тем же человеком. Все стало ясно — меня выследили. Я зашел к главному врачу, который приютил меня, и сказал:
— Нужно бежать. Шпик дежурит у дверей.
— А как он выглядит?
Выслушав мой ответ, врач подвел меня к окну и в щелочку показал:
— Этот?
По тротуару взад и вперед ходил человек, с которым я дважды чуть не столкнулся.
— Он!
Тогда врач засмеялся, хлопнул меня по плечу и сказал:
— Погоди, придет время, и ты будешь так же ходить под нашими окнами! Это отец ребенка, который с часу на час должен родиться!..

...И вот сегодня я сам бродил под окнами этого дома. У меня родилась дочка — доктор позвонил час назад. Это тот же самый врач. Я тогда сказал ему, что если доживу до часа, когда родится мой ребенок, то доверюсь лишь ему... Так и получилось, он принимал и мою первую дочь. Удивительная все-таки вещь — жизнь! Я надеюсь, вы простите меня за то, что наша беседа будет короче, чем предполагалось. Ровно в четыре я должен быть в родильном доме.

Простить его! Да ведь просиди мы с ним целые сутки, вряд ли он смог бы «подбросить деталь», которая лучше и органичнее завершала «сюжет», чем это неожиданное известие о том, что его дети впервые открыли глаза в том же месте, где Хаугланд выполнял в годы войны смертельно опасное задание. И воспреемником был тот самый врач, который, рискуя жизнью, прятал от нацистов их отца!..

Радист Кнут Хаугланд

Когда 10 июня 1940 года норвежская армия по приказу правительства прекратила сопротивление на территории Норвегии, двадцатидвухлетний сержант-радист Кнут Хаугланд находился на севере, неподалеку от Тромсё... Вместе со своей частью он успел эвакуироваться в Англию, где и поступил в специальную школу.

Там Кнут изучил все премудрости работы в подполье.

И вот наступил час, когда потребовалось применить полученные знания. Их, четырех норвежцев, должны были выбросить на высокое плоскогорье Хардангер-видда для подготовки нападения на завод тяжелой воды близ Рьюкана, чтобы уничтожить его.

Выбросили их глухой ночью. Стояла поздняя осень 1942 года. Европа была захвачена нацистами. Казалось, немцы вот-вот прорвутся к Волге. Войска союзников отступали в Ливийской пустыне...

Ветер рвал парашюты, дождь, перемешанный со снегом, сек глаза.
Хардангер-видда — это, как говорится в учебнике географии, «наиболее выраженное равновысотное плоскогорье с холмистым рельефом, массой озер и болот, неглубоких речек, среди которых подымаются горные вершины. Самая высокая из них Хардангер-скулен (1 876 метров) покрыта ледником почти округлой формы общей площадью около девяноста квадратных километров».

Самолет был маленький, и, кроме летчиков, места хватало только для четверых с рацией, запасными батареями для нее и запасом пищи на несколько дней.

Мешки с боеприпасами и продовольствием должен был сбросить другой самолет, но его сбили в пути.

По рации сообщили, что мешки сбросят следующей ночью. Но в эту ночь погода была еще хуже, чем накануне... А вторая за ней — штормовая. Поздняя осень клубила над океаном туманы, ставила на пути самолета бесконечные заграждения — дождевые завесы. К тому же немцы забеспокоились: то ли они что-то узнали, то ли их станции засекли рацию Хаугланда. И через несколько дней, оставшись без продовольствия, люди получили приказ: немедля уходить в горы, к леднику...

На лыжах прошли они большую часть пути — до одной из заброшенных пастушьих хижин в горах, вблизи от границы вечного льда. Там они жили и готовили нападение на химический завод «Норшкгидро», находившийся в глубокой долине в семи километрах от Рьюкана и в тридцати от их хижины.

Установили, что немцы заминировали все подходы к заводу. Не заминированы были только подъездные железнодорожные пути: значит, проникнуть на завод нужно через железнодорожные ворота, которые заперты на замок и железную цепь. Караулы сменяются каждые два часа: значит, вся операция должна занять не больше полутора часов. Между машинным отделением и электролизной установкой — барак, в котором живут пятнадцать немецких охранников: значит, к тому моменту, когда подрывники займутся своим делом, группа прикрытия должна блокировать этот барак, чтобы никто не помешал подрывникам... Так постепенно вызревал план операции.. И каждая деталь его утверждалась за морем, в штабе.

Еда, что была в рюкзаках, пришла к концу.
О еде было запрещено говорить, но когда они засыпали, их радовали сны, в которых они вовсю уписывали самые вкусные в мире яства. И так было до тех пор, пока случай не послал им отбившегося от стада оленя!..

— Это был не олень, а настоящая спасательная экспедиция, без него мы погибли бы... Это ясно... Мы съели его без остатка, — вспоминает Кнут... — Мы выпили его кровь... Сварили все — глаза, рога, кожу. И съели. И все, что находилось в желудке... Еще бы, это была зелень, витамины. А у нас уже начиналось нечто вроде цинги.

В феврале они получили «с неба» пищу и боеприпасы, доставленные самолетом вместе со второй группой в шесть норвежцев.

Все было подготовлено к удару.

Некоронованный царь-воздух

В Суоми мой друг финн убеждал меня, что некоронованная царица Финляндской Республики, первооснова ее промышленного развития, — ель, а кронпринцесса — сосна.

В Норвегии, казалось мне, некоронованная царица — селедка, кронпринцесса — треска...

Разве помыслы большинства героев норвежской литературы не вращаются вокруг рыболовства, разве их благосостояние не зависит от удачного лова у Бергена, на Лофотенах или вдали от берегов, в открытом море?

В большинстве повестей и романов — о чем бы ни говорили, чем бы ни занимались герои их — в конце концов Римом, к которому вели все пути, всегда была рыба...

Сельдь. Треска. Улов. Сети.

Редко в каком романе Ионаса Ли, Гарборга, Бойера нет речи о них.
Норвегия, думалось, — это изображенные Кристианом Крогом рыбаки в зюйдвестках... Это женщины на берегу, с надеждой и с тревогой вглядывающиеся в морскую даль — с уловом или без него вернутся мужья, и вернутся ли?..

Да и в самом деле — чем жить?! Клочки земли среди скал... Камень. Леса на горах, и горы-то нерудоносные.

Одним воздухом — как бы он ни был чист и прозрачен, — даже если запивать его ключевой водой, не прокормишься. Воды здесь много. Кристально-чистая, она срывается с гор многоступенчатыми уступами, бесчисленными водопадами... Реки, короткие и быстрые, порожисты и несудоходны. Даже там, где они несут воду в морские заливы, около устья не построишь пристани, потому что устья эти, как и сами притоки, «висячие». С большой высоты, где сверкающей стеной, где узкой непрерывной струей, а где и искрящейся влажной пылью — радуга стоит над ними, — срываются реки в море... Красива здесь, но бедна природа. Одно море — кормилец. Рыба — хлеб насущный.

Так это и было на самом деле. Литература не обманывала.
Когда в 1903 году встретились инженер и промышленник Самуил Эйде и выдающийся ученый-физик Кристиан Еиркеланд, никто не думал, что их случайный разговор станет началом новой страницы экономического развития Норвегии.

Эйде был тогда очень увлечен опытами получения азотной кислоты из атмосферы.

Наступит день, когда будут исчерпаны природные запасы селитры в Чили. Как тогда вести культурное земледелие?! Этот вопрос волновал не только земледельцев.

Азотная кислота в свободном состоянии встречается в природе очень редко и в небольшом количестве — в дождевой воде после грозы. Весь вопрос был в том, как дешево получить ее из воздуха.

— Если спросить, что стоит воздух этого зала, — обращался Тимирязев к своим слушателям в лекции «Точно ли человечеству грозит гибель», прочитанной в 1898 году, — то, конечно, всякий ответил бы — ничего. А между тем оказывается, что его азот, превращенный в селитру, представил бы ценность в 2 500 рублей.

Этой задачей — найти способ дешево извлекать из атмосферы азотную кислоту — безуспешно занимались в Швейцарии и в США...

— Чтобы получить азот из воздуха, мне нужна настоящая молния — сказал инженер Эйде Кристиану Биркеланду...
— Молнией я могу вас снабдить, — ответил Биркеланд.

За неделю до этого, изучая закономерности электричества на небольшой установке, он получил ответ на эту загадку... Здесь не место вникать в технические подробности. Достаточно сказать, что, прогоняя под давлением через вольтову дугу переменного тока атмосферный воздух при соблюдении строго определенных условий, из него можно получить селитру... А если электрический ток, создающий чрезвычайно высокую температуру, будет стоить дешево, то и селитра обойдется недорого...

Итак, молния снова была похищена с неба современным Прометеем-ученым. Горные реки и водопады Норвегии таили в себе огромнейшие запасы дешевой электроэнергии, надо было только строить гидростанции. А сырья, то есть воздуха, — безграничное количество. И вскоре в Норвегии, сначала в Нутоденне, а затем в Рьюкане, началось производство азота из атмосферы. Было специально создано акционерное общество «Норшкгидро».

Через шесть лет после той лекции Климент Аркадьевич Тимирязев поместил статью в «Русских ведомостях». То, о чем шесть лет назад он только мечтал, ныне свершилось! «Произошло важнейшее завоевание науки и техники, все благодетельное значение которого для будущности человечества едва ли еще можно оценить».

Первая установка Эйде—Биркеланда давала по 500 килограммов азотной кислоты на каждый киловатт.

Так человеческий разум сумел превратить бесплодную каменистую землю, ревущие потоки, сметающие все на своем пути, самый воздух в источник благосостояния и обилия, в норвежский Клондайк.

Наука снова разбила доводы мальтузианцев. Но не в одной дешевой энергии водопадов тайна успеха норвежской техники — та же водная сила в распоряжении швейцарцев и американцев.

«Главная причина, — писал Тимирязев в «Русских ведомостях», — конечно, в знаниях и таланте Биркеланда, сумевшего своим чисто теоретическим исследованиям найти практическое приложение».

Не только удобрения стали предметом вывоза из Норвегии, но и электроэнергия, трансформированная в электрометаллургию. Из-за границы, из Гренландии, Канады, везут сюда сырье — бокситы, чтобы на алюминиевых заводах, работающих на гидроэнергии, превратить их в алюминий, в предмет экспорта. По вывозу алюминия Норвегия занимает первое место не мировом рынке.

Строятся все новые и новые гидростанции, и все же в некоторых областях электрическая энергия нормирована, ее не хватает. В 1958 году использовалось уже немногим меньше четверти всей потенциальной мощности рек и водопадов...

Одну пятую всей вырабатываемой гидроэнергии потребляет концерн «Норшкгидро», имеющий мировое значение.

Десять тысяч рабочих трудятся на заводах, фабриках, электростанциях этого концерна, сорок тысяч людей занято на так называемых подсобных работах. Рыболовством же во всей стране занято тысяч шестьдесят людей.

А ведь «Норшкгидро» — самый большой, но не единственный концерн в Норвегии. Сколько тысяч рабочих занято на электростанциях, на стройках гидростанций, в электрометаллургии!

Так изменилось лицо Норвегии, занятия ее людей, источник их существования со времен Бьернсона, Ли, Бойера и других классиков норвежской литературы, по произведениям которых мы и познавали эту страну.

Воздух и вода стали некоронованными царями страны, оттеснив на второй план треску и селедку...

Развитие гидроэнергетики и электрохимии привело к тому, что на Рьюканском заводе как побочный продукт электролиза появилась тяжелая вода — триста граммов в день. И эта тяжелая вода, которая до второй мировой войны, казалось, не имела никакого практического значения, оказалась насущно необходимой. Это обстоятельство предопределило и вызвало к жизни подвиг Кнута Хаугланда и его товарищей.

Битва за тяжелую воду

Тяжелая вода необходима для атомного котла... Ни Кнут Хаугланд, ни его друзья, сброшенные промозглой осенней ночью на Хардангер-видда, ничего не знали ни о свойствах этой тяжелой воды, ни о том, что такое атомное оружие. Это было сверхтайной сверхсекретных лабораторий. Но именно группа Хаугланда должна была помешать нацистам создать атомную бомбу.

Люди из группы, в которую входил Кнут Хаугланд, не знали и того, что девятого марта сорокового года, перед вторжением германской армии в Норвегию, на аэродроме Форнебю близ Осло стояли рядом два готовые к взлету аэроплана. Один должен был лететь на Амстердам, другой — в Шотландию. Перед самым стартом к ним подъехало такси, и пассажир погрузил в самолет, идущий в Амстердам, два тяжелых чемодана. За минуту до отлета пассажир незаметно перенес оба чемодана в соседний самолет.

Пассажир этот был капитаном французской разведки, а в чемоданах — баллоны со 165 килограммами тяжелой воды, тайком привезенные из Рьюкана.

За французом следили немецкие разведчики, но в последние мгновения ему удалось их провести.

Обе машины одновременно поднялись в воздух. Вызванные по рации немецкими разведчиками гитлеровские самолеты заставили машину, летевшую на Амстердам, приземлиться в Гамбурге. И там они обнаружили, что самолет пуст. А французский разведчик в это время был уже в Шотландии, и на следующий день бесценный груз доставили в Колледж-де-Франс в Париже в распоряжение Фредерика Жолио-Кюри, который и настоял перед французским правительством на проведении этой операции.

Но немцы уже рвались к Парижу, и в тот день, когда Петэн подписывал в Компьене капитуляцию Франции, тяжелая вода благодаря предусмотрительности Жолио-Кюри находилась на пути в Англию...

Почему именно французской разведке удалось осуществить эту операцию? Не только потому, что на этом настаивал Жолио-Кюри. Контрольный пакет акций концерна «Норшкгидро» находился в руках французского капитала, принявшего деятельное участие в очень прибыльной для него эксплуатации норвежской воды, норвежского воздуха, норвежского гения и норвежских рабочих рук.

Даже сейчас, когда концерн национализирован и считается государственным, 39 процентов акций принадлежат французскому капиталу, тесно связанному с американскими монополиями.

Когда немцы оккупировали Норвегию, одним из первых экономических мероприятий стало срочное расширение химической промышленности, необходимой для большой войны.

В 1942 году Рьюканский завод должен был произвести почти в десять раз больше тяжелой воды, чем похитила французская разведка. Установка, производящая тяжелую воду, давала немцам гигантское потенциальное преимущество в работе над атомным оружием. Вот почему союзники решили любой ценой произвести диверсию на «Норшкгидро». В этом и состояла задача группы, участником которой был сержант Хаугланд и его товарищи.

И, слушая подробный рассказ Хаугланда об этой операции, я вспоминал звучащую с экрана взволнованную речь Жолио-Кюри: «Надо сделать все, чтобы тяжелая вода не досталась нацистам!»

После войны Жолио-Кюри консультировал фильм «Битва за тяжелую воду» и даже сам снимался в нем.

...Наступил день операции.

27 февраля, в восемь часов вечера, покинули хижину во Фьесбюдалене. Шли на лучших в мире горных лыжах марки «Телемарк» (Рьюканский завод находится в области Телемарк, известной всему миру горнолыжным спортом и рекордсменами-лыжниками). Спускаться в темноте с горы на лыжах даже на отлично разведанном пути не так-то легко и для опытного лыжника. А тут еще разыгралась пурга, облепила все вокруг мокрым снегом. Шли в воинском обмундировании, без маскировочных халатов. Пришлось снять лыжи.

Рьюкан разместился внизу, в ущелье, около железнодорожной линии. Местоположение домов в городе точно отражает социальную лестницу. Рабочие живут в низине, люди с достатком — повыше. На самом верху — дома местных воротил. Участки там намного дороже. Ведь наверху раньше, с утра, солнце, и ввечеру его лучи еще золотят верхние склоны, в то время как внизу сумрак давно заполонил ущелье и улицы.

Но темнота в февральскую метельную ночь была союзником людей, двигавшихся к заводу.

Спустившись к реке, группа прикрытия пошла вдоль железнодорожного пути, а за ней шагах в двухстах — подрывники.

По дороге все время шарили прожекторы, и приходилось пригибаться, чтобы не попасть в их лучи.

А около моста через реку и вовсе пришлось залечь в снегу и замаскироваться — по дороге, прорезая фарами метель, навстречу двигались из Рьюкана два автобуса с немецкой охраной...

Незадолго до полуночи норвежцы были уже в полукилометре от завода. Сильный западный ветер доносил шум непрерывно работающих заводских машин.

Метель улеглась, людям были хорошо видны дорога и завод.

После смены караула один из подрывников, проделав в ограде отверстие, прополз во двор и открыл железнодорожные ворота.

Наступило двадцать восьмое февраля. 0.30 минут.

Стояла глухая тишина.

Четверо подошли к двери электролизного цеха, которая должна была быть открыта. До сих пор все шло так, как намечал план. Но тут — осечка. Дверь оказалась запертой.

Вторая дверь на первом этаже тоже наглухо заперта. Вахтер, который, уйдя с поста, должен был оставить двери открытыми, то ли сдрейфил, то ли не понял чего-то.

Решили, разделившись по двое, обойти здание и найти тоннель для кабеля, чтобы через него проникнуть в здание.

Операция, которая была так прекрасно задумана и так тщательно подготовлена, каждую секунду могла провалиться...

Через окошко был виден зал с концентрационной установкой. Около нее стоял охранник-норвежец в очках.

Через минуту-другую — минуты эти то съеживались до мгновения, то казались часами — обходившие здание справа нашли место, где кабель, змеясь, вползал в тоннель, и проникли в этот лабиринт перепутанных труб и проводов. Сквозь отверстие вверху они видели «объект»... Прокрались из подвала в комнату. Рядом зал с концентрационной установкой... Дверь туда была открыта... Как скупо сообщалось потом в донесении, «обезвредили охранника»... На самом деле тот и не сопротивлялся. Он был настолько близорук, что обезоружить его было очень просто. Отняли очки — и делу конец.

Командир группы Клаус стал закладывать взрывчатку. Это было легко. Модели, на которых они «практиковались», были точной копией здешней установки.

Но вот зажгли запалы. Охраннику приказали бежать, а сами через окно выскочили во двор.

Они не успели отойти метров тридцать, как раздался взрыв.

Выбежав через раскрытые железнодорожные ворота, остановились и прислушались. По-прежнему тишину нарушал только глухой шум работающих машин.

Снова начался снегопад, укрывающий следы... Нужно было скорее уходить!

Трое отправились обратно, к горной хижине. Шестеро пошли на лыжах к шведской границе. Перед самой границей они сняли воинские мундиры и перешли ее s одном белье.

...Немцы сразу же арестовали всех часовых на заводе.

Когда на другой день после взрыва туда прибыл командующий немецкой армией Фалькенхорст и осмотрел все на месте, у него невольно вырвалось:
— Отличная работа!..

Рация Кнута Хаугланда передала в штаб, за море, сообщение о потрясающем успехе: уничтожено три тысячи фунтов тяжелой воды и важнейшие части концентрационной установки. Ни одной жертвы...

Побег

К осени сорок третьего года в штабе союзников стало известно, что на заводе «Норшкгидро» снова заработала установка и тяжелая вода начала поступать в баллоны.

16 ноября крупная эскадрилья восьмой бомбардировочной дивизии9 воздушных сил США атаковала силовую станцию и электролизную установку вблизи от Рьюкана.

Но если горстке норвежцев без потерь удалось взорвать три тысячи фунтов тяжелой воды, то в результате дорогостоящего налета с воздуха, из которого не вернулось несколько бомбардировщиков, уничтожено было только сто двадцать фунтов!..

Как раз в ночь бомбежки километрах в восьмидесяти от Рьюкана сержант-телеграфист Кнут Хаугланд, пропоров свинцовые осенние тучи на парашюте, приземлился вблизи от Конгсберга... Немногим больше года прошло с ночи первой «выброски». Он считал себя уже опытным в этом деле человеком, и задание казалось ему не слишком сложным — связаться с командующим силами Сопротивления на норвежской земле.

— После приземления, — рассказывает Хаугланд, — я пошел в горы и быстро нашел хижину, где должен был ночевать.

Заснул крепким беспечным сном, как спят люди, когда опасность уже позади. Но стоит на войне забыть о ней — и она уже здесь.

Проснулся я от толчка, открыл глаза. На меня было направлено оружие. Больше я ничего не видел — ударили по глазам, потом чем-то тяжелым по голове. Прежде чем успел опомниться, три немца скрутили меня. Сорвали пистолет. Взяли рюкзак. Они сразу поняли, что я за парень. Но не убили потому, что получили приказ доставить в гестапо в Осло... Зато в комендатуре Конгсберга избили и поиздевались надо мной вдоволь.

Из комендатуры вывели меня в три часа ночи, чтобы к рассвету доставить в Осло. Четверо сопровождающих — с пистолетами. По охраннику с каждого бока, один впереди, другой со спины.

Когда мы вышли на лестницу, на площадку второго этажа, я вдруг рванулся вперед и сделал такой прыжок вниз, который в других условиях сочли бы рекордным. Раздались выстрелы... Я выскочил на улицу и побежал. Было так темно, как бывает на севере только в безлунную ноябрьскую ночь!.. Городок я знал отлично, а они — здесь чужаки. Я бросился в горы.

Откуда только взялись силы... Правда, я успел отлично выспаться в хижине!.. Шел весь следующий день без остановки. Встретил в условленном месте товарищей... Рассказал обо всем... Впрочем, моя одежда и лицо были достаточно красноречивы.

Друзья спрятали в укромное место все, что могло навести на след. Выхаживали меня, пока совсем не оправился. И лишь после Нового года, в начале января, я попал в Осло.

В родильном доме

—Хотя я и не женщина, но меня поместили в центральную женскую больницу, в родильное отделение, к доктору Финну Бё...

Вместе с доктором Хаугланд прошел по всем этажам больницы, чтобы в случае опасности знать, куда бежать. На чердаке он обрадовался, увидев вентиляционную трубу, которая проходила вдоль всего здания и заканчивалась крошечной каморкой. Она-то и стала его резиденцией.

— Отсюда я регулярно передавал сведения «за море», — рассказывает Кнут.

Немцы забеспокоились, начали отыскивать неизвестную рацию. Пришлось менять и время работы и шифры. Но все ближе и ближе подбирались они к родильному дому.

— Однажды явились с облавой. Доктор быстренько облачил меня в белый халат, и я как его ассистент принял участие в появлении на свет человека... Тут я впервые по-настоящему понял, что это такое. Воочию я увидел цель борьбы: мир, семью, спокойствие детей — словом, то, из-за чего я рисковал собой. «Имею ли я право остаться здесь и ставить под угрозу их жизни и наше будущее? — спрашивал я себя. — Нет! Я должен уйти!» И еще я думал о том, выпадет ли на мою долю когда-нибудь счастье самому стать отцом.

Доктор уговаривал остаться. Говорил, что предупредит, когда действительно надо будет уйти... Но... первого апреля случилось то, чего мы все так опасались... В тот день радиопередача шла как обычно. Но прием то и дело срывали странные помехи, которые означали, что где-то очень близко работает пеленгатор. Вы понимаете, что это значит?

Даже если бы я не понимал, что это такое, то со вчерашнего дня, когда Скоуэн показывал мне отрывки из своего будущего фильма, я отлично представлял себе, как по ночным пустынным улицам Осло медленно идет немецкая машина с пеленгатором. Как она засекает работу неизвестной радиостанции. Как немецкие контрразведчики на плане города чертят линии. Помню, как в волнении я сжал ручки кресла, когда все эти линии перекрестились. Точка!.. Хаугланд, не тот, который сейчас сидит со мной за столом, а другой, совсем еще молодой паренек, с досадой выключает рацию. Помехи!..

«Уходи, уходи»,— хочется крикнуть ему.

И вот сейчас, слушая Хаугланда, я нахожусь еще под впечатлением картины Скоуэна и так живо представляю себе все, о чем он рассказывает, что, кажется, могу обойтись без переводчика. — Дальше ждать было нельзя! Я поспешно открыл люк из трубы и вылез на чердак.

Но гестаповцы были уже тут. В темноте они осторожно пробирались вперед. Хаугланд бесшумно приближался к немцам, не видя их. Вдруг его ослепил свет электрического фонарика, и он увидел пятерых в штатском.

— Стой!
Но Хаугланд уже бросился назад к люку и запер его за собой. Он начал подыматься по железным скобам лестницы наверх, но в середине здания труба оказалась забитой. Пришлось ползти назад. И тут он заметил железную дверцу. Перочинным ножом открыл ее. Между тем гестаповцы тоже открыли люк. Хаугланд выбрался через дверцу на крышу.

— Я побежал по крыше, кто-то бежал за мной. Не оглядываясь, я выстрелил из автомата... Перескочил на крышу пониже... На стену... Ясный апрельский день. На улице девушки в ярких платьях. Позванивали на рельсах трамваи. Хочу спрыгнуть на тротуар — передо мной немецкие солдаты. Оцепление. Я нажимаю спусковой крючок, выпускаю в них целый магазин...

Картина кончалась на этом месте. Что же было дальше?
— Они никак не ожидали моего появления сверху... Держа автомат наперевес, прыгаю прямо на них... Они отпрянули: наверное, решили, что вслед за мной прыгнут другие. А я перебежал через улицу, бросил в подворотню автомат, смешался с прохожими. За углом вскакиваю в трамвай... Проезжаю остановку. И около кладбища Вольфрельсенграулунд прыгаю на ходу, перемахиваю через кладбищенскую стену...

А там много людей. Из кладбищенских ворот выхожу на улицу вместе с другими и иду к Гуннару Сёнстеби, где все уже наготове... Он вместе со мной прыгал с парашютом еще в первый раз!.. Гуннар достает из шкафа комбинезоны строительно-ремонтных рабочих, мы садимся на велосипеды и едем по шоссе на восток, в Швецию...

Ехали мы спокойно. Когда издалека видели подозрительных людей, сходили с велосипедов, садились у обочины с лопатками и молоточками — делали вид, что проверяем или чиним дорогу... У Гуннара были на этот случай и документы заготовлены.

Я вспоминаю слова Хейердала: «Кнут всегда выходил сухим, шла ли речь о тяжелой воде или о бурунах».

Вот и вся моя история... Снова Швеция, снова Англия.

Лейтенант Хаугланд — звание это он получил тогда, когда жил в роддоме, — вернулся домой после освобождения вместе с частями норвежской армии.

Постскриптум к путешествию на «Кон-Тики»

— С тех пор потянулась спокойная армейская жизнь — хотя я чувствовал себя уставшим от войны и у меня пошаливали нервы, — до того дня, когда пришла из Лимы депеша от Тура Хейердала, с которым мы подружились в Англии во время войны:
«Собираюсь отправиться на деревянном плоту через Тихий океан, чтобы подтвердить теорию заселения южных морей выходцами из Перу, — телеграфировал Хейердал. — Хочешь участвовать? Гарантирую бесплатный проезд до Перу, а также хорошее применение твоим техническим знаниям во время плавания. Отвечай немедленно».

«Бот отличная разрядка для нервов», — подумал я и пошел к начальству попросить отпуск для отдыха и лечения нервов на два месяца. А на следующий день телеграфировал:
«Согласен. Точка. Хаугланд...»

Дальнейшее известно. Правда, отпуск пришлось продлить — сто один день были мы на «Кон-Тики»... Но нервы мои успокоились. Знаете, великая вещь переменить на время занятия...

Я вспомнил о Нансене, который за пятнадцать месяцев, проведенных во льдах, прибавил в весе десять килограммов, и легко поверил Хаугланду в том, что сто один день и сто одна ночь на плоту «Кон-Тики», отданном в безбрежную власть Тихого океана, могут укрепить самую расшатанную нервную систему.

— Решающую роль в таких предприятиях играет руководитель, который даже при плохой команде может сделать многое, — говорит Хаугланд. — Хейердал — прекрасный организатор... Амундсен говорил, что для успеха в подобных экспедициях должна быть всегда дистанция между командиром и подчиненным. И на «Фраме» и на «Мод» все были с ним на «вы». У нас же ничего подобного. Все на «ты». Говорят о суровых законах Дракона, но, знаете ли, законы Хейердала на плоту были страшнее, — улыбнулся Хаугланд,— он не обо всем написал. Так вот, важнейшим законом было запрещение кого-нибудь бранить за проступок или оплошность, которые совершены вчера, и даже вспоминать о них. Если кто-нибудь вспоминал о старом, ему дружно затыкали рот... Мы все не только не рассорились на плоту — ведь за сто один день на такой малой площадке можно и возненавидеть друг друга, — а, наоборот, стали еще большими друзьями, чем были до тех пор... А когда мы теперь собираемся вместе, то говорим не о «Кон-Тики», а о том, как дальше пошла у каждого жизнь. Правда, нам редко удается собраться... Хейердал живет сейчас в Италии. Вы спрашиваете, почему там? — В улыбке Хаугланда я улавливаю хитринку. — Тур так много работал в южных морях, что в Норвегии ему, вероятно, холодно... К тому же надо скорее писать новую книгу, чтобы заработать деньги на экспедицию. А здесь мешает популярность, бесконечные посетители... Ведь он и предыдущую книгу написал, чтобы рассчитаться с долгами за свою первую экспедицию и получить деньги на вторую. А она стоила так много, что мы все залезли по уши в долги... А строительство музея, перевоз экспонатов... На это не получено дотации ни от государства, ни от муниципалитета. Частный музей... Приходите еще, я вам покажу приходо-расходную смету. На плоту, когда неизвестно было даже, доплывем или нет, мы решили в случае удачи создать этот музей, весь чистый доход от которого пойдет в пользу студентов, на их экспериментальные работы. Расплатившись с долгами, годика через два мы, вероятно, сможем уже субсидировать студентов. Все, чем Хейердал владел, плюс гонорары за книгу он вложил в «Аку-Аку». Случись авария, он стал бы «банкротом»... Это в его характере — сразу «делать всю ставку», — с одобрением говорит Хаугланд о своем друге.

— А где сейчас Эрик Хессельберг? Я хотел проехать к нему в Боре на берегу Осло Фиорда, но узнал, что и его нет здесь.

— Да, Эрик покинул цивилизацию, — смеется Хаугланд. — Вы знаете, что он не только штурман, но и талантливый художник. Так вот, он купил яхту, назвал ее «Тики» и вместе с женой, дочкой и прочими домочадцами живет на ней, курсирует вдоль берегов Средиземного моря. Изредка пристает и к вилле Хейердала. А главное, пишет и пишет картины. В прошлом году он их выставил в Париже, и выставка эта имела успех... Герман Ватцингер — заместитель командира на «Кон-Тики» — сейчас в Перу. Он инженер, специалист по холодильникам, работает по специальности, а заодно является норвежским генеральным консулом... Телеграфист Торстейн Робю после экспедиции учился в Швейцарии, стал инженером-радиоэнергетиком: он то проектирует электростанции в Норвегии, то вдруг едет в Африку читать лекции. До сих пор не женат. Нет гнезда — перелетная птица... Что касается Бенгт-Эмерика Даниельссона — тот сейчас на Таити. В отличие от Торстейна — женат. На местной девушке. Он недавно получил в Упсале докторскую степень по этнографии... Целый год Бенгт прожил на острове Рароиа, куда течение выбросило наш плот... И написал интереснейшую книгу об острове и его жителях.

— А Даниельссон рассказывает, как вы были главным врачом-хирургом на этом острове.

Но мой собеседник бросает беглый взгляд на циферблат... Скоро четыре, надо торопиться, и, препоручив меня девушке, которая ведет экскурсию по музею, Кнут Хаугланд отправился на первое свидание с дочерью.

На прощание я подарил ему ленинградское издание «Кон-Тики», которого в книжном собрании музея еще нет.

Дня через три мы снова встретились с Хаугландом у крепости Акерхюс, под стенами которой на площади разместились дощатые выставочные павильоны.

Сегодня здесь открывалась наша промышленная выставка...
В толпе я увидел Хаугланда. Поздороваться было куда легче, чем пробраться к нему.

— Как здоровье жены, как назвали малышку? Старшую свою дочь Кнут назвал Турфин, именем, соединявшим имена двух его лучших друзей — Хейердала и доктора-воспреемника. У новорожденной же — пусть судьба пошлет ей счастье! — в тот день имени еще не было.

Геннадий Фиш

Рисунки М. Клячко

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: Кон-Тики
Просмотров: 5791