Брайан Олдисс. Внешность

01 июля 1991 года, 00:00

Здравствуйте, дорогие читатели!

Нынешнее мое письмо — о Брайане Олдиссе. Трудно рассказать в нескольких строчках об этом человеке. В мире — известнейший автор, признанный классик английской научной фантастики! романист, блестящий рассказчик, мастер фзнтези, эссеист, поэт, издатель, составитель великолепных сборников, критик и истории научной фантастики... У нас — имя, знакомое только любителям НФ, сумевшим прочитать в «самопальных» переводах замечательные романы Олдисса или выудившим фамилию из нашего скудного фантастиковедения. Хочется верить: рано или поздно Брайан Олдисс будет по-настоящему переведен и по-настоящему издан. Рано или поздно... Публикация новеллы «Внешность» в этом номере журнала никоим образом не восполняет пробел — тем более что и новелла то старая, 35-летней давности. Но повод поговорить о большом писателе — налицо.

За неимением места рассказ пойдет в перечислительном духе. Брайан Уилсон Олдисс родился в 1925 году в Ист-Дереме (Норфолк, Великобритания). Учился в частных колледжах. Служил в британских войсках связи в Бирме. Первая гражданская профессия — книготорговец. Первый научно-фантастический рассказ опубликован в 1954 году. Написанный годом позже рассказ «Внешность» давно стал хрестоматийным. В дальнейшем вся жизнь Олдисса связана с научной фантастикой. В 1961—1964 годах редактор научной фантастики в издательстве «Пенгуин Букс»... с 1960 по 1965 год — президент Британской ассоциации научной фантастики... Основатель и некоторое время председатель Мемориала Джона Кэмпбелла... Один из основателей Всемирной ассоциации писателей-фантастов (в 1982 году был избран ее президентом)... С 1983 года - вице-президент общества Герберта Уэллса... Обладатель бесчисленного множества литературных наград. Несколько раз мы встречались с Брайаном Олдиссом на ежегодных собраниях Всемирной ассоциации писателей-фантастов. Впечатление, не изменившееся с момента первого знакомства: истинный английский джентльмен, обаятельная личность, остроумный собеседник, человек, обладающий бесценными качествами — умением слушать и умением рассказывать. Последнее утверждение требуется подкрепить. Помимо предлагаемой новеллы, приведем здесь несколько строк, написанных Олдиссом о собственном творчестве.

«Человек по-настоящему пишет лишь тогда, когда он должен писать. Пока не закончен акт творения, я никогда не думаю о читателе. И лишь потом возникает надежда, что и на этот раз я смогу разжечь в людях искру творчества. Я воображаю людей, я воображаю человеческое воображение. Всю жизнь я страстно жаждал свободы, которую может дать лишь писательство. Действие моих произведений разворачивается в разных мирах. Мои главные персонажи принадлежат к различным национальностям. Слова сковывают (здесь Олдисс употребляет афоризм, который лучше всего перевести с помощью давно известного выражения: «Мысль изреченная есть ложь». — В.Б.). Уже в романе «Нон-стоп» я попытался изобрести нечто вроде возвышенного языка. В «Жизни на Западе» лишь горстка персонажей говорят на «стандартном английском». В «Хелликонки» языков — множество. Эти книги хотя бы частичного необходимости и великой трудности человеческого общения. Моя литература — это литература изгнания. Каждый написанный мною роман — признание в ксенофилии, любви к чужанам. Ярлык «научная фантастика» к ним не подходит».

«Нон-стоп», «Жизнь на Западе», прекрасная трилогия о планете Хелликония («Весна Хелликонии», «Лето Хелликонии» и «Зима Хелликонии») — лишь пять из более чем тридцати романов, созданных Брайаном Олдиссом. Когда-нибудь мы прочитаем и эти книги. Когда-нибудь…

С неизменным уважением ко всем читателям,

Виталий Бабенко, ведущий рубрики

Они никогда не выходили из дома. Обычно первым вставал человек по имени Харли. Иногда он предпринимал обход всего здания, будучи еще в пижаме, — температура в комнатах была умеренной и никогда не менялась. Затем будил Кальвина, красивого широкоплечего человека, в котором, по виду, таился добрый десяток разных дарований, никогда, впрочем, не проявлявшихся. Он один воплощал в себе все общество, в котором нуждался Харли.

Дэппл, черноволосая девушка с восхитительными серыми глазами, спала очень чутко, и слова, которыми обменивались мужчины, обычно будили ее. Встав с постели, она шла поднимать Мэй. Затем обе спускались на нижний этаж, чтобы приготовить завтрак. Тем временем просыпались два других обитателя дома — Джаггер и Пиф.

Так начинался каждый «день» — не тогда, когда появлялся проблеск чего-то, похожего на рассвет, а лишь тогда, когда все шестеро переходили от сна к бодрствованию. Они никогда особенно не напрягались в течение дня, но отчего-то, забравшись вечером в постели, крепко засыпали.

Единственным сколько-нибудь волнующим событием за весь день была минута, когда они впервые открывали дверь в кладовку. В этом маленьком помещении между кухней и голубой комнатой, у дальней стены, располагалась широкая полка, от которой зависело самое их существование. Туда «прибывали» все необходимые припасы и вещи. В это утро Дэппл и Мэй управились с завтраком раньше, чем четверо мужчин спустились в кухню. Дэппл даже вынуждена была подойти к лестнице и крикнуть — только тогда появился Пиф, — так что открытие кладовки пришлось отложить до окончания завтрака. И дело не в какой-то там церемонии, просто женщины нервничали, если им выпадало заходить туда одним. Были, были в доме кое-какие странности...

— Надеюсь, что там есть табак, — произнес Харли, открывая дверь. — У меня почти весь вышел.
Все шестеро вошли внутрь и уставились на полку. Там было почти пусто.

— Еды нет, — отметила Мэй, сложив руки на животе. — Сегодня придется урезать порции.

Такое случалось не первый раз. Однажды — когда же это было? — они не следили за ходом времени — еда не появлялась целых три дня, полка оставалась пустой, но обитатели дома спокойно отнеслись к урезанному рациону.

— Ну что же, Мэй, — сказал Пиф, — прежде чем умереть с голоду, мы съедим тебя...— И все рассмеялись, принимая шутку, хотя Пиф лишь повторил то, что сказал и в прошлый раз. Это был невзрачный маленький человечек — не из тех, кого выделишь в толпе. Бесхитростные шуточки, которые он время от времени отпускал, были его самым ценным достоинством.

На полке лежали только два пакета. В одном был табак для Харли, во втором — колода карт. Харли с ворчанием опустил табак в карман и продемонстрировал всем колоду, сорвав с нее обертку и развернув карты веером.

— Во что играем? — спросил он.
— Покер, — заявил Джаггер.
— Не сейчас, — сказал Кальвин. — Скоротаем время вечером.

Карты заключали в себе определенный вызов: ведь чтобы играть, надо рассесться вокруг стола и оказаться лицом к лицу с остальными. Собственно говоря, эту шестерку ничто не разъединяло, но в то же время, кажется, не существовало силы, которая могла бы удержать их вместе после утренней процедуры открывания кладовки.

Джаггер пропылесосил холл рядом со входной дверью, которая никогда не отворялась, а затем потащил пылесос по лестнице на второй этаж, чтобы прибраться и там. Не то чтобы наверху было грязно, но ведь уборка — это некая операция, которую в любом случае надо делать по утрам. Женщины какое-то время сидели с Пифом и сумбурно обсуждали, как лучше распределить оставшиеся продукты, однако и они вскоре утратили интерес друг к другу и разбрелись по своим углам. Кальвин и Харли еще раньше разошлись в противоположных направлениях.

Дом был непонятен. Имелось несколько окон, но толку от них было мало, поскольку они никогда не открывались, а небьющиеся стекла не пропускали света. Повсюду царил мрак — свет из невидимого источника разгорался лишь в том случае, если кто-то входил в комнату, так что приходилось делать шаг в темноту, прежде чем можно было что-то увидеть. Комнаты были, разумеется, обставлены, но мебель являла собой странное зрелище — никакой связи между предметами не существовало, как будто помещения меблировали без всякого смысла. Возникало ощущение, что комнаты предназначались для каких-то совершенно бестолковых существ.

Ни малейшего замысла не просматривалось ни в первом, ни во втором этажах, ни в обширном пустом чердаке. Харли долгое время бродил по дому, засунув руки в карманы. В одном месте он наткнулся на Дэппл. Грациозно склонившись над альбомом, девушка срисовывала картину, висевшую на стене. Картина изображала ту самую комнату, в которой они сейчас находились. Обменявшись несколькими словами с Дэппл, Харли побрел дальше.

Какая-то мысль притаилась на краю его сознания, как паук в углу своей паутины. Он шагнул в помещение, которое они называли фортепьянной комнатой, и только тут осознал, что же именно его беспокоило. Пока рассеивалась темнота, он украдкой огляделся, а затем перевел взгляд на фортепьяно. Время от времени на полке в кладовке появлялись весьма странные вещи, и их потом расставляли по всему дому, — одна такая вещица стояла теперь на фортепьяно.

Это была полуметровая модель космического корабля — тяжелая, приземистая, со сглаженными формами, острым носом и четырьмя стабилизаторами. Харли знал, что это такое, — модель грузовика класса «земля — космос», мощной машины, доставляющей на орбиту все необходимое.

В свое время появление этой вещи выбило их из колеи сильнее, чем даже возникновение в кладовке фортепьяно. Не сводя глаз с модели, Харли уселся на винтовой табурет и застыл в напряжении, силясь извлечь из глубин сознания нечто... нечто, связанное с космическими кораблями.

Что бы это ни было, оно было неприятным и ускользало всякий раз, когда Харли казалось, что он мысленно уже схватил нечто. Если бы только удалось хоть с кем-нибудь обсудить эту проблему, тогда можно было бы выманить нечто из его тайника. Очень неприятно — ощущать неясную угрозу и в то же время подозревать некую притягательную тайну, скрытую в этой угрозе.

Если бы только удалось добраться до нечто, смело встретиться с ним лицом к лицу, тогда Харли смог бы сделать что-нибудь определенное. А пока он не поймал его, то не в состоянии был даже выразить, в чем же заключалось бы это «определенное».

Звук шагов за спиной. Не оборачиваясь, Харли проворно откинул крышку фортепьяно и провел пальцем по клавишам. Лишь затем рассеянно оглянулся через плечо. Позади, засунув руки в карманы, стоял Кальвин, воплощение солидности и покоя.
— Шел мимо и увидел здесь свет, — непринужденно сказал он. — Вот и подумал, дай-ка загляну.
— Я собирался немного поиграть на фортепьяно, — с улыбкой ответил Харли. Нечто не подлежало обсуждению дажестаким близким знакомым, как Кальвин, потому что... потому что это было в природе самого нечто... потому что надо было выглядеть нормальным, ничем не обеспокоенным человеком. Да, эта мысль была и здоровой, и понятной: надо вести себя как нормальный человек.
Успокоившись, Харли извлек из клавиатуры ряд мягких беспорядочных звуков. Он хорошо играл. Они все хорошо играли — Дэппл, Мэй, Пиф... Как только у них появилось фортепьяно, они все стали хорошо на нем играть. Естественно ли это?

Харли еще раз бросил взгляд на Кальвина. Этот крупный мужчина стоял, облокотившись на крышку фортепьяно, спиной к будоражащей воображение модели, и ничто на свете не могло его обеспокоить. На лице Кальвина не отражалось ничего, кроме вежливой любезности. Да, они все были неизменно любезны друг с другом, и никто никогда не ссорился.

За скудным ленчем собрались все шестеро, и их оживленная беседа понеслась по наезженной колее. Затем последовал день — ничем не отличающийся от утра, от всех прочих дней — безопасных, уютных, бесцельных... Только для Харли эта одинаковость была уже чуть-чуть нарушена, картинка словно бы вышла из фокуса: он получил ключ к мучившей его проблеме. Крохотный ключик, но в мертвом покое однообразных дней он казался весьма большим.

Ключ подбросила Мэй. Когда она накладывала себе в тарелку желе, Джаггер, смеясь, обвинил ее в том, что она взяла больше, чем положено по справедливости. Дэппл, всегда защищавшая Мэй, тут же заявила: «Куда там, она взяла меньше твоего, Джаггер».

— Нет, — поправила Мэй, — у меня действительно больше, чем у кого бы то ни было. Таково мое внутреннее чувство.

Это было нечто вроде словесной игры, в которую они время от времени беззаботно играли. Однако Харли отнесся к словам Мэй серьезно и запомнил их, чтобы обдумать на досуге. Теперь он ходил кругами по одной из тихих комнат. Внутреннее чувство, внешнее чувство... Разделяли ли остальные беспокойство, которое ощущал он? Были ли и у них причины скрывать свою тревогу? А вот еще вопрос: что такое «здесь»?

Харли резко оборвал себя.

Решай проблемы по очереди. Продвигайся с максимальной осторожностью, иначе сорвешься в пропасть. Раскладывай свои знания по полочкам.

Первое. Земля постепенно втягивалась в наихудшую стадию «холодной войны» с Найтити.

Второе. Найтитяне обладали качеством, которое не могло не вызывать тревоги, — они умели принимать облик, не отличимый от внешности их врагов.

Третье. Это качество позволяло им проникать в человеческое общество.

Четвертое. Земля была лишена возможности изучать найтитянскую цивилизацию изнутри.

Изнутри... Волна клаустрофобии захлестнула Харли, когда он осознал, что эти важнейшие факты ни в коей степени не были связаны с его маленьким внутренним миром. Знание пришло — неизвестно каким способом — извне, из той колоссальной абстракции, которую никто из них в жизни не видел. Перед его мысленным взором возникла картина усеянного звездами пространства, в котором плавали или сражались люди и монстры, но Харли быстро стер ее. Такие видения никак не сочетались со спокойным образом мыслей его товарищей. Впрочем, тот факт, что они никогда не разговаривали о внешнем мире, еще не свидетельствовал о том, что они никогда и не размышляли о нем.

С нарастающим беспокойством Харли ходил по комнате, паркетный пол эхом отражал нерешительность его шагов. Он перешел в бильярдную и, мучаясь раздвоенностью, ткнул пальцем в один из шаров. Белые сферы столкнулись и раскатились по зеленому сукну. Точно то же самое произошло и с двумя половинками его сознания. Явное противоречие: он должен остаться здесь и смириться с действительностью, и... он не должен оставаться здесь (поскольку Харли не помнил того времени, когда его здесь не 6ыло он не мог сформулировать вторую часть рассуждения более точно). Игра словами «здесь» — «не здесь» наводила еще и вот на какую мысль: судя по всему, это были не части единого целого, а два взаимоисключающих понятия.

Шар нехотя скатился в лузу. В этот момент Харли принял решение. Сегодня ночью он не будет спать в своей комнате.

Вечером они сошлись из разных концов дома, чтобы выпить перед сном. С общего молчаливого согласия карты отложили на потом: в конце концов, этого «потом» у них было очень много.

Они болтали о разных пустяках, из которых складывался день: о макете одной из комнат, что сооружался Кальвином и декорировался Мэй; о неисправном освещении в коридоре на втором этаже, где слишком медленно разгорался свет. К вечеру все бывали обычно подавленными, потому что приходила пора ложиться спать, а во сне — кто знает, какие сны приснятся. Тем не менее они должны бы ли спать. Харли знал — интересно, знали ли остальные, — что с темнотой, наступающей, как только они забирались в постели, следовал неумолимый приказ спать.

Весь в напряжении, он стоял в дверях своей спальни, отчетливо осознавая необычность собственного поведения. В голове стучала кровь, и, чтобы унять гул, он прижал холодные ладони к вискам. Было слышно, как остальные один за другим расходятся по своим спальням. Пиф пожелал ему спокойной ночи, Харли ответил тем же. Наступила тишина.

Все. Сейчас!

Как только Харли, сильно нервничая, ступил в коридор, вновь зажегся свет. Он возвращался в спальню медленно — как бы нехотя. Сердце в его груди заколотилось быстрее. Но Харли решился. Он еще не знал, что делать дальше, не представлял, что могло случиться, но главное — он решился. Уклонился от выполнения приказа спать. Теперь нужно было затаиться и выжидать.

Не так-то легко спрятаться, когда свет повсюду преследует тебя. Но, войдя в укромный закоулок, ведущий к нежилой комнате, и слегка отворив дверь, чтобы встать в проеме, Харли обнаружил, что свет в коридоре начал тускнеть, и вскоре все погрузилось во тьму.

Харли не чувствовал ни радости, ни облегчения. Его сознание раздирал конфликт, суть которого он едва понимал. Мысль, что он нарушил порядок, сильно тревожила Харли, а темнота вокруг, населенная какими-то скрипами, пугала до дрожи в коленках. Однако тревожное ожидание длилось недолго.

В коридоре опять вспыхнул свет. Джаггер вышел из своей спальни, нисколько не заботясь о соблюдении тишины. Дверь позади него громко хлопнула. Харли удалось на мгновение увидеть его лицо, — прежде чем Джаггер свернул и пошел по направлению к лестнице, — оно было невыразительным, но спокойным, как у человека, закончившего работу. Легкой, беспечной походкой Джаггер спустился по лестнице.

Как же так? Джаггер должен был спать в своей постели. Он нарушил закон природы!

Харли без колебаний последовал за ним. Он был готов к чему-то подобному, и вот «что-то подобное» произошло, но от испуга у него пошли мурашки по коже. В голову пришла бредовая мысль, что он может распасться на части страха. Тем не менее Харли продолжал красться вниз о лестнице, бесшумно передвигаясь по толстому ковру.

Джаггер свернул за угол. Он шел, тихонько насвистывая. Харли услышал, как он отпирает дверь. Это могло быть только кладовка — ни одна другая дверь в доме не запиралась. Насвистывание стихло.

Кладовка была открыта. Оттуда не доносилось ни звука. Со всеми предосторожностями Харли заглянул внутрь. Дальняя стена была повернута вокруг центральной оси, и за ней открывался проход. Остолбенело уставившись в этот проход, Харли несколько минут не мог заставить себя сдвинуться с места.

Наконец, едва не задыхаясь от волнения, он ступил внутрь. Джаггер прошел здесь. Значит, Харли тоже пройдет. Туда, в неизвестность... туда, о существовании чего он и не подозревал... Куда-то туда, что уже не было домом. Проход был коротким. В конце обнаружились две двери. Одна — в торце, похожая на дверцу клетки (увидев впервые в жизни лифт, Харли не узнал его), вторая — сбоку, узкая и с окошком.

Окошко было прозрачным. Харли взглянул сквозь стекло и отшатнулся, задыхаясь. У него закружилась голова, и словно невидимая рука сжала горло.

Снаружи сияли звезды.

С усилием совладав с собой, он проделал обратный путь наверх, пошатываясь и хватаясь за перила. Они все жили в страшном заблуждении…

Харли ворвался в комнату Кальвина. Зажегся свет. В воздухе ощущался едва заметный душистый аромат. Кальвин крепко спал, лежа на спине.

— Кальвин! Проснись! — закричал Харли.
Спящий даже не шевельнулся. Харли вдруг осознал свое полное одиночество перед лицом зловещего ужаса, который стал вселять в него этот огромный дом. Нагнувшись над кроватью, он яростно встряхнул за плечи спящего Кальвина и хлестнул его по щеке.

Кальвин застонал и открыл один глаз.
— Дружище, вставай! — кричал Харли. — Происходит что-то ужасное.
Опираясь на локоть, Кальвин приподнялся. Передававшийся от Харли страх полностью разбудил его.

— Джаггер вышел из дома, — говорил Харли. — Выход наружу существует. Мы... мы должны выяснить, кто мы такие. — Его голос сорвался на истерическую ноту. Он опять начал трясти Кальвина. — Нам нужно понять, что здесь не так. Или мы жертвы какого-то жуткого эксперимента, или все мы — чудовища!

И пока он произносил эти слова, перед его широко открытыми глазами, под его судорожно стиснутыми руками Кальвин начал сморщиваться, сворачиваться, съеживаться, его большое тело словно бы дало усадку, а глаза сошлись вместе. Вместо Кальвина формировалось что-то иное — живое, полное жизненных сил.

Харли прекратил вопить только внизу, когда, сбежав по лестнице, сквозь маленькое окошко двери вновь увидел звезды. Это зрелище привело его в чувство. Он должен был выбраться наружу, какой бы ни оказалась эта «наружность».

Он распахнул дверцу и ступил за пределы дома, омываемый прохладным ночным воздухом.

Глаза Харли не умели оценивать большие расстояния. Потребовалось некоторое время, чтобы оценить окружающую его обстановку, понять, что горы стоят вдалеке, выделяясь на фоне звездного неба, что сам он помещается на какой-то платформе на высоте около четырех метров от земли. Поодаль сияли огни, свет от них яркими прямоугольниками ложился на покрытие шоссе.

К краю платформы была прислонена железная лестница. Кусая губы, Харли подошел к ней и неуклюже спустился на землю, его бешено трясло от холода и страха. Как только ноги коснулись твердой почвы, Харли пустился бежать. Лишь один только раз он оглянулся — дом возвышался над платформой, словно лягушка, наживленная над крысоловкой.

Очутившись в полной темноте, Харли внезапно остановился. От отвращения его едва не стошнило. Высокие, словно бы потрескивающие звезды и бледные зубцы гор завертелись вокруг него, и он с силой сжал кулаки, чтобы не потерять сознание. Этот дом, чем бы он ни был на самом деле, воплощал космический холод, поселившийся в его душе. «Я не знаю точно, что со мной сделали, — сказал про себя Харли, — но меня обманули. Кто-то так искусно ограбил меня, что мне даже невдомек, что именно увели. Но все равно это обман, гнусный обман...» Он едва не задохнулся от гнева при мысли о всех украденных у него годах. Мыслей не было: мысли, обуглив нервные окончания, протекли, словно кислота, сквозь мозг. Действовать! Только действовать! Ноги Харли снова пришли в движение.

Над ним возвышались какие-то здания. Харли побежал на свет ближайшего дома и ворвался в первую попавшуюся дверь. Там он остановился, тяжело дыша и щурясь от резкого света.

На стенах комнаты висели схемы и диаграммы. В центре помещался широкий стол с видеоэкраном и репродуктором. Это явно был рабочий кабинет, о чем свидетельствовали деловой беспорядок и переполненные окурками пепельницы. Худой человек с тонкими губами напряженно следил за пультом.

В комнате находилось так же четверо хорошо вооруженных людей. Никто из них, казалось, не удивился вторжению Харли. Четверо стоявших были в форме, а сидевший за пультом — в аккуратном гражданском костюме.

Харли прислонился к косяку и издал всхлипывающий звук. Он не мог вымолвить ни слова.

— Вам потребовались четыре года, чтобы выбраться оттуда, — сказал тонкий человек. Голос у него тоже был тонкий.

— Подойдите ближе и взгляните, — сказал он, показывая на экран.

Сделав усилие, Харли подчинился — его негнущиеся ноги более всего напоминали расхлябанные костыли.

На экране было четкое изображение спальни Кальвина. Вместо наружной стены комнаты образовался большой проем, сквозь который два человека в форме тащили странное создание механического вида — похожее на конструкцию из проволоки существо, которое прежде называлось Кальвином.

— Кальвин — найтитянин, — тусклым голосом констатировал Харли. Его собственное замечание вызвало у нег что-то вроде глуповатого изумления.

Худой одобрительно кивнул.

— Тайное проникновение врагов представляло собой кошмарную угрозу, — сказал он.— На всей Земле не было места где можно было бы чувствовать себя в безопасности: убив человека и отделавшись от трупа, найтитяне способны превращаться в точную копию жертвы. Бороться с этим сложно... В результате многие государственные тайны были нами утрачены. Однако космические корабли найтитян должны все-таки приземляться на планете, чтобы доставлять новые партии не людей и забирать тех, кто уже выполнил задание. Это единственное слабое звено в их цепи... Мы перехватили один из таких транспортных кораблей и выловили найтитян поодиноче уже после того, как они приняли человеческий облик. Мы подвергли их искусственной амнезии и в целях изучения разбили на небольшие группки, создав для каждой особые уело вия. Кстати, сейчас мы находимся в Военном институте по изучению нелюдей. Мы многое узнали... вполне достаточно чтобы бороться с угрозой... Ваша группа была одной из тех, о которых я упомянул.

— А почему же вы меня зачислили в нее? — скрипучим голосом спросил Харли.
Прежде чем ответить, худой сунул кончик линейки меж зубов и выбил короткую дробь.

— Несмотря на все телекамеры и сканирующие устройства, наблюдающие за найтитянами снаружи, мы включи ли в каждую группу по человеку. Понимаете, найтитянину требуется очень много энергии, чтобы сохранять человеческий облик. Обретя его, пришелец в дальнейшем поддерживает внешность с помощью самогипноза, которые может дать сбой только в случае стресса, а пороговый уровень стресса разнится от одной особи к другой. Помещенный в группу человек способен ощущать эти психологические напряжения... Очень утомительная работа... Поэтом мы всегда держим на ней дублеров — каждый человек день работает, день отдыхает…

— Но я-то всегда находился там...
— В вашей группе человек — Джаггер, — отрезал худой. —Точнее, два сменяющих друг друга близнеца, которых вы считали за одного Джаггера. Одного из них, сменяющегося с дежурства, вы и подстерегли.
— Чушь какая-то! — выкрикнул Харли. — Вы хотите сказать, будто я...

Он подавился словами. Что-то мешало ему произносить звуки. Он почувствовал, как внешняя оболочка осыпается с него, словно песок, и увидел дула револьверов, направленные на него с противоположной стороны пульта.

— Ваш пороговый стрессовый уровень необычайно высок, — продолжал худой, отводя глаза от омерзительного зрелища.— Но там, где слабо, там и рвется. Так же, как у земных насекомых, имитирующих растения, ваше умение приспосабливаться губит вас. Вы можете быть только углеродными копиями. Поскольку Джаггер ничего не делал в доме, то и все остальные инстинктивно имитировали его поведение. Вам не было скучно, вы даже не пытались приударить за Дэппл — самой привлекательной из всех нелюдей, каких я встречал. Даже модель космического корабля не вызвала у вас сколько-нибудь заметной реакции.

Отряхивая свой костюм, он поднялся, глядя на скелетообразное существо, скорчившееся в углу.

— Отсутствие человеческого внутри всегда будет выдавать вас, — сказал он ровным голосом. — Какой бы человеческой внешностью вы ни обладали.

Перевел с английского А.Агишов

Просмотров: 6374