Рафаэль Сабатини. Колумб

01 июля 1991 года, 00:00

Продолжение. Начало в 1, 2, 3, 4, 5, 6 / 91

— Черт возьми! — радостно выругался маркиз, хватив кулаком по столу.
— Теперь вас оправдают по всем статьям, — улыбнулась
маркиза.
— По крайней мере, будет спасена моя честь, — ответил Колон.
— И все остальное.
— Едва ли. Слишком уж велико сопротивление. Если бы я представил карту комиссии, боюсь, ее члены сочли бы, что и этого недостаточно.

Над последней фразой маркиза задумалась, и плодом ее размышлений стал план, который она и намеревалась осуществить в тот же вечер.

После ужина паж, неся над головой ярко горящий факел, отвел их к павильону, над которым вздымался штандарт с гербами двух королевств.

Король играл в шахматы с епископом Авилы, а королева, сидя за небольшим столиком, слушала доклад капитана Рамиреса, командующего ее артиллерией, которого в армии прозвали Эль Артильеро. Речь шла о новых бомбардах, призванных усилить огневую мошь армии. Тут же, естественно, отирался и Фонсека, весь в черном и, как полагалось священнослужителю, без оружия.

Рамирес уже уходил, когда паж поднял портьеру, пропуская в павильон маркизу Мойя. Ближайшая подруга королевы, она имела право приходить в любое время дня и ночи.

Ее величество оторвалась от списка орудий, оставленного Эль Артильеро, подняла голову, улыбнулась маркизе.

— Обычно ты не приходишь так поздно, Беатрис. Предпочитаешь остаться у себя.

— Сегодня я не могла не прийти. У меня новости для ваших величеств. Касательно Колона.

Она не могла удивить их более, даже если бы сбросила на пол канделябр. Король резко обернулся.

— Надеюсь, вы пришли сказать, что мерзавец Колон покинул Испанию?

— Ну что вы, сир, я не из тех, кто спешит сообщить дурные вести.
— Я вижу, что вы все еще благоволите к этому долговязому пройдохе?

— К его уму я отношусь с большим уважением, чем к рос-ту, ваше величество, — ответила маркиза.
Епископ двинул вперед фигуру:
— Шах, сир.
— А мне кажется, лучшее, что у него есть, — это ноги, — рассмеялся Фердинанд. — Вот ими-то ему и следует сейчас воспользоваться. — И он снова склонился над доской.
Королева вздохнула.

— К сожалению, он не выдержал испытания, устроенного комиссией, в том числе и доном Хуаном.
— Мне повезло, что я застала у вас дона Хуана, — улыбнулась маркиза.

Фонсека поклонился, но и тени улыбки не мелькнуло на его круглом лице.
— Я лелею надежду, — продолжала маркиза, — что принесенные мною вести побудят его изменить свое отношение к сеньору Колону.
Король торопливо сделал ход и вновь обернулся.
— Что я слышу? Вы вновь защищаете этого лжеца? Королева похлопала маркизу по руке, снова вздохнула:
— Никто не сомневается в твоих добрых намерениях, Беатрис. Но вопрос уже рассмотрен.
— Еще шах, сир, — вмешался епископ. — Боюсь, следующим ходом будет мат.

— Мат? — король уставился на доску. — К дьяволу этого Колона! Из-за него проиграл партию! — Фердинанд тяжело поднялся, хмуро посмотрел на маркизу: — Ради Бога, Беатрис, неужели вы не понимаете, что словами тут ничего не изменишь? Так что ты нам хотела сказать?
Маркиза не заставила себя упрашивать.
— Как хорошо, что при нашем разговоре присутствуют епископ Авилы, который был председателем комиссии, и дон Хуан де Фонсека, оказавший немалое влияние на принятие решения.

Талавера встал из-за стола вместе с королем. И теперь молча сверлил маркизу холодным взглядом.

Королеву в немалой степени удивила настойчивость маркизы.
— Да, мы вас выслушаем. — Она откинулась на спинку стула. — Я не сомневаюсь, дон Хуан найдет, чем вам ответить.

Подошел и король в сопровождении епископа Авилы. На его лице играла улыбка.

— Послушаем и мы. Рыцарский поединок между женщиной и священником. Такое войдет в историю.
Маркиза всматривалась в круглое желтое лицо дона Хуана де Фонсеки.
— Вы убедили себя и других, не так ли, что сеньор Колон лгал, утверждая, что у него есть карта великого Тосканелли?
Фонсека принял бой.

— Моя убежденность идет от знания жизни. Как могло случиться, что человек, имеющий на руках неопровержимые подтверждения своих взглядов, не упоминал об этом до тех пор, пока наша настойчивость не заставила его признать, что они у него есть?
— Понимаю, — с видимой неохотой согласилась маркиза. — Это существенно.
— Слава тебе, Господи, — насмешливо воскликнул король. — Ее глаза открылись.
— Не совсем так, ваше величество. Кое-что остается неясным. Если выводы Колона представляются кому-то недостаточно убедительными, почему то же самое, сказанное другим человеком, уже не вызывает ни малейших сомнений. Я, разумеется, женщина глупая, но, убей Бог, не вижу, в чем здесь разница...

Ей ответил Талавера.
— Разница в том, кто высказывает эти выводы: невежественный моряк или лучший математик современности.
— Вы удовлетворены ответом, маркиза? — спросил ее король.
— Разумеется, сир. Ну почему я такая бестолковая?— Беатрис рассмеялась, как будто прикрывая собственную неловкость. — Однако, господа, — она перевела взгляд с Талавера на Фонсеку, — вы слишком усердно уповаете на эту разницу. Не станете же вы утверждать, что поддержали бы Колона, предъяви он эти несчастные карту и письмо?

— Почему же нет, мадам? — сурово возразил Талавера.
— Что? — Брови маркизы взметнулись вверх. На лице отразилось изумление. — Вы можете заверить меня, мой господин, что Колон получил бы вашу поддержку, если бы у него на руках оказались документы, подписанные Тосканелли?

— Заверяю вас в этом, мадам, — твердо ответил епископ Авилы.
— Несомненно, мадам, — добавил Фонсека. Королева молчала. Она уже давно поняла, что маркиза ведет какую-то игру.
Улыбка, теперь уже победная, заиграла на губах маркизы, когда она повернулась к королеве.
— Ваше величество слышали, что сказали их преподобие?
Королева наклонилась вперед.
— Вы задали нам немало загадок, Беатрис. Объясните по-простому, о чем, собственно, идет речь?
— Ваше величество, я лишь хотела, чтобы эти господа лишились той предвзятости, которую они испытывают по отношению к Колону. Он совсем не обманщик. Ему уже возвращены украденные у него карта и письмо. Колон здесь, в лагере, и готов положить документы перед вами.

Глава 22. Реабилитация

Кристобаль Колон стоял перед их величествами в золотистом отсвете свечей.

Королева Изабелла решила, что восстановление справедливости не терпит отлагательств.

Сантанхель и Кабрера вошли вместе с Колоном. Маркиза Мойя, теперь главный покровитель Колона, стояла на полпути между ними и столиком, за которым сидела королева. Король, Талавера и Фонсека тесной группкой застыли за ее спиной. Документы Тосканелли и собственная карта Колона лежали на столе, перед ее величеством.

С разрешения королевы Сантанхель рассказал о своем участии в спасении документов.

— Воры, — докладывал он, — два агента Венецианской Республики. Один из них какое-то время находился при дворе ваших величеств, заявляя, что состоит в штате мессера Мочениго, посла Венецианской Республики. Их взяли в десяти милях от Кордовы, по дороге в Малагу. Чтобы исключить возможные осложнения с Венецией, коррехидор Кордовы обставил все так, будто на них напали обыкновенные бандиты.
Тут его прервал король Фердинанд.
— Чушь какая-то. Какой интерес может проявлять Венеция к этим документам?
— Чушь это или нет, но я излагаю вам факты, и коррехидор Кордовы может подтвердить мои слова.
— С вашего дозволения, ваше величество, — вступил в разговор Колон, — интерес Венеции мне более чем ясен, и теперь я даже начинаю понимать, почему встретил в Португалии такое противодействие. Богатство и могущество Венеции зиждется на ее торговле с Индией. Венеция контролирует всю европейскую торговлю с Востоком. Стоит нам достичь Индии западным путем — ее монополия рухнет.

Фердинанд задумался.
— Пожалуй, в этом что-то есть.
Королева оторвалась от карты, которую внимательно изучала.
— Я сожалею, сеньор, что с вами обошлись столь несправедливо, и очень рада, что вы доказали свою полную невиновность.

Фонсека, однако, не желал признавать себя побежденным.
— Возможно, я перестраховываюсь, ваше величество, но не следует забывать, что Тосканелли умер и нам могут подсунуть подделку.

От громкого, насмешливого смеха маркизы кровь бросилась ему в лицо, черные глаза полыхнули яростью. Но королева не дала ему заговорить.

Почерк на карте тот же, что и на письме, одинакова и печать, — сухо заметила она.
— Можно подделать и то, и другое, — ответствовал Фонсека.
— Действительно, — согласился Фердинанд, — нельзя исключать такой возможности.

Королева взглянула в глаза Фонсеки.
— Так вы утверждаете, что перед вами подделка? Говорите, ваше преподобие, не стесняйтесь. Вопрос слишком серьезный.
Чувствуя за собой поддержку короля, Фонсека не замедлил с ответом.

— Как угодно вашему величеству. Мне представляется, что в критической ситуации человек не может устоять перед искушением, тем более что сеньору Колону нарисовать такую карту, а мы можем судить о его способностях по его собственной карте, не составит большого труда.

Колон рассмеялся, вызвав неудовольствие королевы.
— Что развеселило вас, сеньор?
— Сколь тонко завуалировал дон Хуан свои намеки. Почему бы ему не высказаться более откровенно? Обвинить меня в том, что я подделал эти документы, чтобы добиться одобрения моего предложения.

— А если бы я прямо сказал об этом, смогли бы вы указать мне, в чем я не прав?
— Я бы не стал этого делать. Да это и не нужно. Вы и сами должны понимать: будь эти документы фальшивыми, а я их автором, они появились бы перед уважаемым председателем комиссии, едва я переступил порог зала заседаний. Хотелось бы услышать ваш ответ и на другой вопрос: с какой стати Венецианская Республика послала агентов, чтобы те выкрали у меня подделки перед заседанием комиссии?

Фердинанд громко засмеялся. Улыбнулся даже Талавера.

Фонсека поджал губы. Поклонился их величествам.
— В рвении услужить вашим величествам я иногда делаю и ошибки.
— И не только вы, — добавил Колон.
— Сеньор, сегодня вы можете быть более великодушным, — мягко упрекнула его королева. — Возьмите ваши карты. Вы можете идти. Завтра мы вновь ждем вас у себя.
— Целую ноги вашего величества, — Колон удалился, весьма довольный исходом аудиенции.

Наибольшее впечатление на королеву произвело не возвращение карты Тосканелли, но сама попытка венецианцев украсть ее. Тут уж у нее не осталось ни малейших сомнений: она поступила мудро, сразу же высказавшись за экспедицию в Индию.

— Ну и хитры же эти венецианцы, — сказала она королю Фердинанду, когда они остались вдвоем. — Сразу поняли, что обогащение Испании, обещанное Колоном, произойдет за их счет.

— А разве нам не хватит богатств Гранады? Изабелла покачала головой.
— Священный долг правителей — не останавливаться на достигнутом, когда у них есть возможность расширить владения государства, во главе которых они поставлены Господом Богом.

— Все так. Но давайте не путать грезы с реалиями. Земли, которые можно достичь, плывя на запад, пока не более чем мечта.

— Не так давно мечтой казалось и покорение Гранады. Однако ждать осталось совсем недолго.

— Гранада у нас перед глазами. Мы знаем, что она существует. Но мы не можем увидеть земли сеньора Колона.
— Есть другие глаза. Ими Колон видит Индию так же ясно, как мы — Гранаду.
— Об этом я и говорю. Стоит ли рисковать жизнями людей и богатством, кровью и золотом, чтобы доказать, что его видения — не миф?
— Кто не рискует, тот не выигрывает.
— А должны ли мы рисковать? Война опустошила нашу казну и может затянуться еще на много месяцев. Каждый мараведи на счету.

Собственно, последней фразой и определилось решение, которое услышал Колон на следующий день, придя в королевский павильон. Исполнение его надежд вновь откладывалось. Но он получил твердое заверение, что владыки Испании на его стороне.

— Мы всесторонне рассмотрели ваше предложение и решили вас поддержать, — сообщила ему королева. — Однако осуществление экспедиции возможно лишь после покорения Гранады. Только тогда у нас будут необходимые средства. А пока дон Алонсо де Кинтанилья получит указание выплачивать вам пособие, чтобы вы ни в чем не знали нужды.

От встречи с королевой Колон ждал большего, но и такой итог не обескуражил его.

— В конце концов, — резонно заметил Сантанхель,— стоит ли раздражаться из-за нескольких недель отсрочки, когда позади годы ожидания.
Они сидели вдвоем в шелковом шатре канцлера. Пообедали, но еще не встали из-за стола. Колон вздохнул.
— Меня все еще считают молодым, хотя годы несбывшихся надежд уже посеребрили мою голову, — он наклонился, чтобы показать седые волосы, действительно появившиеся в его великолепных рыжеватых кудрях.

— Не ищите у меня сочувствия, — улыбнулся Сантанхель. — Я весь поседел на королевской службе.
— Гранада! — фыркнул Колон. — Всего лишь город. И ради него откладывается покорение целого мира!
— Успокойтесь. Задержка будет недолгой. Война закончится еше до конца этого года. Владыки знают, что говорят.
— Я буду ждать окончания войны в Кордове вместе с Беатрис. Она поможет мне набраться терпения.
Сантанхель согласно кивнул.

— Вы правы, Кристобаль, поезжайте к ней. Она ждет вас. И... — он помолчал, а затем добавил; — Будьте добры к ней.

Глаза Колона изумленно раскрылись:
— Уж в этом-то вы можете не сомневаться.

Глава 23. Чаша страдания

Наутро после заточения в каменный мешок оба венецианца предстали перед коррехидором Кордовы.

Они стояли перед ним с налитыми кровью от недосыпания и злости глазами, неряшливые, искусанные клопами и блохами. Громогласная речь Рокки, которую тот репетировал едва ли не с полночи, оборвалась на второй фразе сердитым окликом дона Ксавьера.

— Вы здесь не для того, чтобы оглушать меня своими воплями. Будете говорить только тогда, когда вас о чем-нибудь спросят. Вы сейчас в Кастилии, а в Кастилии мы во всем придерживаемся установленного порядка — он обернулся к нотариусу:— Зачитайте жалобу.

Надувшись, венецианцы выслушали перечень оскорбительных выходок, допущенных ими в корчме. Затем их спросили, отрицают ли они предъявленные обвинения.

Рокка попытался воспользоваться представившимся случаем и продолжить свою речь.

— Мы ничего не отрицаем. Но, ваша милость...
Его милость остановил венецианца взмахом руки, а сам глянул на нотариуса.

— Они не отрицают. Сделайте соответствующую пометку. Это все, что меня интересует.
— Но, сеньор...
— Это все, что меня интересует? — прогремел коррехидор. Рокка больше не пытался открыть рта, и дон Ксавьер продолжил: — Судить вас будет алькальд. Уведите их!
— По меньшей мере, вы должны разрешить нам отправить письмо, — ввернул Галлино.
— Вам ничего не разрешено писать до рассмотрения вашего дела алькальдом,— возразил коррехидор.

— А когда мы предстанем перед ним?
— Когда он сочтет нужным назначить суд.
...Суд состоялся через неделю. Грязные, голодные, оборванные, предстали они перед алькальдом. И потому фантастическим показалось утверждение Рокки, что он приписан к посольству Венецианской Республики. А уж требование немедленно вызвать посла Венеции просто вызвало возмущение.

— Вы должны понимать, — сурово заявил ему алькальд, — что посольские привилегии и иммунитет не распространяются на тех, кто грабит и увечит подданных их величеств.

Рокка ответил, что они никого не собирались грабить, наоборот, их самих ограбил тот самый мужчина, в нападении на которого их обвиняют. Алькальд сухо уведомил их, что они ошибаются, но соблаговолил разрешить им отправить письмо. И когда прибыл секретарь посольства, им вернули свободу, получив предварительно письменное обязательство уплатить штраф и компенсацию сеньору Ривере. Далее алькальд милостиво согласился выслушать подробности ограбления, которому они будто бы подверглись, и пообещал рассмотреть этот вопрос с коррехидором.

Как выяснилось, чашу страдания они выпили еще не до конца. Последние капли выплеснул на них венецианский посол.

Федериго Мочениго, крупный, импозантный мужчина, воротя патрицианским носом от запахов, которыми пропитались лохмотья агентов Совета трех, выслушал их печальный рассказ.

— Вашим действиям недоставало благоразумия, необходимого для служащих вашего учреждения, — в голосе посла чувствовалось пренебрежение не только к агентам, но и к самому Совету трех.

Лицо Галлино осталось бесстрастным, Рокка же возмутился.

Я не могу согласиться, ваше высочество, что мы действовали неблагоразумно. Мы вели операцию к успешному завершению. Однако никто не застрахован от нападения разбойников, и едва ли можно упрекать нас в том, что мы попали в их руки. Такого, кстати, я бы не пожелал и своему врагу.

— Напрасно вы со мной спорите, — ответил посол. — На вашем месте я бы предпринял определенные меры предосторожности, чтобы грабители не смогли захватить то, что досталось вам с большим трудом. Но мне нет нужды поучать вас в ваших делах, — его высочество поднес к носу платочек, смоченный апельсиновой водой. — Теперь, как я понимаю, вам нужно дать денег на возвращение домой.

— Пока еще нет, ваше высочество — возразил Галлино. — Наша миссия еще не закончена. Возможно, мы еще сможем вернуть утерянное. И сейчас вы должны поддержать нас и добиться наказания грабителей и помочь вернуть нам нашу собственность.

— По меньшей мере, карту, — поддакнул Рокка. Мессер Мочениго поскучнел.
— Вижу, вы намерены поучать меня. Полагаю, у вас есть мозги. Пораскиньте ими. Я должен подать иск алькальду Кордовы. И что я напишу в нем, что у вас украли? Карту и письмо, которые вы украли сами. Как же, по-вашему, отреагирует алькальд? Вы вот, мессер Рокка, приписаны к моему посольству. И вы хотите, чтобы алькальд напомнил мне, чем должно, а чем не должно заниматься дипломату? Вы хотите, чтобы посла Венецианской Республики отчитывали как нашкодившего мальчишку? — лицо Мочениго из презрительно-насмешливого стало суровым. — Вы вернетесь в Венецию за государственный счет, и чем быстрее покинете Испанию, тем будет лучше.

Рокка прямо-таки взвился при столь явном неуважении к Совету трех.
— Значит, нам придется доложить государственным инквизиторам, что вы помешали нам выполнить задание?

— Да вы, я вижу, наглец! Что касается вашего задания, то оно, похоже, выполнено. Насколько мне известно, в нужный момент карты у ее владельца не оказалось, и его претензии были признаны необоснованными. Дело, таким образом, закрыто. А я не могу допустить дальнейшей компрометации его светлости и возглавляемой им Венецианской Республики. Деньги на обратный путь вам выделят. Это все, что я могу вам сегодня сказать.

Пристыженные, разъяренные агенты Совета трех вышли из посольства и отправились в свой прежний номер в «Фонда дель Леон». Там, смыв с себя грязь и переодевшись, они сели за стол, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию.

— Если что-то идет не так, — сказал Галлино,— в этом всегда обвиняют таких, как мы. Для этого нас и держат. И никому нет дела, что лишь случай помешал нам.

— Вот ты упираешь на случай, — не согласился Рокка, — а я придерживаюсь иного мнения. Все было подстроено. И тому есть много свидетельств. Они даже не вспороли подкладку твоего камзола, ибо в моем нашли то, что искали. И этот мерзавец Ривера остановил бандита, обыскивающего тебя, как только карта и письмо оказались у него в руках.

Галлино все еще сомневался.
— Похоже, что так, не буду с тобой спорить. Но, если бы Колон знал, что мы украли карту, он не стал бы посылать за нами цыган. Скорее добился бы нашего ареста.

— Предположим, что ты прав. Но я уверен, эти подонки знали, что искать, и даю руку на отсечение, что Беатрис нас выдала.
— Для того, чтобы повесить своего братца? Ха! Как она могла выдать то, чего не знала?
Рокка дернул щекой:
— Я иногда удивляюсь, Галлино, как с твоими куриными мозгами тебе удалось далеко продвинуться по службе. Это одна из загадок нашей жизни. Девушка знала, что тебе известно, где находится карта. Потом карта исчезла. Неужели она не поняла, кто ее украл?

У Галлино словно открылись глаза.
— И почему я не додумался до этого раньше? — он встал.

— Что будем делать?
— Навестим Беатрис и узнаем все из первых рук. Вполне возможно, что карта все еще у нее. Во всяком случае, надо разобраться с этой потаскухой.

Они нашли Беатрис в ее комнате у Загарте. Она вышивала и что-то напевала, но слова замерли у нее на губах, когда открылась дверь.
— Благослови тебя Бог, Беатрис, — мягко поздоровался Рокка, переступив порог. Вслед за ним в комнату вошел и Галлино.
— Благослови вас Бог, — ответила девушка. — Я думала, что вы уехали.
— Не попрощавшись с тобой? — слащаво спросил Рокка. — Как ты могла подумать такое?
Внешне Беатрис оставалась невозмутимой, но внутренне сжалась от исходящей от венецианцев ненависти.
— Что же ты молчишь? — спросил Галлино, подойдя к Беатрис вплотную. — Раз ты решила, что мы уехали, значит, подумала, что мы добыли то, за чем нас послали. Так?
— Естественно.
— И ты выдала нас Колону, — в голосе Галлино слышался не вопрос, но утверждение. — Отвечай мне, — его жилистая рука легла Беатрис на плечо и усадила на диван: — Не шути с нами, девочка. Одно дело, если ты больше не хочешь нам помогать. И совсем другое — твое предательство. Если так, тебе несдобровать.

— Что вы от меня хотите? Я и так многое сделала для вас.
— Поначалу сделала, а вот потом сильно напортила. Напортила так, что все нужно начинать заново. Где Колон?
— Не знаю. Я не видела его больше недели. Уходите. Мне больше нечего вам сказать.
Галлино наклонился еще ниже.
— Может статься, ты уже никому не сможешь что-либо сказать.
— Для чего вы мне это говорите?
— Мы хотим тебе помочь, — вступил в разговор Рокка. — Но для этого и ты должна помочь нам. Даже теперь еще не все потеряно. Многое можно поправить...
— Рокка, там кто-то есть! — прервал его хриплый вскрик Галлино.
Рокка и Беатрис инстинктивно посмотрели на дверь. На пороге стоял Колон.

Он шагнул вперед, затворил за собой дверь. Бледный, как полотно, с сухой улыбкой на губах, с горящими серыми глазами.

— Пожалуйста, продолжайте, мессер Рокка. Расскажите даме, что она должна делать. Теперь, когда мне все известно, остается только восхищаться вашим мужеством. Будь вы трусоваты, давно удрали бы из Кордовы вместе с вашей приманкой.

— О боже! — ахнула Беатрис, прижав руки к груди. Рука Рокки исчезла за спиной:
— Поосторожней со словами, мой господин.
— Как вам будет угодно. Хочу только предупредить вас: если завтра к этому времени вы не покинете Кордову, все трое, я позабочусь о том, чтобы вас бросили в темницу... надеюсь, что ваша проницательность теперь подскажет вам, что мое предупреждение — не пустые слова. Только благодаря этой женщине я даю вам возможность уехать.

Колон повернулся, чтобы уйти, а Беатрис, придавленная чувством вины, не произнесла ни слова, чтобы остановить его. Так что пришлось отвечать Рокке. Его рука появилась из-за спины, но уже с кинжалом.

Колон скорее почувствовал, чем увидел метнувшегося к нему Рокку, и, успев обернуться, схватил его руку с зажатым кинжалом. Он крутанул венецианца назад, зацепив его ногу своей, и сильно толкнул. Рокка, взвыв от боли, рухнул на пол с неестественно вывернутой правой рукой.

А на Колона уже бросился с кинжалом Галлино, и Колон, недолго думая, ухватил за гриф гитару Беатрис, прислоненную к стулу, и изо всех сил ударил ею венецианца. Этот удар пришелся по макушке, донышки не выдержали, голова Галлино пронзила их насквозь, и гитара застыла на его шее как ярмо. Галлино подался назад, сшиб спиной стол. Из многочисленных порезов показалась кровь.

Тут распахнулась дверь, и в комнату заглянул привлеченный шумом Загарте. За ним маячили двое работавших у него парней и служанка Беатрис.
— Святой Боже, что тут происходит?
— Эти убийцы напали на меня с кинжалами. Вызовите стражу!
И Загарте вместе со слугами задержал венецианцев до прибытия альгвасилов. Впрочем, пришли они достаточно быстро. Их командир заявил, что коррехидор разберется и решит, кто нападал и кто защищался. Они забрали с собой не только венецианцев, но и Колона.

Глава 24. Отъезд

Беатрис, потрясенная случившимся, осталась с Загарте и служанкой. Их попытки успокоить ее ни к чему не привели.
— Эти нечестивые собаки сломали вашу гитару, — печально вздохнул Загарте.
— Что — гитара, Загарте... — Беатрис слабо взмахнула рукой. — Петь я больше не буду. Так что другая мне не понадобится.
— Как — не нужна? — Загарте запнулся. — О чем вы говорите?
Беатрис тяжело поднялась с дивана.

— Все кончено, мой друг. Петь я больше не буду, ни здесь, ни где-либо еще. Я видела от тебя только добро, Загарте, и мне жаль подводить тебя. Однако я должна уехать.

И Загарте понял, что принятого решения Беатрис не изменит. В тот же вечер посетители харчевни не увидели ее на сцене. А на следующее утро, с опухшими от слез глазами, она попрощалась с мориском, села на мула и в сопровождении служанки и погонщика выехала из Кордовы через Альмодоварские ворота, по дороге, ведущей на восток, в Севилью.

Примерно в тот же час коррехидор, сидя под распятием на белой стене, мрачно взирал на Рокку и Галлино.

Колон, ознакомленный коррехидором с подробностями дела, выступал не только потерпевшим, но и обвинителем.

С разрешения дона Ксавьера он, призвав в свидетели дона Луиса де Сантанхеля, заявил, что эти двое несколько дней назад совершили кражу в его квартире. Вчера же, когда он обвинил их в содеянном, они вытащили кинжалы и набросились на него, вынудив его защищаться. И ему пришлось прибегнуть к силе, чтобы сохранить себе жизнь.

— Благодаря вмешательству посла Венецианской Республики, — дон Ксавьер бросил на венецианцев мрачный взгляд, — и с учетом того, что доказательства вашей вины не были столь очевидными, в прошлый раз с вами обошлись достаточно гуманно. Но вы не вняли голосу разума и продолжили свою преступную деятельность. Как и прежде, решение по вашему вопросу примет алькальд. Каким оно будет, мне неведомо. Но, учитывая, что вы — мужчины крепкие и на здоровье не жалуетесь, можете надеяться, что он не отдаст вас в руки палача, а отправит на галеры кастильского флота. Что же касается обращения к послу Венецианской Республики, алькальд скорее всего согласится со мной в том, что необходимо всеми средствами избегать осложнений в межгосударственных отношениях.

Когда венецианцев вывели, дон Ксавьер повернулся к Колону:
— Будьте уверены — они вас больше не потревожат. Но альгвасилы доложили мне, что в комнате с ними находилась женщина, танцовщица Загарте...

— Это чистая случайность, — Колон ответил ровным, спокойным голосом. — Она не имеет к этому делу никакого отношения.

«Пусть она уйдет», — подумал он. Наказание настигнет ее и без его, Колона, участия. Бог и судьба воздадут ей должное.

Этим он пытался подсластить горечь, переполнявшую его сердце, заглушить гложущую его боль. День за днем метался он по Кордове, не раз и не два порывался пойти к Загарте, где, как он полагал, продолжала петь и танцевать Беатрис. Так он промучился неделю, а потом, узнав, что дон Алонсо де Китанилья отправляется в Бегу, присоединился к нему.

В сгущавшихся сумерках они подъехали к шатру Сантанхеля, и добрый прием, оказанный канцлером, согрел заледеневшее сердце Колона.

Сантанхель взял его за плечи и повернул так, чтобы свет падал ему на лицо.

— Вы больны?
— Не телом, но душой, — ответил Колон и рассказал об обрушившейся на него беде.
Сантанхель ужаснулся.
— И она не пыталась оправдаться?
— Чем? — усмехнулся Колон. — Я застал их врасплох, когда они строили свои коварные планы. Я услышал слишком многое.
— Слишком многое! Многое, но не все. Идиот! А вы не удосужились спросить себя, каким образом нам удалось так быстро вернуть украденные у вас карту и письмо? Вам не приходило в голову, что кто-то сказал нам, где их искать? — Колон в замешательстве посмотрел на канцлера. — Это была Беатрис. Беатрис Энрикес. Кто еще мог помочь нам? Ненароком она дала понять Галлино, что карта находится у вас в комнате. Но, едва узнав, что карта похищена, она пришла ко мне и рассказала обо-всем.

— К вам? — в голосе Колона все еще слышалось сомнение. — К вам? Но почему к вам? Почему не ко мне?
— Это долгая история и невеселая... Ее принудили, сыграв на любви к брату, схваченному венецианской инквизицией. Брат, конечно, у нее дрянь, но она не могла бросить его в беде. А потом влюбилась в вас. И доказала силу своей любви. Доказала на деле, пожертвовав братом ради вас. Это она назвала мне воров. Та женщина, которую сейчас вы клянете, которой вы из гордыни не дали молвить слово в свое оправдание... И сердце ее теперь разбито. Колон тяжело опустился на стул.

— Я, наверное, сойду с ума. Почему, если так оно и было, она ничего мне не сказала?
— А вы спросили ее? Нет, вас хватило только на то, чтобы подслушивать. Она просила меня помочь. Но я подумал, что будет лучше, если вы объяснитесь сами. Я подумал, что, исповедовавшись вам, она скорее получит отпущение грехов.

— Отпущение грехов! Оно нужно скорее мне, а не ей.
— Милосердием божьим вы его получите, — дон Луис подошел к нему, положил руку на плечо. — Не теряйте времени. Возвращайтесь в Кордову и положите конец ее страданиям. Помиритесь с ней.
И через пять дней после отъезда Колон снова появился в Кордове. Но у Загарте он узнал, что Беатрис уехала.
— Уехала? Куда?
На этот вопрос мориск ответить не мог. Она собрала свои нехитрые пожитки и уехала наутро после его драки с венецианцами. Со служанкой и погонщиком нанятых ею мулов. Возможно, тот знал, куда направилась Беатрис.

Погонщик мулов рассказал, что отвез Беатрис в монастырь неподалеку от Пальма дель Рио, туда, где Хениль впадает в Гвадалквивир.

Колон выехал туда на следующее утро. Ворота монастыря открыла беззубая старуха, которая ответила, что Беатрис Энрикес пробыла в монастыре два дня, а затем уехала. Куда или по какой дороге, — привратница не знала, но посоветовала все вызнать в Пальме.

За два часа Колон обошел всех погонщиков мулов и все харчевни города, но не узнал ничего путного. Беатрис исчезла без следа. Отчаявшись, он вернулся в Кордову и обратился за помощью к коррехидору.

Дон Ксавьер приложил максимум усилий, чтобы помочь тому, кто пользовался покровительством могущественного канцлера Арагона. Его альгвасилы прочесали всю округу. Но безрезультатно. Колон ждал, но дни сливались в недели, и с каждой из них таяли надежды. Оставалось лишь корить себя, что он так скоро осудил Беатрис.

Глава 25. Условия

В то лето лагерь в Веге сгорел от пожара. Чтобы укрыть армию в случае непогоды, король Фердинанд заменил брезентовые палатки кирпичными и каменными домами, возвел целый город, названный Санта-Фе. Построенный в виде креста, он как бы показывал маврам, что Испания обосновалась здесь навсегда.

Накануне нового года измученная осадой Гранада признала свое поражение. Король Бобадил выехал из ворот крепости, чтобы сдаться победителям. А на праздник Крещения серебряный крест украсил крышу замка Кольмарес, заменив сброшенный оттуда полумесяц. Рядом с ним сияли золотом королевские штандарты.

Победоносно завершив десятилетнюю войну, окончательно разгромив мавров, королева Кастильская и король Арагонский гордо въехали в последнюю сарацинскую твердыню на земле Испании. Печальный и угрюмый, Колон тащился в самом хвосте праздничной процессии. Он замкнулся в себе, сильные мира сего перестали его интересовать. Вместе со всеми прошел Колон через огромный зал Мексуара в мосалу, где возвышался наскоро установленный алтарь. Кардинал Испании отслужил благодарственную мессу. Опустившись на колени, Колон спрашивал себя, дождется ли он того дня, когда отслужат мессу в честь его возвращения из долгого плавания. Вот-вот должен прийти его час. Если король и королева сдержат свое слово, ждать осталось недолго.

Возвращаясь с мессы по великолепным аркадам, ведущим к Лювиному дворику, он столкнулся с доньей Беатрис де Бобадилья и ее мужем.
— Вы что-то слишком грустны в праздничный день, — заметила маркиза.
— Ожидание рождает усталость, усталость — печаль.
— Но ожидание ваше кончилось. Вам дала слово королева, которая всегда выполняла обещанное.
— Обещания легко забываются.
— Разве вы не верите в своих друзей? Я могу обещать, что королева примет вас в течение недели.

В следующий понедельник, на пятый день после торжественной мессы, дон Лопе Перальтс, королевский альгва-сил, сообщил Колону, что его ждут во дворце.

Королева приняла его в Куарто Дорадо, богато обставленном зале с черным с золотом потолком, в одном из тех помещений, где находился гарем мавританских правителей Гранады. На аудиенции присутствовали только три ее дамы, в том числе и маркиза Мойя.

— Целую ваши ноги, ваше величество, — поклонился Колон.
Королева милостиво протянула ему руку, которую он поцеловал, опустившись на колени.

— Мы заставили вас ждать, сеньор Колон, много дольше, чем было на то наше желание. Но теперь, после окончания войны, я могу выполнить свое обещание. Я послала за вами, чтобы заверить вас в этом.

Доброе отношение королевы приободрило Колона.
— Невежество, ваше величество, назвало мой проект мечтой. Но я рискну предположить, что эта экспедиция принесет вашему величеству успех и славу, еще не выпадавшие на долю царствующих особ.

Тем самым он хотел показать, что Гранада — песчинка в сравнении с той громадой, которую он хотел положить к ее ногам.
— Вам свойственна уверенность в себе, — ответила королева. — Но, возможно, другой человек и не замахнулся бы на такое. Завтра вы с моими советниками обсудите оставшиеся вопросы, чтобы перейти к практическому осуществлению наших планов.

Вечером следующего дня Колон встретился с советниками королевы. Их было четверо. Кинтанилья, канцлер и казначей Кастилии, Эрнандо де Талавера, теперь архиепископ Гранады, дон Хуан де Фонсека и адмирал дон Матиас де Ресенде.

Они сидели в просторной комнате. Талавера, представляющий все еще сомневающегося короля Фердинанда, пожелал узнать, что необходимо Колону для успешного завершения задуманного.

Колон ответил, что, по его мнению, эскадра должна состоять как минимум из четырех кораблей, хорошо оснащенных и полностью укомплектованных командами. Всего никак не меньше двухсот пятидесяти человек. Ресенде, к которому обратился архиепископ, оценил стоимость экспедиции в сорок-пятьдесят тысяч золотых флоринов, отчего длинное лицо архиепископа еще больше вытянулось.

— Если вы не умерите ваши аппетиты, сеньор, боюсь, нам не удастся договориться. Весь мир знает, что война истощила казну и сейчас их величества расплачиваются с поставщиками.

— На что тогда я могу рассчитывать? — осведомился Колон.
Талавера взглянул на адмирала, ожидая от того ответа, но вмешался Фонсека:
— Нет необходимости рисковать больше чем одним кораблем.
Тут уж Колон посмотрел на Ресенде, ища у того поддержки.
— Нет, нет, — Ресенде покачал головой. — Слишком опасно. Как минимум, нужны два корабля, хотя этого явно недостаточно. А вот трех, я думаю, сеньору Колону вполне хватит.

— Пусть будет так, — согласился Колон. Талавера сделал пометку на лежащем перед ним листке бумаги и спросил Колона, какое вознаграждение потребует тот за свою службу.

Колон ответил без малейшего промедления, поскольку много думал над этим:
— Одну десятую всего того, что принесут Испании мои открытия.
— Одну десятую! — ужаснулся архиепископ.
— Неужели вы рассчитываете, что их величества будут столь расточительны? — фыркнул Фонсека.
— Разве это расточительность? Я бы, к примеру, с удовольствием согласился бы отдавать вам по десять мараведи из каждой сотни, которую вы мне принесете.
— Ваш пример неудачен, — возразил Талавера. — В данном случае их величества финансируют вашу экспедицию.
— Они рискуют золотом, — добавил Фонсека, — вы же — ничем.
— За исключением собственной жизни, — усмехнулся Колон.
Злобная гримаса, перекосившая лицо Фонсеки, побудила Китанилью вмешаться:
— Мне представляется, сеньоры, что мы можем с этим согласиться, если их величества одобрят наше решение.
— Очень хорошо, — кивнул Талавера. — Тогда, я полагаю, с этим все ясно.
— Все ясно? — брови Колона картинно поднялись.— Все? — он оглядел бесстрастные лица королевских советников: — Как же так, сеньоры? Вы словно принимаете меня за обычного наемника. Мы только начали, господин мой архиепископ.
— А что еще вы можете требовать?
— Титул адмирала всех морей и океанов, которые я открою, с соответствующими почестями и привилегиями, полагающимися адмиралу королевства Кастильского.
— Помоги нам. Боже! — воскликнул Фонсека, а дон Родриго Ресенте наградил Колона убийственным взглядом.
Колон же спокойно продолжил:
— Причем титул, почести и привилегии должны передаваться по наследству моим потомкам.
— А при чем здесь ваши потомки? — поинтересовался Кинтанилья.
— Открытые мною земли останутся во владении Испании на долгие времена, если не навечно, и я хочу сохранить причитающуюся мне долю. Но раз я смертен, она должна "остаться моим потомкам.

Едва ли они могли придраться к логике его рассуждений, однако их возмущала сама мысль о том, что иностранец, да еще низкого происхождения, требует родовых привилегий.
— Согласиться с этим, — вскричал Фонсека, — означает уравнять вас со знатнейшими грандами Испании.
— Ни один гранд не сослужил Испании столь добрую службу, как я.
— Матерь божья! Вы рассуждаете так, словно ваши открытия уже явь, а не грезы.
— Когда они станут явью, я потребую еще кое-что.
— Еще? — Талавера нахмурился, Ресенде рассмеялся. — Что же еще вы можете потребовать?
— Звание вице-короля на всех открытых мною землях. На какое-то мгновение все лишились дара речи. Первым пришел в себя Фонсека.
— Наверное, только скромность мешает вам потребовать корону Испании.
— Других требований у вас нет? — сухо спросил архиепископ.
— Вроде бы я все сказал.
— Не теряю надежды, что со временем вы придумаете что-нибудь еще, — ухмыльнулся Фонсека.
Талавера тяжело вздохнул.
— Ваши требования превосходят все то, что я мог бы порекомендовать их величествам. Но решение, разумеется, будут принимать их величества. И я не сомневаюсь, вам откажут, если вы не умерите ваши притязания.
Колон резко встал, посмотрел на них сверху вниз, гордый, как Люцифер.
— Я не сниму ни единого из моих требований. Сделать это — значит принизить величие затеваемой экспедиции. С вашего разрешения, господа, позвольте откланяться, — небрежно поклонившись, Колон повернулся и вышел из комнаты.
Над столом повисла тишина.

— Вот к чему приводит необузданное воображение, — пробурчал Талавера.
— Наглый выскочка, раздувшийся от гордости, словно мыльный пузырь, — поддакнул Фонсека.
— Не стоит удивляться тому, что он высоко ценит предлагаемый товар, — заметил Ресенде. — Каждый торговец ведет себя точно так же, утверждая при этом, что ни на йоту не снизит цену. Если их величества откажут ему, он станет куда благоразумнее.

— Если? — возмущенно переспросил Талавера. — Да в этом не может быть никаких сомнений.
Прошла целая неделя, прежде чем король и королева, занятые проблемами, связанными с Гранадой и евреями, смогли принять епископа и его коллег.

Кинтанилья, глубоко уважавший Колона, сохранял полный нейтралитет. Ресенде придерживался мнения, что назначенная Колоном цена может стать предметом переговоров. Но Фонсека и Талавера требовали решительного отказа.
— Таковы его требования, — Талавера весь кипел от негодования. — Как ясно видят ваши величества, наглость его не знает предела.
Фердинанд зло рассмеялся.
— Хитрая тварь, я понял это с самого начала. Терять ему нечего, поэтому и требует по максимуму.
Однако королева не согласилась с ним.
— Колон может потерять жизнь, — не зная того, она повторила слова мореплавателя. — Он может не вернуться из путешествия в неведомое.
— То есть мы поддерживаем его авантюру, хотя у нас на счету каждый мараведи.
— Мы обещали поддержать его.
— Обещали. Но его чрезмерные требования освобождают нас от ранее принятых обязательств. Я усматриваю в этом руку провидения.
— Вы выразили мою мысль, ваше величество, — вставил Талавера.
— Думаю, неудачную мысль, — одернула его королева. — Провидение нельзя использовать только как предлог для того, чтобы не сдержать данное нами слово. 

Продолжение следует

Рубрика: Роман
Просмотров: 2924