Таежные встречи

01 ноября 1960 года, 00:00

Сейчас мало путешествуют пешком. Экспедиции отправляются в путь на автомашинах, вездеходах, катерах, вертолетах. Век техники неизмеримо расширил возможности исследователей. В самом деле, далеко ни уйдешь на своих двоих!

Собираясь на Северный Урал, я тоже рассчитывал на путешествие по малоизведанной реке Пелым на моторной лодке. Но, совершив первую пробную поездку, решительно отказался от этого намерения. За два дня я совершенно оглох от рева подвесного мотора, пропах бензином и ничего толком не увидел.

Нет, бог с ней, со скоростью! Лучше пройти меньше, но зато увидеть, как осторожно пробивается робкий солнечный луч сквозь вековую чащу, как осторожно выходит на звериную тропу лось. И что там ни говорите, а нет лучшего пути, чем нехоженая тропа...

Дороги, которые мы выбираем

Незнакомые названия географической карты всегда звучат для меня как зов издалека. В самом деле, разве не тянут в дорогу такие надписи на карте, как Полуночное, Лямляпауль, Юрты Собянина, озеро Пелымский Туман... Сколько увлекательного и интересного они обещают!

Выбираешь на карте край, где деревушки и поселки подальше отстоят друг от друга, и говоришь себе: «Вот тут непременно надо побывать, и тут, и тут...» Потом соединяешь выбранные пункты одной линией — и маршрут готов.

Но жизнь обгоняет картографов. И нередко на походной карте появляются карандашные пометки, отмечающие стремительный бег наших дней. К примеру, если верить последним крупномасштабным картам и описаниям Свердловской области, то от поселка Бурмантово начинается нехоженая тайга. А когда мне довелось побывать в тех местах, оказалось, что лесозаготовители уже проложили здесь лежневые и узкоколейные дороги. Вдоль узкоколейки на соснах сидят тетерева. Дороги уже вгрызаются все дальше в вековую чащу. Они несут в глухомань новую жизнь.

Лицо тайги

Каждый край имеет свое лицо. Северный Урал — край суровый, неласковый и угрюмый. Глухой чащобой встает тайга перед путником. Корни, перепутанные и узловатые, хватают за ноги. Ветви деревьев сомкнулись в крепком пожатии, чтобы легче было бороться со злыми зимними ветрами.

А то редколесье пойдет, чахлые болотные сосенки. И вдруг неожиданно оборвется лес, и вот перед тобой болото, кочковатое, сплошь усеянное кровяной клюквой. За болотом спящее озерцо встретится. Темная стоячая вода. И стоят там, в глубине, зарывшись в зеленую тину, жирные караси.

Чем дальше на север, тем ниже лес, больше кустарников. Кривые, искалеченные ветрами и морозами деревца жмутся к земле, предчувствуя, что злая зима не даст им доцвести. Снег в этих местах нередко выпадает еще на зеленые листья.

Мы идем с охотником-манси Урсуем берегом реки Пелым. Урсуй невысок, широкоплеч. Редкая бородка, глаза чуть раскосые, темные. Одет по-таежному: на ногах нярки — мягкие туфли из лосины, онучи шинельного сукна крест-накрест перевязаны сыромятными ремнями. Ватник подпоясан самодельным патронташем из лосиной шкуры, на голове старая шапка с сеткой для защиты от мошки. На бедре — длинный нож в деревянных долбленых ножнах.

Низко нависли над Пелымом ветви деревьев. Туманный день выдался, серый. И вдруг пробился сквозь облако солнечный луч, упал золотой стрелкой на листик, зазвенел, задрожал озорным зайчиком. И мы обрадовались солнышку, шагу прибавили. А когда подошли к тому дереву, оказалось, что не солнечный это лучик. Висел на ветке желтый лист. Думали, солнце позолотило его, а это осень тронула лист преждевременным холодным дыханием.

Вот так, из отдельных живых картинок, складывается лицо края, облик его.

Помороки

Так по-украински зовут туман. Здесь, в тайге, открылось мне это ласковое и меткое слово. Вот как это было.

День стоял жаркий. Большой черный пес Урсуя — Хет бежал впереди, высунув розовый язык. И вдруг лес впереди стал менять очертания, уплывать куда-то. Сначала показалось, что пот застлал глаза, а через минуту увидел, как мягкой серой тучей пал на землю туман.

Солнце пригревало, потом ветерок подул, и вот уже лег туман на траву тончайшей, сверкающей паутиной росы. Роса в жаркий день — не заморочила ли меня усталость? Нет, конечно. Просто памороки. Туман.

Где еще увидишь такое, кроме северной тайги?

Живые пни

Около могучей лиственницы темнеет большой корявый пень. Судя по грибнице, разросшейся на срезе, дерево было свалено давно. Но с края пня поднимаются зеленые веточки, а на коре засохла свежая смола. Сомнений нет — пень живет. Урсуй сказал просто:
— Смотри, молодой старому помогает. Хорошо, а?

И мне от этих слов открылась увлекательная история — биография дерева.

...Была когда-то на месте этого пня могучая лиственница. Однажды упало ее семя между корнями, и родилась в земле новая жизнь. Через несколько лет у подножья старой лиственницы уже зеленело молодыми веточками маленькое деревце.

Быстро развивался зеленый росток под защитой могучей лиственницы. Зимы сменяли весны, и стал он подростком, вытянулся, окреп. Долгие годы меряют жизнь дерева, и дружба молодого и старика крепла. Вместе встречали злые бури, боролись с ними, помогая друг другу.

Потом пришел человек и срубил старое дерево. Очистил от сучьев могучий ствол и увез его. А молодая лиственница осталась одна. Рядом уродливо темнел пень, истекая прозрачной янтарной смолой. И тогда сплели деревья свои корни. От этого вновь проснулась жизнь в старом пне. Срослись корни деревьев, и стали жить одной жизнью старый пень и молодая лиственница.

Мне было радостно оттого, что так красиво у деревьев бывает: живой помогает умирающему товарищу и спасает его от смерти.

Но ведь это только придуманная мной история, а хотелось знать правду. В поисках ответа, читая книги о лесе, я узнал, что действительно может образоваться общая корневая система пня и дерева. И тогда пень словно оживает...

Медвежьи поимки

Поперек едва заметной звериной тропки лежит сваленная кем-то молодая осинка. Я едва не споткнулся о нее, а перепрыгнув, зацепился за деревце, поваленное с другой стороны тропы.

Урсуй засмеялся, глядя на меня.
— Медвежьи поимки это.
Оказалось, что так манси называют одну из хитрых ловушек, которые устраивает медведь. Выбрав звериную тропу, он валит с обеих' ее сторон молодые деревца, а потом гонит на эту ловушку лося. Обезумевший от страха зверь несется, ничего не разбирая на пути, и если только выйдет на завал, непременно сломает передние ноги. Тут и берет его косолапый.

— Совсем хорошо хозяину, — заключил Урсуй свой рассказ.— И бежать за сохатым не надо шибко и задрать его легче. На здорового зверя хозяин редко нападает. Вот он какой хитрый.

Потом мы обедали, сварив несколько рябчиков. Их в этих местах великое множество. Иди прямо на тоскующий призывный посвист рябца и бери его.

Пока я затаптывал костер, Урсуй подошел к высокой сосне и, затесав кору, стал что-то вырубать топором. Сначала сделал на затесе две вертикальные зарубки, потом, отступя немного, — одну большую и одну маленькую — горизонтальные. Снизу он вырубил еще одну — по вертикали. Я попросил охотника объяснить, что это обозначает.

— Смотри лучше, — сказал Урсуй. — Сверху две зарубки — значит два человека были. Посредине: костер жгли (одна большая), а ночевать не стали. Снизу совсем просто: одна собака с нами. — Он показал рукой на нижнюю зарубку и крикнул псу: — Смотри, Хет, это ты.

Пес вильнул хвостом, будто понял хозяина. Так я познакомился с охотничьей азбукой.

Сказка

День клонится к вечеру. Мы разбили свой «лагерь» у огромного, обхвата в три, кедра. Разбить лагерь — значит скинуть с натруженных за день плеч широкие лосиные ремни крошней, прислонить к дереву ружья и соорудить нодью — особый вид костра из длинных бревен. Он долго тлеет и согревает путника всю ночь.

За день мы прошли немного. Днем долго гоняли лося, пока, наконец, не удалось свалить его выстрелом. (Охотникам манси законом разрешено забивать на зиму несколько лосей для обеспечения своей семьи мясом.) Язык, губы и печенку забрали с собой, а тушу, предварительно завернув в шкуру и посолив, подвесили на дерево. Зимой Урсуй приедет сюда на санях и заберет мясо.
Охота и разделка туши отняли много сил, и мы изрядно устали. Даже Хет лежит неподвижно, положив на лапы умную морду, и следит, как мы устраиваем ночлег и готовим ужин.

Костер разгорается все ярче. Я хочу срубить высохший кедр, чтобы сделать запас дров на ночь, но Урсуй неодобрительно качает головой.

— Это дерево в костер не идет. Совсем плохо горит, тепла мало дает, замерзнуть, однако, можем.

Потом мы едим ароматную лосиную печенку и губы, зажаренные на углях, как шашлык, с приправой из черемши. Тени становятся гуще, и, когда я спускаюсь к роднику за водой для чая, костер наш светится в темноте леса  как большой и добрый красный глаз.

— Хочешь, сказку расскажу тебе? — спросил Урсуй, когда я вернулся. — Мальчишкой ее от стариков слышал.

Вынув из мешочка, висящего на поясе, длинный медвежий коготь, охотник вычистил свою короткую трубочку, набил ее и закурил. Костер похрустывает тонкими сухими веточками. А за пределами освещенного круга смыкается густая тьма, и кажется, будто в сердце тайги притаилось что-то огромное и живое.

— Знаешь ты, ученый московский человек, кто хозяин нашей тайги?— спросил Урсуй. — Думаешь, торев (медведь) туулмах (росомаха) или рысь? Нет. Хозяин наших урманов мальчик по имени Лесняк.

Так начал охотник сказку, рожденную народом, живущим в лесах. Я поленился сразу записать ее и сейчас могу пересказать только содержание. Аромат сказки, рожденной большой правдой жизни, уже не передашь.

— Далеко-далеко, в сердце тайги, деревья растут так тесно, что кроны их, смыкаясь, закрывают голубой свод неба плотной зеленой крышей. Корни деревьев, сплетаясь, как змеи, образуют пол. Получается живой зеленый дом. Там и живет маленький хозяин леса — Лесняк. Туловище у него как еловая шишка, головка будто желудь. Ножки тоненькие, как хвоинки, а обут Лесняк в скорлупки кедровых орехов. Рубаха у него чистая, белая, из бересты. Зато руки у хозяина тайги длинные и могучие, как ветви кедра. Понимает Лесняк язык всех зверей и деревьев, открыты ему все лесные тайны, и нет для него ничего скрытого.

Отчего, ты думаешь, один охотник богатую добычу приносит, а другой — только нярки в лесу стопчет да крошни обдерет? Это ему Лесняк помогает. Только помощь оказывает он не всякому. Был в старину охотник манси, который ни разу не срубил дерева без нужды и не убил зверя без надобности. От великой любви к лесу сам научился он понимать язык зверей и деревьев. Они показали охотнику дорогу к домику Лесняка, и властелин тайги подарил ему волшебную веточку кедра. С тех пор исполнялось любое его желание. Только прошло немного времени, и загордился тот человек, жадным стал. Гордость и жадность всегда рядом ходят. Начал он зверя бить без счета и лес рубить для забавы, только чтобы силой своей людям похвастаться. Осерчал тогда Лесняк, забрал у охотника прутик волшебный и прилепил его к могучему кедру в чащобе. Так и живет там прутик по сей день. Еще не нашелся человек, который за свою любовь к лесу снова тот прутик получил бы.

Тихо шумел лес под ветром. Костер почти погас, только красными цветами пылали под золой угольки. Я слушал красивую сказку и думал о большой правде и мудрости жизни, открытой народу, который рождает эти замечательные истории.

Большая вода

Увалы, таежные дебри, глухомань... Далеко ведет нас нехоженая тропа. Несколько сот километров уже пройдено. Теперь мы на обратном пути.

Урсуй без устали учит меня охотничьим приметам, и я всякий раз поражаюсь его пристальному вниманию к живой природе, душевному пониманию всей жизни леса.

Проходим зарослями багульника. Тесно переплелись гибкие густозеленые ветви кустарника. Воздух напоен дурманящим, пряным ароматом. Звериная тропа идет почему-то в обход, а мы решаем сократить путь и двигаемся прямо через заросли. Мне попадается на глаза вмятина в земле. Наклоняюсь, разглядываю. Урсуй даже бровью не ведет, идет дальше.

— Чей это след? — спрашиваю охотника.
— Ничей. Здесь зверь не ходит.
— Почему?
— Скоро сам поймешь.
Вот и весь разговор. Уверенность Урсуя мне непонятна.

Через полчаса начинает отчаянно болеть голова. Дурманящий запах багульника... Теперь понимаю, почему звериная тропка шла в обход зарослей, почему охотник так твердо был уверен, что здесь нельзя встретить звериный след.

В другой раз нашел кедровую шишку. В ней оставалось всего несколько орехов. Остальные были вышелушены кедровкой. Урсуй с улыбкой наблюдал, как я выковыривал их ножом.

— Зря, парень, стараешься.
Все орехи оказались пустыми, без ядра!
— Как ты мог заранее знать об этом? — спрашиваю охотника.
— Почему ты птицу такой глупой считаешь? Ты в городе живешь, она — в лесу. В тайге ты у нее учиться должен. Оставила кедровка орехи в шишке — значит пустые.

Потом я присмотрелся к хлопотливой работе этой пестренькой птицы. Она узнает пустой орех по звуку, постукивая по скорлупе крепким клювом.

Урсуй научил меня искать медведя по задирам, которые оставляет зверь на стволах деревьев, когда точит когти. Он показал, как приманивать лося — трубить в перевернутый ствол ружья, подражая реву самца. Теперь я уже знаю по лаю Хета, кого поднял пес: на белку собака лает густо и редко, на сохатого — злобно и выше тоном. А когда пес посадит на дерево соболя — лай переходит в визг.

Сегодня весь день идем топким ельничком. Комли стволов утопают во мху, под ногой густо чавкает болотце. Наконец выбираемся в сосняк, на сопку. Здесь суше. Захотелось пить. Урсуй раскопал родничок, и он забил прозрачной хрустальной струйкой, зажурчал, как старинная русская речь-напевка. Мы напились ледяной вкусной воды, умылись. Потом долго и шумно лакал воду Хет.

А тоненькая звонкая струйка уже нашла себе дорожку между камней и поползла, извиваясь и блестя на солнце, на сток, к ручью — он, верно, где-то недалеко. А потом побежит наша маленькая струйка вместе с ручьем к реке — к большой воде.

Урсуй долго глядел на тонкую змейку, потом сказал:
— Какая, однако, умная. Хорошо свою дорогу знает. Маленькое всегда к большому тянется. Правильно это.

О чем рассказал лес

Зорька чуть дрогнула своей бровкой, а Урсуй уже заторопил меня. Дорога наша лежала по кромке длинного, вытянутого узким серпом болота.
— Зверя сегодня не жди, — сказал охотник, закидывая ружье за спину.— Он на болото не ходит.

И уже по той прочности, с которой укреплял Урсуй ружье за крошнями, понял я, что и впрямь он не надеется встретить зверя на тропе.

Узкой, юркой змейкой вилась тропка по краю болота. Чахлые сосенки, поникшие елки, хмурое небо кругом да тучи, набухшие дождем, — того и гляди брызнет из них косой тоскливый дождик.

...Вдруг Хет, бежавший на шаг впереди меня, ткнулся носом в землю и коротко пролаял. По кочкам, густо поросшим клюквой, протянулась чуть заметная строчка лисьего следа. С этого и пошло. Через несколько шагов ясно прочел я тяжелую и быструю поступь лося, а потом увидел, как медведь косолапил по болоту.

Я тронул было ружейный ремень, но охотник остановил меня.
— Проходом зверь шел, — коротко сказал он.
Следы и вправду вели с востока. Лосиный след, не задерживаясь, шел через болото. Рысь, сторожко и брезгливо поднимая лапы, большими прыжками, выбирая место посуше, пустилась в обход, по кромке болота. Рядом стремительно петляла лисья строчка.

Вопросительно взглянул я на Урсуя раз, другой. Он легко шагал вразвалку впереди меня. Хег тоже скоро успокоился и больше уже не облаивал след, не бросался в сторону.

На коротком привале Урсуй спросил меня:
— Однако, как думаешь, зачем зверь так шибко бежал?

Я было начал говорить о миграциях животных, но охотник только поглядел на меня осуждающе, покачал головой и раскурил свою короткую трубочку.
— Зверь с Конды шел, — сказал он коротко, считая, видимо, что этим все сказано.

Я знал, что река Конда проходит километрах в двухстах от нашего пути, но ход мысли охотника был мне неясен. Урсуй, видно, понял это и досадливо пожал плечами. И очень радостно было мне услышать от охотника племени манси из глухого стойбища такую фразу:
— Однако, газеты читать надо.

Тут только вспомнил я, что в самый канун первомайского праздника 1960 года тюменские геологи нашли по берегам этой никому не известной реки крупнейшие месторождения нефти. Вспомнились мне и рассказы, услышанные от поисковиков, о том, как далось людям «черное золото».

Богатства сурового Урала не сразу, конечно, открылись геологам. Земля не хотела отдавать свои сокровища. На пути людей вставали жестокие морозы и пурги; тайга встречала людей завалами, непроходимой чащей, топкими болотами. В летние месяцы людей безжалостно ела мошка. Но семилетка направила сюда один из своих передовых отрядов.

Тяжело урча, двигались на тайгу мощные тракторы, тягачи, подминая стальными гусеницами зеленый подрост, тащили в тайгу бурильные установки. Люди побеждали там, где по всем доводам разума победить было невозможно.

И еще подумал я тогда, что, конечно, по одним только следам не смог бы, наверно, Урсуй прочесть, почему шел зверь с востока через глухие болота. Газетное слово помогло охотнику.

Утро древнего народа

Мы только что расположились на ночевку в небольшом распадке, отужинали обычным своим рационом — испеченным в золе глухарем и крепким чаем. Урсуй пригасил костер, чтобы ненароком не сжечь ночью одежду. Смолистые бревна лиственницы горели, потрескивая, и искры, как красные мотыльки, летали над костром.

Неожиданно Хет вскочил и злобно зарычал. Я схватился было за ружье, но Урсуй даже не пошевелился.

— Чего торопишься? — спросил он. — Люди идут. Верно, наши охотники. — И повелительно крикнул собаке: — Лежать, Хет!

Через несколько минут послышался треск сучьев, и к костру выбежали собаки. Они сразу сели поодаль от нас и, высунув языки, задышали часто и жарко. Потом из чащи вышли два охотника — старик и юноша. Через несколько минут они уже с наслаждением прихлебывали чай, а на костре жарились лосиные губы.

Гости сначала что-то быстро говорили Урсую на своем языке, но он, кивнув на меня, тактично перевел разговор на русский. Оказалось, что охотники вышли посмотреть, где соболь, чтобы определить участки будущей зимней охоты.

— Ай, много соболя в тайге в этот год! — восторгался молодой.
— Увидим, как зима покажет, — осторожно возражал старик. Наши гости много рассказывали о своем оленеводческом колхозе; молодой охотник расспрашивал о новых книгах и театральных постановках. Парень недавно окончил десятилетку и собирался поступать в пушной институт.

Я слушал, о чем говорили охотники, и невольно думал о прошлом этого маленького народа. До революции манси и ханты не имели своей письменности, жили исключительно охотой и рыбной ловлей. В лесном крае не было никакой промышленности, врачей заменяли шаманы и знахари. Каждую зиму в жилища охотников входил костлявый призрак голода.

Какой же поистине гигантский скачок за сорок три года советской власти надо было сделать народу, не имевшему еще недавно ни одного грамотного человека, чтобы выйти на широкую дорогу жизни! Да и сам край неузнаваемо изменился. Здесь создана мощная рыбная промышленность, действуют крупные механизированные предприятия по заготовке и переработке леса. Кроме рыбных заводов, ловом рыбы занимается более ста коллективных хозяйств. В Ханты-Мансийском национальном округе более сорока сельскохозяйственных артелей, несколько совхозов.

...На рассвете нам надо было расставаться. Старый охотник перевязывал и укладывал на крошнях свою пайву (берестяной короб). Я заметил, как бережно и любовно положил он рядом с запасом пороха и хлеба большую, красиво изданную книгу. Это оказался Пушкин на мансийском языке.

Человек в опасности

Большой отрезок обратного пути мы проделываем по реке Лозьве на лодке-долбленке. В этих местах такие лодки называют еще осиновками или каюками. Делаются они из толстого ствола осины. После того как выдалбливается сердцевина ствола, в углубление вставляются распорки, а бревно разогревают паром. Когда борта поднимают нужное положение, древесине дают остыть и затем отделывают лодку с наружной стороны.

Долбленка очень легка, может развивать при умелом обращении с шестом или веслом большую скорость. Но научиться пользоваться и управлять ею нелегко: она переворачивается при малейшем неверном движении.

Урсуй посадил меня на корме, а сам ловко управлял шестом. Сильными толчками он гнал лодку вперед. Я попробовал помочь ему, но при первом же моем движении долбленка перевернулась. После этого я уже сидел смирно.

На ночевку остановились в небольшом мансийском стойбище. На высоком берегу Лозьвы стояло несколько легких чумов, покрытых берестой и шкурами. Поодаль паслись олени. У самого уреза воды сушилось несколько капроновых сетей. Между чумами лениво бродили собаки.

Как выяснилось потом, у одного из охотников тяжело болела жена. Поэтому все население стойбища собралось около его чума — каждый хотел помочь. Но везти ее в Ивдель на лодке было невозможно.

Меня поразило спокойствие, которое сохранял муж больной. Казалось, положение создалось безвыходное. Радио и телефона в стойбище нет, сообщить о несчастье нельзя. А старый охотник безучастно сидел на берегу и курил трубку.

Я спросил Урсуя, кивнув на охотника:
— Почему он так спокоен? Ведь жена умирает...
— Ночью маленький грузовой пароход пойдет, — ответил Урсуй.— Он ее заберет в Ивдель. Там больница, доктор есть.

Я с сомнением покачал головой. Подойти здесь к берегу рискованно. Широкая Лозьва изобилует мелями и перекатами. Да и будет ли останавливаться рейсовый пароход? Ведь каждая минута простоя судна стоит больших денег.

А старый охотник все сидел неподвижно на берегу и курил трубку. У ног его лежали три большие лайки...

Пароход показался глубокой ночью. Еще издалека было слышно его натужное пыхтение. Потом, уже перед поворотом, раздался сиплый гудок и показались два больших красных глаза — судовые огни.

Старик манси, сидевший на берегу, вскочил и начал махать над головой фонарем. Мы с Урсуем выхватили из костра горящие головни и тоже принялись ими размахивать.

Старый охотник, не дожидаясь, пока пароход пристанет к берегу, закричал кому-то в темноту:
— Несите сюда Мэну! (Так звали больную женщину.)

А пароход, не сбавляя хода, шел вперед. Через несколько минут он проплыл мимо нас, тяжело шлепая плицами по воде, и пропал в темноте.
В это время к берегу снесли на грубых носилках Мэну. Женщина тихо стонала. Глядя в спокойные лица охотников-манси, мне мучительно стыдно стало и за капитана парохода и за команду. Что подумают о них эти люди?!

И вдруг издалека, с той стороны, куда ушло судно, опять послышалось пыхтение паровой машины и шум плиц. Снова показались два красных глаза. Пароход шел, держась ближе к нашему берегу, по приглубным местам. В темноте это было, конечно, нелегко. Требовалось безупречное знание реки, чтобы вести судно вслепую.

Наконец пароход застопорил машины совсем близко от берега. И сразу же отчалила лодка с Мэной и ее мужем.

А еще через минуту, приняв больную на борт, судно двинулось вперед, дошло до излучины, где Лозьва была свободна от мелей, развернулось и снова пошло в направлении к Ивдели, медленно набирая скорость.

Теперь уж мне было стыдно не за капитана, а за себя, за свои сомнения...

* * *

Пройден последний дневной перегон. Завтра в первой половине дня я уже буду в Ивдели. Урсуй утром уходит в свое стойбище, и остаток пути мне предстоит проделать одному.

Тихо потрескивает костер. В ясном небе ярко горят крупные звезды. Ночь полна шорохов, но я уже различаю в них хруст валежника под копытом лося, шелест ветвей, легкий глухой скрип раскачиваемых ветром стволов и журчание далекого ручейка. И от этого тайга кажется живой и близкой.

Урсуй спит рядом со мной, подняв вверх лицо и широко раскинув руки — сын и хозяин суровой земли Севера. В ногах у охотника свернулся клубком Хет. Больше четырехсот километров прошли мы вместе за это время. И Урсуй уже не просто проводник для меня, а друг.
Грустна последняя ночевка. Покидаешь полюбившийся сердцу суровый, диковатый край, и будто частичку души своей оставляешь здесь. Да, всегда грустна последняя ночевка...

Впрочем, почему последняя? — спрашиваю я себя. — Сколько еще на земле моей Родины неизведанных дорог! И уже не прощай, а до свидания, до скорого свидания говорю я таежной тропе.

Анатолий Членов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 7885