Дикие бананы

01 ноября 1960 года, 00:00

Полное его имя было Буи Куанг Тунг, но мы называли его просто Тунгом. Он был во Вьетнаме моим постоянным спутником. Спутником, надо прямо сказать, отменным.

Тунг отличался вежливостью, был весьма деликатен, мягок, услужлив и улыбчив. С присущей ему добросовестностью он в первые же дни провел тщательный опрос, касающийся моих привычек, склонностей и замыслов, старательно записывая все это в блокнот. Со своей обычной улыбкой Тунг вежливо уговаривал, чтобы я изложил ему все свои желания. Что мне оставалось делать? Я вывалил на стол свои книги, изданные на разных языках, и с помощью репродуцированных фотографий изложил Тунгу направление моих интересов: лесные звери, джунгли и живущие в них племена.

Мое намерение совершить поездку в автономную провинцию Таи и Мео, с заездом в Лай Чау на северо-западе Вьетнама, встретило в Ханое сочувствие. Министерство культуры ДРВ организовало специальную экспедицию. В ее распоряжение были предоставлены две автомашины — грузовик и советский «газик». Разумеется, ехал со мной Тунг, а также симпатичный Люу Тхи Дьен, руководитель экспедиции, мой «адъютант» By Бои Хунг и другие.

Изнуряющая жара уже спала, дожди прошли. В Дельте жатва была почти закончена, для крестьян наступила пора отдыха. На дорогах было много людей в широкополых шляпах, почти у всех за плечами — ноша. Люди шли торопливым шагом.

Из воды многочисленных рек и речушек торчали какие-то нескладные гигантские сооружения. Местами их было так много, что они походили на кладбище адских машин. Повсюду, где только была вода, человек пытался загнать рыбу в сеть. Несоответствие между огромными приспособлениями для ловли и скромным результатом улова свидетельствовало о трудолюбии людей и их беспримерном терпении.

С четверть часа следил я за одним рыбаком, который то и дело погружал в воду огромную сеть на длинном шесте и поминутно вытаскивал ее. Он не поймал ни одной рыбки, но завоевал мое искреннее уважение своей нерушимой стойкостью: с утра он еще ничего не выловил, но и не думал отступать.

Край тысяч рисовых полей, широкий и ровный как стол, с многочисленными селениями, укрытыми в бамбуковых рощах, край каналов и мутных рек с низкими берегами ничем особенно не отличался, разве что плодородной почвой. Но когда Тунг вздохнул и сказал: «Как тут красиво!» — я понял его.

Воздух был насыщен бодрящей свежестью, а страна — великой историей.

Сразу после выезда из Ханоя мы увидели на западной стороне горизонта в голубоватой дали горы, к которым приблизились после часа быстрой езды. Многосотметровые. крутые скальные громады одиноко торчали среди низин. Потом они постепенно слились в горные цепи. Тут, на плодородных горных склонах, жили люди племени муонг довольно многочисленного народа, славившегося своим акробатическим «танцем бамбука».

В то время как идущие люди вели себя так, как и на всем белом свете, то есть сходили с дороги, уступая путь автомашине, собаки почти никогда не делали этого. Чаще всего они лежали, растянувшись во всю длину, откинув хвост. Глаза их были открыты, они видели надвигающуюся угрозу смерти, но ни разу не дрогнули, а шофер, не желая давить их, вынужден был объезжать.

Почти перед Хоа Бинем мы приблизились к большой реке и поехали вдоль ее берега. То была Черная река — после Красной реки самая большая водная артерия Северного Вьетнама.

Хоа Бинь — городок с более чем двумя тысячами населения — расположен в том месте, где Черная река вырывается из ущелий гор Сип Сонг Чо Таи и образует широкую рисовую долину. Это последнее сосредоточение вьетнамцев: на запад отсюда живут только национальные меньшинства.

Если посмотреть на цветную этнографическую карту Вьетнама, увидишь, что коренное население находится лишь в самой Дельте и вдоль морского побережья. Зато в горах, то есть на девяти десятых территории, карта испещрена самым невероятным образом, словно картина футуриста.

Когда мы въезжали в город, меня поразило необычайное оживление и праздничное настроение жителей. На главной и, кажется, единственной улице собралось множество людей, особенно молодых. Было 7 ноября, годовщина Октябрьской революции.

Вооруженные фотоаппаратами, мы смешались с толпой. Я, единственный в Хоа Бине европеец, вызывал понятную доброжелательную сенсацию. В глазах местных жителей я стал юбиляром: хотя тут и знали, что поляк — не русский, но Польша и Советский Союз находились рядом — где-то там в Европе, так далеко от Хоа Биня!

Не было конца взаимным представлениям, рукопожатиям, улыбкам. Я сердечно жал руку учителю и начальнику полиции, десятки протянутых ко мне рук молодежи и детских ручонок...

Тунг, Хунг и Дьен слегка краснели от удовольствия, особенно Тунг. Он поговорил с молодежью и сказал мне:
— Вам, товарищ, известно, как мы любим нашего президента и почему называем его «Дядюшка Хо»?
— Разумеется, известно.
— Так вот, здешние дети назвали вас Дядей! — с торжеством заявил Тунг.

Взбесившаяся дорога

Проснулся я внезапно. Была еще ночь, хотя время подходило к рассвету.
— Мот-хаи-ба-бон! — раздавались во дворе за стеной резкие слова команды и топот бегущего по земле отряда.

Тем временем в остальных частях города гремели все те же четыре слова: «мот-хаи-ба-бон», что просто означало «раз-два-три-четыре».

Что же оказалось? Молодые любители спорта будили своих земляков на гимнастику и энергично гнали от них сон. Было четыре тридцать утра. В этот час во всех селениях Северного Вьетнама раздавались те же самые окрики. Мужественный народ набирался сил для трудового дня.

Солнце еще не вышло из-за гор, когда после сытного завтрака мы выступили в поход. Ночная мгла быстро рассеивалась. Сразу за Хоа Бинем мы потеряли из виду Черную реку, но все еще держались вблизи русла маленьких речушек.

Долины значительно сузились и превратились в ущелья, заросшие негустым лесом. Мы проехали несколько километров, но не увидели ни одного человеческого жилья, словно это была какая-то пограничная полоса. Действительно, когда снова появились строения, они были уже иными, чем вблизи Хоа Биня, — все стояли на сваях.

— Это постройки таи? — просил я Тунга.
Племя таи всегда строит дома на сваях, даже если грунт абсолютно сухой.

— Нет. Здесь живут муонги, — ответил он.

Это была деревушка с несколькими, преимущественно новыми, бамбуковыми хижинами, живописно разбросанными по склону вдали от дороги. Утреннее солнце магическим блеском окрашивало в розовый цвет все взгорье вместе с хижинами и вонзающимися в небо стволами пальмы арека.

В деревушке жил находчивый и остроумный народ. Ручей, шумно бегущий с гор в долину, муонги использовали как источник механической энергии. Берега ручья едва ли не на каждом шагу были усеяны мельницами всех калибров, приспособленными для лущения риса и других работ.

В нескольких километрах от «деревни водяных механиков» находилась роща арековых пальм, расположенная у самой дороги. Я выскочил из «газика» и сфотографировал рощицу. И хорошо сделал — это были последние пальмы арека. Горы все более покрывались буйным лесом, но стройных и грациозных пальм я, к сожалению, нигде уже больше не встретил. То были жительницы теплых долин.

Вскоре дорога пошла вниз, и мы снова оказались у Черной реки, которую в этом месте — в Чобо — нам предстояло форсировать на моторном пароме. Могучая река так была сдавлена цепями горных хребтов и зажата в крутых берегах, что образовывала дальше к югу двадцатикилометровую излучину, которую наша дорога пересекала по хорде. В общем мы два раза переправлялись через реку — под Чобо и под Суйрутом, после чего дорога отошла от нее на много дней пути. Лишь в Лай Чау — в нескольких стах километрах выше — мы снова оказались на берегах Черной реки. Причина этого «бегства» дороги от реки заключалась в наступающих на нее со всех сторон диких горах. Местами, как, например, при впадении реки Маук в Черную, горы срывались в воду тысячеметровыми обрывами, напоминающими каньоны Колорадо. Сколько существует мир, ни один турист не взглянул еще на эту чарующую глухомань.

В Суйруте нас ждала вынужденная остановка в течение нескольких минут, так как грузовик никак не мог вскарабкаться на берег. Деревушка состояла из дюжины хижин. И все они были... лавочками. В торговый день сюда спускались с гор за солью и другими необходимыми товарами люди из племен ман и мео, а из горных долин приходили таи. В Суйруте было в этот день тесно, как в рыбачьей сети после хорошего улова, и шумно, как в потревоженном улье.

Во время остановки я достал сачок и начал ловить бабочек. В этой поездке я не собирался делать больших коллекций, как это было в Южной Америке. Просто мне хотелось собрать некоторые экземпляры, чтобы потом установить, какие виды, где и когда я встретил.
Начало ноября здесь соответствует нашему сентябрю — это время жатвы и конец сезона мошкары. Сколько же их было здесь месяца два-три назад, если и сейчас летало столько бабочек! Да еще каких! Большие, темно-коричневые, почти черные, с фиолетовым металлическим отблеском. Трудно описать прелесть их полета, когда они, словно живые драгоценности, порхали среди растений. Позже я рассматривал их под стеклом и вздыхал — такую красоту надо видеть живой и непременно на ее родине. После смерти бабочек остается лишь тень их прелести.

На дороге перед лавчонками разлились лужи. Бабочки летали над ними медленно, горделиво. Я знал, откуда такое спокойствие. Бабочки эти издают запах, который внушает отвращение их врагам. Ни одна птица или ящерица на них не польстится. Некоторые бабочки пахнут резедой, другие — медом или ванилью.

Данг Лю, наш экспедиционный доктор, не был ни птицей, ни ящерицей, но, увидев, что я трогаю бабочку пальцами, он явно встревожился. Приблизившись, Данг Лю осуждающим взглядом следил за моей беготней. Потом отошел, начал копаться в своей походной аптечке и вскоре вернулся с бутылкой и ватой. Меня охватило любопытство: что он еще придумал?

— Солнце уже высоко, припекает! — заботливо сказал юноша. — Нельзя так бегать!
— Это правда, безумно жарко! — охотно подтвердил я и показал на бутылку. — А это что?
— Прошу вас, товарищ, оботрите руки и вычистите ногти! Вот спирт!
— А зачем обтирать руки?
— От этой дряни к человеку передаются разные болезни.
— Доктор, — воскликнул я, — в своей жизни мне удалось наловить не меньше двадцати тысяч таких бабочек — и ничего!

Невозмутимый Данг Лю смерил меня испытующим взглядом, в котором было холодное недоверие, потом спросил:
— Где это было?
— В Южной Америке, на Мадагаскаре, в Канаде...
— Угм-м... — пренебрежительно ответил доктор и без дальнейших церемоний стал обтирать мои пальцы спиртом.

За Суйрутом началось безумие природы. Горы нахмурились и рассердились, джунгли ошалели, дороги взбесились. Такой дикости и такого хаоса я нигде на свете еще не видел. Какой-то сумасшедший великан в гневе разрыл хребты и склоны, а из всего этого месива вырывались к небу десятки и сотни ободранных вершин, будто в отчаянии взывая о помощи. Это было великолепно и волнующе.

На горах господствовали дебри, такие же необузданные, как и сами горы. Эти джунгли ни в чем не уступали самой буйной растительности на склонах Анд в бассейне Амазонки. Огромные деревья-патриархи не были здесь редкостью. Они утопали стволами в пушистых фестонах лиан, а вьюнки, кустарники и деревья создавали фантастический ковер зелени, сквозь который только изредка взгляд проникал в сумрачную глубину леса. Древовидные папоротники, высокие как липа, жили тут в вечной сырости. Был в этих джунглях какой-то пафос затаенной угрозы. Не хотелось верить, что это настоящие деревья. Так и казалось, что это развешанные кулисы и декорации фантастической оперы.

Видя повсюду нагромождение гор и недоступные ущелья, я понял, какой это был отличный район для партизан. Здесь в ста метрах от дороги тысячные отряды могли затеряться, как иголка в стоге сена. Не удивился я и тому, что в этих дебрях могли существовать тигры и пантеры, даже носороги, слоны и дикие буйволы.

Тунг велел остановить машину, и мы вышли на дорогу. С левой стороны к югу от нас тянулись глубокие долины, открывающие вид на зеленые пустоши и далекие горы. Дьен и Тунг обратили мое внимание на одну из них. Высоко на склоне виднелось изумрудное пятно зелени. То было пахотное поле, отвоеванное у джунглей, а под самой вершиной я различил несколько беспорядочно разбросанных хижин. Они, в отличие от других в этом краю, стояли не на сваях, а на земле.

— Meo! — коротко объяснил Тунг.
Итак, это была первая моя встреча, хотя и на расстоянии, с народом гор — одним из самых интересных на Дальнем Востоке. Где бы ни жили мео — в Китае, во Вьетнаме, в Лаосе или Таиланде, — они всегда выбирали для своих заоблачных гнезд самые высокие склоны, а их неукротимая жажда свободы вошла в поговорку.

Наконец дорога несколько выпрямилась, и на ней стало меньше колдобин. «Газик» решился на скорость в тридцать километров. Далеко впереди мы увидели толпу людей. Мужчины и женщины несли лопаты и корзины, видимо направляясь на общинную починку дороги. То были первые люди, которых мы встретили в течение многокилометрового пути. Когда машина подъехала ближе, я разглядел убранство женщин. Они были в темных, плотно облегающих кофточках с вертикальным рядом серебряных пряжек на груди.

Отдельные ветви народа таи отличаются по цвету кофт, которые носят женщины: белому, черному, красному. Встретившаяся нам группа, несомненно, принадлежала к ветви таи черных.

Приключения в пути

Спустя некоторое время дикий облик гор смягчился, но дорога по-прежнему извивалась, словно пойманный угорь, и часто проходила по самому краю скальной кромки над головокружительной бездной. Тогда внизу открывался вид на долину и на шумящую реку. Шоферу приходилось все время быть начеку.

Итак, мы снова вступали в населенные местности и вскоре уже проезжали первую деревню племени таи. Дорога становилась все лучше и лучше, несмотря на все еще гористую территорию. Меня удивило, что в котловинах по обе стороны дороги росли бананы, а жилья поблизости не было. Правда — я знал это еще по своим путешествиям на Мадагаскаре и в Южной Америке, — дикие банановые рощицы встречаются в лесах, где некогда жили люди и по каким-то причинам покинули поселения. Через несколько лет сгнившие хижины разваливались, поглощенные джунглями, а бананы продолжали расти и множиться, как единственный след давнего человеческого жилья. Видимо, такие же бананы росли и здесь, по дороге в Лай Чау.

Через несколько километров горы постепенно начали отступать от дороги, а вместе с ними и леса. Пейзаж стал ровнее, деревья уступали место густым, высоким травам и тростникам, в три-четыре раза превышающим рост человека. Равнина местами простиралась далеко, до самого горизонта, где теперь притаились горы. То была равнина тростников, славившаяся большим количеством тигров, которые часто нападали на людей.

— Больше здесь нет тигров, — с удовлетворением сказал мне Тунг. — Есть солдаты!
И потом объяснил:
— Армия занимается на этой равнине животноводством, скот мы получили из Монголии. Солдаты истребили тигров.

Дальнейшая наша езда была погоней за солнцем. Нам необходимо было достичь Мок Чау еще засветло. Но уже опускались сумерки, когда мы въехали в пояс леса, за которым был расположен городок. Сверчки и еще какие-то лесные создания поднимали неописуемый шум и гам в джунглях, полных жизни. Когда мы достигли Мок Чау, жизни там уже не было. воцарилась глухая ночь и, хотя часы показывали только семь вечера, в домах — ни огонька.

Ожидая ужина, я решил сменить фотопленку. Аппарат новой марки я приобрел недавно. При тусклом свете керосиновой лампочки я никак не мог заложить катушку. В конце концов Тунг и Дьен взяли это дело в свои руки. Минуту, две Дьен присматривался к аппарату спокойным, умным взглядом. Потом тонкими пальцами открыл какую-то защелку, нажал где-то кнопку, и аппарат тотчас же повиновался.

Две встречи

Начинался мой новый день во Вьетнаме. Мы тронулись в путь с первыми лучами солнца. Снова кругом громоздились горы и по обе стороны дороги тянулись джунгли. На далеких склонах появились лысины. Они выдавали присутствие мео.

И снова, как накануне, я увидел растущие возле дороги дикие бананы. Это начинало меня все больше удивлять. А когда на каком-то склоне в безлюдной глуши я рассмотрел чащобу плюмажей — листьев, мне стало ясно: ничья человеческая рука не сажала их тут. В этих лесах росли настоящие дикие, а не одичалые бананы!

Во всех моих тропических путешествиях бананы играли немалую роль. Они были важным источником питания и спутниками многих ярких впечатлений. Всюду, где я посещал жилье человека — в Южной Бразилии, в бассейне Амазонки, на Мадагаскаре, на Мартинике, на Таити, в Гвиане или Мексике, — всюду рядом с хижинами даже самых диких племен росли бананы, посаженные человеком. В тех странах они дарили людям плоды, а во многих районах и вообще были единственным продуктом питания. Они обильно плодоносили и росли везде, лишь бы было сыро и жарко. Даже нищий мог насытиться ими. Я относился к ним с благоговением. Я наслаждался их красотой, ценил их полезность и всегда любил бананы.

И вот эта неожиданная встреча! Я увидел предмет своей давней любви на его родине.

Это вообще было утро трогательных встреч. Спустя час после выезда из Мок Чау я не без волнения приветствовал еще одну знакомую. То была сосна. Дорога извивалась по крутым горным склонам. Мы находились на высоте значительно большей, чем тысяча метров над уровнем моря, а тут рядом с дорогой вдруг... сосны!

Они стояли группками, выделяясь среди других тропических деревьев, почти утонувших в непроходимой чащобе. Конечно, они принадлежали к какому-то местному виду, но расположением ветвей и формой хвои напоминали наши польские сосны.

Почти у самой дороги, вблизи хижин, я заметил маленькие лавчонки. На кое-как пригнанных досках, затененных козырьком, лежали фрукты и овощи — преимущественно бананы. К доскам были прибиты листки бумаги с ценой. Кто хотел взять овощи или фрукты, брал их и оставлял нужную сумму. Ларьки эти свидетельствовали о царящей здесь честности.

Мы остановились возле одной из таких лавчонок, чтобы запастись бананами. Рядом с дорогой текла Нам Сап. В то время как мои друзья занимались покупкой, я пробрался сквозь прибрежные заросли и спустился к самой воде. Лесных пиявок, так осточертевших мне в пути, здесь, по счастью, не было.

Мне хотелось удостовериться, много ли в Нам Сап рыбы. Изумительно прозрачная вода позволяла хорошо видеть дно, а над ним плавало довольно много рыбин величиной в ладонь.

Минуту спустя из-за поворота реки выплыл мальчик. Он был один на плоту и со всего размаха отталкивался неимоверно длинным шестом. Мальчик пел — вернее, тихо покрикивал. На душе у него, видно, было легко и весело. Джунгли подавляли маленькую фигурку юного таи своим величием. Но в нем чувствовалось столько подкупаю-

(Окончание см. на стр. 45)

Просмотров: 5746