Когда зима спросит

01 октября 1960 года, 00:00

Июньские лыжники

Это произошло в деревушке Чардаки, неподалеку от озера Аги Гёл. Под вечер мы остановились здесь, чтобы купить свежего хлеба, немного фруктов и арбузов — наш постоянный запас непортящейся воды. К машинам сбежалась половина деревни, чтобы узнать, кто мы такие, откуда и куда едем, нравится ли нам в Турции. Немного бы мы смогли рассказать жителям, если бы по нескольким чешским словам какой-то старик не понял, что мы говорим на языке, близком к русскому. И он начал говорить по-русски. Он сказал, что научился этому языку в плену, куда попал во время первой мировой войны. Да, старик неизмеримо вырос в глазах всей деревни — ведь он был единственный, кто мог с нами разговаривать. Много рассказал старик о своих военных приключениях. Это был удивительно смелый человек; и хотя он видел, как экипаж серо-зеленого джипа незаметно смешался с толпой любопытных, он сказал на прощанье: — Русские были и остаются сильными. А без американцев мы бы обошлись. Впрочем, навеки они у нас не останутся...

Некоторое удивление, с которым мы пожали старику руку, вероятно, было вызвано тем, что эта фраза его звучала совсем не так, как иные передовицы турецких газет.

В 1948 году, когда Соединенные Штаты вступили в брак по расчету с Турцией, приданое американской невесты составляло довольно крупную сумму. Правда, точных цифр узнать не удастся, вероятно, никогда — они считаются военной тайной, хотя открыто приданое преподносится как экономическая помощь. Но говорят, что сумма эта приближается к двум миллиардам долларов. В соответствии с генеральным планом НАТО Турция должна была стать стратегическим закромом североатлантических союзников. Здесь должно было выращиваться много пшеницы, ячменя и сахарной свеклы, сельское хозяйство должно было быть механизировано, должны были быть построены элеваторы для зерна.

На деле же сельское хозяйство оказалось совершенно заброшенным.

Правда, современных зернохранилищ мы увидели в Турции довольно много: в Измире, южнее Анкары, в Черикли, вблизи Кайсери и в Мерсине, но нам сказали, что элеваторы эти построены для военных запасов. А вот первые зерновые комбайны мы увидели возле самой Анкары. Чтобы их сосчитать, хватило бы пальцев на одной руке. Зато повсюду в стране, через которую мы проезжали как раз в период жатвы, мы видели допотопный способ обмолота, который ничуть не изменился с тех пор, как над этой страной повеял первый ветер.
Сжатый хлеб складывается на полях в низкие круглые стога; и когда на ниве задует ветер, начинается обмолот. Зерно разбрасывают вокруг стога, затем в молотилку запрягают пару коней или коров. Молотилка — это две деревянные доски, загнутые спереди на манер лыж. Турецкий летний лыжник, однако, не смазывает свои лыжи, а, напротив, старается сделать их как можно более шершавыми — ведь значительная часть поверхности доски является одновременно и огромной теркой и резаком. В продольные пазы всажены острые камни, которые во время движения лыж мелко нарезают солому и вылущивают зерно из колосьев. С утра до вечера движется эта парная упряжка вокруг стога, кони или коровы как заведенные ходят вокруг, а на лыжах все время меняются возницы. Так работают не только мужчины, но и женщины с грудными детьми, которых они тут же баюкают, кормят. На смену им приходят более взрослые дети, которые порой работают с букварем в руках. Более сообразительные кучера пристраивают к лыжам простенькое сиденье, чтобы во время работы у них не болели ноги.

Но самую удивительную молотилку мы видели неподалеку от Эфеса: в средневековые лыжи с каменной теркой был впряжен... трактор.

И еще одна жатва...

Сворачиваем на одно из трех шоссе, пробивающихся от моря на анатолийское горное плато. Круто и смело карабкается оно вверх. Вскоре его охватывают со всех сторон великолепные сосновые леса, какие украшали несколько веков назад почти всю страну. Сегодня имеется немало доказательств того, как хищнически вырубались леса в султанской Турции. Когда же султанам показалось, что этак не мудрено всю страну превратить в пустыню, они запретили дальнейшую вырубку и с еще большим остервенением принялись уничтожать леса в покоренных ими Болгарии, Албании, Боснии.

Турецкий способ хозяйствования в лесах жив и по сей день. Около Аксеки едем лесом, в котором добывают смолу. Надрезы на стволах глубокие; местами они опоясывают весь ствол. Некоторые деревья стоят, наклонив друг к другу вершины и только чудом удерживаясь в вертикальном положении, у других крона уже отвалилась, остались лишь изуродованные культяпки. Кое-где сосновый лес вырублен начисто. Прогалины заросли травой и колючками, воды нет. Нам пришлось проехать целых сорок километров, прежде чем мы встретили у дороги источник.

В пятидесяти километрах от Аксеки лес исчез совершенно. Здесь царство засухи. Выжженная степь, в которой лишь кое-где торчит несколько пожелтевших стеблей. Это пшеница.

По каменистой земле бредет несколько человек — видимо, семья. Чуть дальше — вторая, третья. Мужчины, женщины, дети с серпами в руках подрезают редкие стебли. Тщательно складывают они каждый колос — это голодный урожай гор. Собрали ли люди здесь то количество зерна, что весной бросили в землю?

Речь льется, вода пьется

Турки — удивительные люди. Без долгих предисловий скажем прямо: мы их полюбили.

Для того чтобы турок полюбить, нужно прежде всего избавиться от всевозможных пугал, которые турецкие власти подсовывают туристам в виде всякого рода запретов. Потом надо избавиться от укоренившихся в умах европейцев представлений о кровожадных турках с ятаганом в руке и кинжалом в зубах, вихрем несущихся через пылающие селения и города и срубающих головы «христианским собакам».

Так вот, таких турок в Турции вы не встретите.

Зато вы встретите здесь людей безгранично гостеприимных и добросердечных.

Внешним проявлением уважения к пришельцу было в свое время предложение выпить чашку кофе. А поскольку сегодня страна, которая прославилась добрым кофе, которая приучила мир к понятию «турецкий кофе», не имеет денег на подобную роскошь, то символом гостеприимства стал чай.

Чай предложит вам посторонний человек, с которым вы только что вступили в разговор. Ни слова не говоря, вам принесут чай в пузатых чашках, своими очертаниями напоминающих сплюснутую восьмерку, и поставят на прилавок книжной лавки, в которую вы зашли мимоходом. Вам подадут его и в парикмахерской, чтобы быстрее прошло томительное ожидание в очереди. В любое время, утром и вечером, среди прохожих снуют мальчишки с подвешенными за шею на цепочках медными подносами, на которых всегда стоят чашки с чаем.

Мы ехали из Измира в Кушадасы. Перед Сельчуком увидели первый в этом году цветущий хлопчатник и остановились, чтобы сделать снимок. Мы тщательно осмотрели хлопчатник, сравнили его с аргентинским, египетским и перуанским и решили взять щепотку земли в качестве образца для бактериологического анализа в Пражском биологическом институте. Мы насыпали землю в хлорвиниловый мешочек, как вдруг откуда ни возьмись в двадцати метрах от нас появился человек с ружьем.

— Ребята, давайте бросим нашу затею, не хватает еще, чтобы из-за пятидесяти граммов земли нас здесь пристрелили! — сказал кто-то из нас, и мы повернули к машинам.

В это время человек положил ружье на землю и, перепрыгнув через канаву, помчался куда-то в поле. Мы ничего не могли понять. Кто он? Сторож? Зачем же он охраняет хлопок, который только начинает цвести? И почему он убежал? И зачем он оставил ружье? Но вот он машет нам, увидев, что мы садимся в машины, что-то поднимает с земли и бежит к шоссе.

Он принес два огромных арбуза, сунул по одному в каждую машину, улыбнулся и сказал:
— Это вам.
И отправился за своим ружьем. Он охранял арбузы.

Иной путешественник считает, что на Востоке его всюду окружают нечестные люди, которые всячески стремятся его обмануть. Такое представление связано с нищетой в некоторых странах Востока, но в основном оно возникло благодаря особого рода литературе и кинофильмам, отвечающим потребностям колонизаторов. Мы считаем своим долгом опровергнуть эти представления.

Во время путешествия обычно где-нибудь что-нибудь забываешь. Мы часто забывали зубные щетки, карандаши, а то и фотоаппараты. Забытую вещь нам всегда возвращали.

В Бергаме к нам прибежал один из посетителей чайной, расположившейся прямо на улице. Он увидел, как во время съемки у Мирена из петлицы выпала розочка, которую тот только что получил в подарок от продавца персиков. Он собственноручно вставил цветок Миреку в петлицу и вернулся допивать свой чай.

Лабиринты в швейцарском сыре

В тот день мы ходили охваченные нетерпением, не зная, на что сначала навести объектив. Не потому, что это чудо природы в Каппадокии — всемирная редкость, и не потому, что тот, кто был в Турции и не заехал в Гёрем и Ургюп, не может утверждать, что видел Турцию.

Каппадокию, безусловно, можно отнести к произведениям искусства. Именно в этих местах, в каньонах, склоны которых покрыты виноградниками и абрикосовыми садами, природа решила создать гигантский лабиринт из песчаных конусов, башен, замков, перемешать все это причудливыми горбами и разбросать их так, что человека все время охватывает неодолимое желание отыскать уголок еще лучше, изощреннее. К счастью, ни в одном из путеводителей мы не нашли ни единого упоминания о том, как велик этот лабиринт, на сколько километров он раскинулся, как до него добраться и каким образом выбраться. Карты довольствуются лишь перечнем названий: Гёрем, Ургюп» Ючгисар, Ортагисар, Мачан. И все. Выбирай любой пункт и ищи...

Солнце» дожди, ветры и снега обработали эти туфовые холмы так, что они стали совершенно гладкими. Местами они ослепительно белые, в другом случае — желтовато-кремовые, а порой цвета охры. Издали они напоминают процессию Ку-клукс-клана, а вблизи огромный кусок швейцарского сыра с пустотами, дырами, пещерами, пузырями, трубами, коридорами. Кое-что создала природа, что-то — творение рук человека. Он углубил первоначальные пещеры, расширил их, украсил — и получились в скалах спальни, мастерские, склады зерна, часовни.

Кроме продавца билетов, в Гёреме никто не живет. Это мертвый город. Зато в двух километрах от него находится селение Мачан, раскинувшееся вдоль русла высохшей речки. Окрестности оскалились моржовыми клыками — это туфовые конусы, а между ними люди возвели свои жилища. В некоторых клыках вырублены винтовые лестницы, по которым жители поднимаются на причудливые туфовые балконы.

Над Мачаном находится селение Ючгисар. В переводе это
значит: «Три замка». И в самом деле, это замок из швейцарского сыра, сказочный до того момента, пока не приблизишься к нему. Вблизи он вдруг теряет свою сказочность, а ведь ради нее мы пробивались к нему по головокружительным серпантинам...

В парафиновую белизну строений «Трех замков» вкраплено бесчисленное количество оранжевых прямоугольников и квадратов. Дело в том, что в Ючгисар мы въехали в то время, когда абрикосовые сады принесли богатый урожай. Центнеры золотистых плодов перекочевали на крыши домов. Каскадами ниспадают сушильни в глубокий каньон, напоминая какой-то сказочный восточный город, крыши домов которого покрыты массивными плитами золота. Но это ощущение сохраняется лишь до той минуты, пока вам не удастся увидеть эти сушильни вблизи. Они кишат сотнями мух. прилетающих на сохнущие абрикосы из сточных канав и помойных луж, текущих посреди кривых улочек.

Яйладаг и вещий сон

Сегодня Роберту приснился вещий сон. Снилось ему, будто мы уже побывали в турецкой таможне и что досмотр заключался в том, что таможенники только снисходительно махнули рукой.
— Вот увидишь, все будет совсем наоборот. Вот если бы тебе, скажем, приснился гроб или, например, похороны...

Вот до чего дошли! Таможенники превратят нас в суеверных баб.

Тем временем дорога опять незаметно прокралась в горы, солнце склонялось все ниже и ниже, вот его уже прищемил силуэт горы. День кончился. Возле дороги стоит чабан. Он опускается на колени, чтобы помолиться аллаху. На нас он даже не взглянул.

К шоссе прижались крошечные плантации таоака. Между фиговыми деревьями натянуты веревки, на которых сушится табак, ветер зло раскачивает их.

В подобном же вихре мечутся наши мысли, проносится вся цепь событий с момента вступления на территорию Турции. В памяти еще свежи воспоминания о строжайших запретах, об эстафете джипов сопровождения с непрерывно меняющимися номерами машин, о наполненных драматизмом часах в анкарской таможне, где у нас хотели конфисковать машины, потому что в них были радиостанции.

Вот за тем поворотом кончается Турция, там селение Яйладаг. В таможне должен быть сверточек с двумя тщательно упакованными кристаллами. Они — мозг радиопередатчиков. Торжественное опечатывание и подробный протокол на турецком языке — таково было завершение бурных восьмичасовых переговоров в анкарской таможне. В дверном кармане лежит копия этого протокола, мы вернем его и получим назад кристаллы...

Вот и Яйладаг. На платанах развешаны керосиновые лампы, придающие утихшему селению волшебный налет интимности. Никаких шлагбаумов. Нас останавливают двое полицейских, приглашают в скромно обставленную комнату, в которой на столе горят две керосиновые лампы. Они проверили дату нашего вступления на территорию Турции, срок действия виз, списали номера паспортов, поставили печати на описи...

Все в порядке, благодарим. Таможня чуть дальше, по правой стороне.

Таможенники отправляются за начальником. Он уже ушел спать. Затем открывают канцелярию в первом этаже деревянного здания, зажигают лампу. А вот и шеф таможни со своим заместителем. Они в некоторой растерянности. Спрашивают, не запечатано ли у нас что-нибудь в машинах. При этом делают вид, что речь идет о чем-то пустяковом.

— Совершенно верно, радиопередатчики запломбированы. А в столе у вас должна лежать картонная коробочка и в ней два кристалла.

Таможенники вздохнули с облегчением, лица их прояснились. Да, действительно, в столе лежит картонная коробочка. Вы хотите вскрыть ее сами или это должны сделать мы?

Спустя десять минут все формальности были завершены.

— Вот ваши кристаллы, распишитесь в их получении, — говорит шеф таможни и подает нам их, словно это не кристаллы» а каштаны, только что вытащенные из огня.

Бегло, словно стыдясь, они заглянули в машины, посмотрели, целы ли пломбы, и протянули нам на прощанье руки.
— Все в порядке, можно ехать...

Они провожали нас еще километров пять к мачте, на которой днем развевается турецкий флаг. На левой обочине дороги стоит столб с гербом Объединенной Арабской Республики.

Когда сопровождавшая нас машина исчезла в темноте, мы все в один голос произнесли:
— Отныне Роберт — признанный пророк экспедиции!

И. Ганзелка, М. Зикмунд

Фото авторов

Просмотров: 3366