Там где жили финикийцы

01 ноября 1960 года, 00:00

Продолжение. Начало в № 1-4, 7, 10

О двенадцати вечно молодых старцах

Хотя бы через день, но на страницах бейрутской «Дейли стар» или же выходящей на французском «Л'Ориент» должен появляться снимок какой-нибудь выдающейся личности, которая либо прилетела, либо улетела из Ливана на борту самолета компании МЕА. И в каждом случае на снимке должен фигурировать хвост самолета с эмблемой компании — ливанским кедром. Это неотъемлемая часть оплаченной рекламы.

Кедр можно видеть на государственном флаге Ливана, на оборотной стороне каждой монеты, на почтовых марках, на шапках полицейских и на номерах полицейских автомобилей.

Кедр в Ливане окружен безграничным почтением, хотя (кроме валюты, поступающей от туристов, жаждущих узнать, как же, собственно, прославленный кедр выглядит в действительности) пользы стране от него никакой. Из Ливана не вывозится ни единого кубометра кедровой древесины. Кедры строго охраняются управлением по охране памятников, как ценнейшая реликвия, сохранившаяся с тех времен, когда для летосчисления было достаточно всего трех цифр.

Увидеть кедры в Ливане не так-то просто. Хотя они и растут в четырех местах, но в три из них дорога для моторизованных и вечно спешащих туристов неудобна.

Четвертая дорога в десяти километрах за Триполи начинает круто подниматься в горы. Еще двадцать километров спустя мы оказываемся перед казино «Семирамис», ровно в тысяче метров над уровнем моря. «Над уровнем моря» здесь можно воспринимать буквально. Кажется, что до сверкающего уровня Средиземного моря рукой подать. В нем плавает вместе с несколькими иными Пальмовый остров; миниатюрные кораблики направляются в порт Эль Мина; чуть левее попыхивают трубы цементных заводов. Совершенно отчетливо виден отсюда монастырь Деир Нурие, расположенный на площадке ливанской Столовой горы, сквозь которую пришлось пробивать тоннель, чтобы сделать возможным сообщение по побережью между Триполи и Бейрутом.

Если вы отправляетесь к кедрам на грани между октябрем и ноябрем, в этом есть еще одна прелесть: в течение двух часов вы незаметно для себя попадаете из теплого «бабьего лета» в неподдельную среднеевропейскую осень.

У казино «Семирамис», перед его огромными застекленными террасами, у нас было ощущение, будто мы быстро перелистали календарь от июля до сентября, а следующие сотни метров перенесли нас в октябрь. За Эхденом нам улыбнулся уже ноябрь. Клены и шелковицы позолотились, тополя, ярко-зеленые внизу у моря и вовсе не помышляющие о том, чтобы им следовало сбрасывать свое одеяние, здесь стоят полуобнаженные. О волшебная осень, привет далекой родины! Как далеко нам пришлось добираться к тебе, чтобы ты напомнила нам четыре времени года! А вскоре здесь будет снег...

Вид этих кедров вызывает глубокую печаль. Под желтеющими склонами, которые у вершины трехтысячеметрового Карната-эс-Сауда образуют гигантскую замкнутую подкову, они напоминают маленькое стадо перепуганных черных коз, точно таких, каких мы видели вчера на базаре Таббане, где они покорно сбились в кучу, ожидая своего конца.

В замке крестоносцев святого Ильи мы видели могучие ворота, которым было всего каких-нибудь восемьсот лет. Они были из кедрового дерева. Весьма вероятно, что крестоносцам приходилось тащиться за ними довольно далеко от побережья.

Особые свойства дерева были открыты задолго до них иными, знавшими, что оно не только твердое как камень, но также удивительно горькое и что древесный жучок поэтому не проявляет к нему никакого интереса. За кедровым деревом приезжали сюда египтяне, поскольку они хотели, чтобы их мертвые фараоны были надежно заколочены в прочные ящики. Финикийцы делали из кедра не только мачты и реи, но строили из него весь свой многочисленный флот, с помощью которого развозили кедр своей обширной клиентуре. Арабы завезли кедровый материал до самой испанской Кордовы, чтобы соорудить там из него трон для своего халифа. Из кедра был сделан храм Соломона в Иерусалиме. Из этого ценного дерева позже строили и римляне, и турки, и греки, и крестоносцы, пока от прекрасных ливанских кедров не осталось четыре жалких рощицы, пока кедр не перекочевал на почтовые марки и кили самолетов, как завещание великого усопшего.

Никогда не скажешь, что этому старцу тысяча лет, таким свежим, каким-то отдохнувшим выглядит он, так веет от него молодостью. А как лихо одевается он тысячами побегов каждую весну, а как мудро беседует он с зеленой кедровой молодежью, которой всего каких-нибудь шестьсот лет! А есть и такие, у которых еще молоко на губах не обсохло. Им еще нет и. двухсот! Каждый год все они дружно, независимо от того, сколько кто накопил слоев на своем многовековом теле, плодоносят очаровательными шишками, торчащими на ветвях и глядящими прямо солнцу в лицо. Со снисходительной улыбкой мудрецов взирают они на ливанских мальчишек, ежедневно роющихся в траве в поисках кедровых орехов. Дело в том, что кедровые орехи стали обязательной для туристов необходимостью. Ну разве можно уйти из кедровой рощи без страстного желания посадить дома е собственном саду кедр и представлять себе, как будет выглядеть мир, когда вашему кедру будет этак с тысячу лет?..

Из книг известно, что в 1550 году здесь еще насчитывалось двадцать восемь тысячелетних старцев. В 1660 году стариков уже было всего двадцать два, в 1696 — шестнадцать. Сегодня их двенадцать. Как ни странно, при их возрасте они вовсе не столь высоки, как можно было ожидать. Самые старые достигают едва тридцати метров. Зато один из них, ствол которого был похож на семь цилиндров, связанных вместе, оказался по окружности равным тринадцати метрам и десяти сантиметрам.

Совершенно невозможно, чтобы, религия прошла мимо кедра и не обратила на него внимания. Поэтому в Тире и Сидоне финикийцы вырезали из стволов кедра огромные фигуры и поклонялись им, как своим божествам.

В 1845 году кедрами заинтересовалась община христиан-маронитов. Патриарх общины провозгласил кедры «арц ер-раб», кедрами божьими, и назначил на август торжественное богослужение, которое с тех пор происходит перед кедрами ежегодно. Главное же — патриарх провозгласил, что никто не смеет повредить на дереве ни одной хвоинки, поскольку кедры священны и неприкосновенны. Как видите, религия хоть и редко, но все же бывает полезной. Скажем, когда она проявляет интерес к ботанике, то есть к науке, и плюс к этому выполняет обязанности управления по охране памятников...

Глядя на голые склоны вокруг, на унылую горную пустыню, образовавшуюся после уничтожения великолепных кедровых лесов, никак не можешь отделаться от мысли: хорошо бы засадить здесь кедры снова! Вот где стоило бы приложить энергичные руки!.. От содеянного ныне будущие поколения получили бы огромную пользу. Хорошо бы, но только не в Ливане...

Как раз в то время, когда мы собирались в путь к кедрам, на третьей странице бейрутской «Дейли стар» появилась статья, зло критиковавшая бесплановую деятельность ливанских учреждений, начиная с ведающих городским строительством и кончая археологическими научно-исследовательскими институтами. «Главная причина этого заключается в стремлении ливанцев выжать из всего как можно больше денег любым, какой только мыслим, быстрейшим способом, совершенно не заботясь при этом о будущем», — писал автор статьи.

Мы вспомнили его слова при виде скорбного хора кедров, загнанного за каменную ограду. И нет у вас, кедры-горемыки, никакой надежды на то, что кто-нибудь остановит ваше медленное умирание, что вокруг вас, тысячелетних старцев, встанут шеренги молодых и двинутся маршем вверх, на эти голые склоны...

Плоды этих мер вкусило бы пятое, а может, и десятое поколение живущих ныне. Заглядывать так далеко вперед? Не требуйте этого от нынешних ливанцев!

А вдруг, если кедров станет много, в Ливан перестанут приезжать туристы? Потому что кедр перестанет быть редкостью.

Соляная конкуренция

Потерпевших кораблекрушение в этих местах побережья Ливана постиг бы страшный удар. Пресную воду здесь не ценят! Интерес представляет исключительно соленая вода, даже горько-соленая. С конца апреля, когда начинает припекать солнце, пресную воду отсюда буквально метлой выметают, чтобы она не занимала место соленой.

Когда в середине августа мы ехали по побережью северного Ливана, нас охватил восторг. Сразу же за Триполи скалистое побережье засверкало несчетным количеством зеркал, которые под лучами утреннего солнца пускали нам в глаза яркие «зайчики». Словно ступени сказочной лестницы, спускались от края дороги к самому морю, где пенится прибой, зеркальные квадраты и прямоугольники. Среди них, словно пряли бесконечную пряжу, вращались крылья ветряных двигателей. Это было за Эль-Каламуном. У Энфе зеркал стало больше, но вправлены они были не в прямоугольные рамы, а в изогнутые, отчего стали более романтичными. За мысом Рас Чекка, там, где приморское шоссе сперва тесно прижимается к высокой известняковой горе, потом минует пыльные цементные заводы и вслед за тем вгрызается длинным тоннелем в ту же гору, зеркальное волшебство кончается. Некоторые из зеркал ослепли, по ним ходят люди и скребками сгребают что-то белое, в другом месте это белое уже насыпают в мешки и куда-то уносят.

Мы стоим над испарительными бассейнами в Энфе, и нам грустно. Перестали прясть пряжу ветряки. Кончились посиделки, и ветер больше не рассказывает своих морских сказок пирамидам искристой соли. Лопасти ветряков заперты на цепь. С моря тянет легкий ветерок, солнце словно ушло в отпуск: греет слабо, как у нас в конце лета. Солеварам пользы от такого солнца мало. Отдыхают и бассейны. На дне их уйма всякого хлама, о котором, собираясь посолить суп, даже и не подозреваешь: камни, ночные бабочки, обломки веток, сухая трава; ракушки. Вот старая консервная банка, вокруг которой расплылось ржавое пятно, никак не вяжущееся с представлением о белоснежной соли.

Господин Туфик Наами, с которым мы вчера познакомились в Триполи, утешал нас тем, что можно будет еще найти какого-нибудь рабочего, высыпать в несколько бассейнов некоторое количество мешков соли, а затем собрать ее перед объективом кинокамеры. Нет, нет, с мыслью заснять фильм о том, как собирают соль, придется проститься! Лопасти ветряков все равно вращать никто не будет, ослепшим зеркалам никто их блеск не вернет. Мы прозевали сезон, и теперь нам остается только пройтись по гребням 5 стенок, разделяющих бассейны.

Ни господин Наами, ни его друзья не имеют по-настоящему представления о том, какова площадь испарения бассейнов. Некоторое время они толкуют об этом между собой, и становится очевидным, что их точки зрения расходятся. Тогда Наами берет информацию профсоюза солеваров и, к своему удивлению, узнает из нее, что площадь бассейнов больше, чем он предполагал, примерно втрое: 336 тысяч квадратных метров. Но пусть эта цифра никого не вводит в заблуждение: большая часть бассейна — это крошечные заплатки, разбросанные по скалистому побережью. В каждом из них не более восьми-десяти квадратных метров. Дно покрывает слой цемента, цементом же обмазаны сложенные из камня стенки высотой около четверти метра. Лишь самые большие бассейны для подогрева воды, в которые ее нагнетают ветряные двигатели, достигают в длину десяти-пятнадцати метров.

Еще совсем недавно местные жители, владельцы мелких солеварен, вели ожесточенные бои с жандармами и даже с солдатами, пришедшими с оружием в руках, чтобы разрушить стенки бассейнов. Никогда не скажешь, что на протяжении истории вокруг солеварен было столько недоброжелательства! Турки уничтожали их потому, что они угрожали турецкой соляной монополии на Кипре. Во времена французской оккупации ливанские солеварни разъедали души французских экспортеров соли до того, что те добились от своего правительства посылки в Каламун, Энфе и Батрун, главные районы добычи соли, солдат, вооруженных кирками. И только в период, когда оккупированной оказалась сама Франция и в Ливане стал ощущаться недостаток соли, владельцам солеварен было разрешено восстановить разрушенные стенки бассейнов и запустить ветряные двигатели.

После всего этого может показаться, что соляной промысел очень выгодное дело и что именно поэтому турки и французы стремились удушить его в Ливане. Вроде бы чистый доход и почти никакого труда: в кубометре морской воды содержится сорок килограммов соли; морской ветер даром наполняет бассейны сырьем, а солнце даром же завершает производственный процесс. Достаточно приставить к делу несколько человек, которые соль сгребут и ссыплют в мешки — и... все! Некоторые расходы потребуются лишь для поддержания в порядке испарительных бассейнов.

Господин Наами глубоко вздыхает. Вовсе не потому, что собирается доказывать обратное, нет! Только для внесения ясности стоит привести всего лишь несколько цифр. Так вот, сезон солеварения длится пять месяцев: с начала мая до конца сентября. За это время соль собирают от семи до восьми раз. В мелких бассейнах с шестисантиметровым слоем раствора соль оседает в течение двенадцати-пятнадцати дней. Из среднего бассейна четыре на четыре метра за эти три недели удается собрать два мешка соли — сто пятьдесят килограммов. Как видите, соль добывается нерационально, в малых количествах.

Это святая правда. Скажем, в Южно-Африканском Союзе, в бухте Салданья, экскаваторами сровняют сотни тысяч квадратных метров прибрежной равнины, между испарительными бассейнами проложат надлежащие коммуникации, потом включат сильные насосные агрегаты... и производство запускают в ход. Или, например, в Калифорнии: одна только фирма «Лесли Сальт компани оф Нью-Арк» добывает из вод Тихого океана от миллиона до полутора миллионов тонн соли в год.

— А теперь посмотрите, как обстоят дела у нас, — перебивает своего компаньона господин Наами.— Во всем Ливане добывается из морской воды едва пятнадцать тысяч тонн соли за год. При этом соль наша самая дорогая в мире. Мировая ее цена пять долларов, включая фрахт до порта назначения. Соль девяностовосьмипроцентной чистоты. Пять долларов — это пятнадцать с половиной ливанских фунтов. Нам она обходится втрое дороже — пятьдесят фунтов. А соль-то ведь нерафинированная.

И он стал подсчитывать, какой только дряни в морской воде нет: в ней не только хлористый натрий, необходимый людям в суп, но также сернистокислый магний, хлористый магний, сернокислый кальций, хлористый калий, йодистый натрий, бромистый натрий, и еще бог знает чего там только нет. Хотя все это можно из морской соли устранить, но обходится такое устранение страшно дорого.
В соответствии с пресловутым четвертым пунктом плана Трумэна американцы предложили Ливану солеочистительный завод всего за пустяк — 1 800 000 фунтов. Они тут же скостили эту сумму наполовину после того, как Германская Демократическая Республика предложила такой же завод за 120 тысяч фунтов. Но и на него не хватило средств.

Таким образом, соль пока что идет на мыловаренные заводы и в дубильное производство. Часть ее сушится и чистится простейшим образом. Хотите посмотреть, как это делается?

Мы стоим перед старым зданием, под бетонным полом которого жгут мазут. Соль высыхает, и тут же ее мелют и ссыпают в мешки. Вот и все. Таким образом, за день высушивается от четырех до пяти тонн соли.

— Разуваться? Ну, что вы — успокоили нас рабочие, увидев, что мы намереваемся снять забрызганные грязью туфли и ищем глазами чистые, хотя бы деревянные, башмаки.
— Немного грязи в соли не так уж страшно!

Часть солеварен в окрестностях Энфе разбросана по берегам залива, и это наиболее рациональная часть, с бассейнами правильной формы и непрерывным стоком. Другая же часть расположена на вытянувшемся мысе и напоминает гнезда ласточек, кое-как прилепившиеся на скалах. Обрамляющие их стены возведены вкривь и вкось. Кое-где они идут над самым обрывом, и, чтобы повернуться и не свалиться в дождевую воду, которая временно заполнила бассейны вместо морской, приходится выделывать акробатические номера.

Некоторые же из бассейнов прилепились к краю странного рва, перерезающего мыс. Глубина его добрых двадцать метров, стены отвесные, гладкие, словно обрезанные бритвой. Одни предполагают, что его соорудили франки, другие приписывают его сооружение финикийцам.

После осмотра Энфе мы сидим у господина Наами за приготовленным на скорую руку ужином. За столом шумно, как в улье. Семья Наами немалая: пять девочек и младший — мальчик. Девочки явились к ужину в светлосерой школьной форме.

Самая старшая, Мария, восемнадцатилетняя ученица лицея, охотно взяла на себя роль французско-арабской переводчицы. Потом идет пятнадцатилетняя Нина. Она исполняет обязанности хозяйки дома, взглядами отдавая распоряжения по сервировке. Тане — двенадцать, а Кате — одиннадцать. Эти заботятся о самой младшей поросли семьи — четырехлетней Лоне и трехлетнем Селиме.

Разговор, разумеется, все еще вращается вокруг соли.
— Знаете, конкуренция для нас — это старая песенка, — жалуется господин Наами, владелец сушильни. — Сперва конкурировали турки, потом французы. Сегодня нас прижимают голландцы. Нашей продукции хватает на покрытие лишь половины потребности Ливана в соли. Другую половину к нам экспортируют голландцы, и соль их в розничной продаже стоит половину того, во что нам обходится соль-сырец. А голландская соль чистая, мелкого помола, прекрасно упакованная. Вот и конкурируй после этого? Тяжелая конкуренция…

Он взял солонку и посолил суп... голландской солью.

Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд
Фото авторов

Ключевые слова: ливанский кедр
Просмотров: 6279