Николас Гэппи. Последние из мавайянов

Николас Гэппи. Последние из мавайянов

Окончание Начало «Вокруг света» № 6.

Утро принесло облака и раскаты грома, грозя сорвать праздник, который мавайяны решили устроить в нашу честь.

На тропе появился Кваквэ, вооруженный луком и стрелами. Я показал на небо и изобразил движением руки дождь. Он ответил успокоительным жестом: все будет в порядке. Тогда я сделал движение, имитирующее плывущую рыбу. Кваквэ приподнялся на цыпочках, резко повернулся и послал в воду воображаемую стрелу, потом с улыбкой зашагал дальше.

Моросящий дождь отступил перед солнечными лучами, когда Иона, Безил, Марк, Япумо и я направились к центру расчищенного под поле участка, чтобы оттуда высмотреть в окружающем лесу цветущие кроны.

Индейцы уже приступили к посадкам. Ка'и и Кофири, вооружившись заостренными палками трехметровой длины, рыли в твердой почве ямки. Сделав два-три десятка ямок, они откладывали палки и принимались сажать длинные стройные ростки Bromelia (из взрослых растений получают волокно), затем снова брались за палки.

Топор, тесак, огонь и острые палки — вот сельскохозяйственные орудия мавайянов. С их помощью и с помощью собственных рук они устраивают превосходные плантации, на которых преобладают многолетние растения, из года в год дающие высокий урожай. Лучшего ямса, чем здесь, я никогда не ел; сахарный тростник был высокий и сочный; маниок тоже отлично удавался; только бананы оказались не очень Хороших сортов.

Мы остановили свой выбор на двух больших кронах, покрытых ярко-синими цветами. Сине-лиловые краски после желтых наиболее характерны для здешнего лесного полога; похоже, что они сильнее всего привлекают редких здесь пчел.

Одно дерево я определил как Erisma uncinatum; его массивные соцветия были сплошь серо-лилового цвета — ножки, лепестки, прицветники, бутоны. На втором среди больших золотисто-коричневых бархатистых бутонов ярко выделялись сочные розовые цветы. Пока я карабкался вдоль его поваленного ствола, меня облепили рыжие муравьи и принялись ожесточенно кусать, изгибаясь в три погибели. Огромный сухой сук весом с полтонны с грохотом упал на землю метрах в трех от меня; а затем, когда я хотел срезать мешающую мне ветку, с нее соскользнула зеленая гадюка. И, наконец, словно для того чтобы довершить картину опасностей, грозящих в этих краях собирателю растений, Иона посоветовал мне во избежание ожога остерегаться сока лианы, которую я разрубил.

На дне лощины росли купами низкорослые пальмы, они оказались незнакомыми нам, а возможно, и науке. Нам редко приходилось видеть такие красивые пальмы — не больше пяти метров в высоту, с крупными бледно-зелеными перистыми листьями, которые спускались почти до самой земли, подобно ветвям плакучей ивы. Гладкие стволы серого цвета были увенчаны наполовину скрытыми под листьями гроздьями желтых цветов и желтовато-зелеными веретенообразными плодами. Мы с удовольствием пили их сок, напоминающий кокосовый.

Все здешние леса, столь однородные на первый взгляд, но на деле бесконечно разнообразные, представляли собой, подобно произведениям искусства, некий итог, результат решения ряда частных задач. Их узор был образован сочетанием нескольких переменных величин — видов растений, климата, почв, рельефа, взаимно влияющих друг на друга.

Как только спала жара, около четырех часов дня, мы надели все самое лучшее и пошли в деревню. Небо прояснилось, солнечные лучи освещали крыши и дворики, расчерченные медленно удлиняющимися тенями.

Индейцы наводили красоту. Взяв красной краски (глина, окрашенная руку и смешанная с клейким соком Protium), они втирали ее в кожу; мужчины расписывали себе грудь темно-красными и черными полосами, женщины рисовали круги по всему телу — от шеи до колен.
Затем началась кропотливая раскраска лиц. Тоненькими лопаточками на щеки, лбы и носы наносили черточки, крестики, зигзаги. Каждый с чрезвычайной сосредоточенностью отдался этому занятию, тем более что теперь у них были полученные от меня зеркальца и не приходилось обращаться за помощью друг к другу. После этого оставалось только надеть украшения из перьев и бисера.

Даже зверушки не были забыты: индейцы вытирали руки о первую попавшуюся собаку или обезьяну, особенно густо намазывая им голову и лопатки.

Первое время я не видел никакой разницы между нарядами ваи-ваи и мавайянов, но теперь начал замечать различия. Пожалуй, главной чертой была относительная «бедность» наряда мавайянов. Они делали ожерелья преимущественно из пальмовых семян, а браслеты — из луба, пальмовых листьев, материи, иногда с оторочкой из бисера и перьев. У них не было ни головных уборов из перьев, ни султанов, ни бисерных подвесок от уха до уха, ни перьев в носу. Зато они изготовляли свои украшения с большим артистизмом.

Проходя между домами, мы увидели словно вытесанного из камня мужчину: он стоял на тропе, окруженный своими близкими.

— Мачира, — представил мне его Япумо и объяснил, что этот человек живет на горе, а теперь пришел сюда и привел семью знакомиться со мной.

Сильная рука крепко сжала мою, ясные глаза внимательно оглядели меня. В свою очередь, я смотрел на него. Сжатый с боков лоб, высокие скулы, нижняя часть лица выдается вперед — все черты «лягушки»! Могучие руки, грудная клетка, ноги — настоящий титан и прямой, искренний человек, без всяких выкрутасов.

Закончив осмотр моей особы, он повернулся и указал широким жестом на свою мать, жену, троих детей и собак.

— Аноро! — что означало: «Вот мои, познакомься!» Я пожал руки родным Лачиры, восхищаясь их чудесным, здоровым видом.

Через Безила и Фоньюве я стал расспрашивать Мачиру о названиях соседних племен и их образе жизни. Много лет назад, рассказал он, мавайяны знали племена, живущие на востоке, — диау, тонайенов и катавианов, но потом повздорили с ними; с тех пор никто туда не ходит, тропы забыты; возможно, что эти племена больше не существуют.

— А белые приходили сюда?
— Нет. В эту деревню не приходил ни один белый, и сам Мачира впервые видит белого человека. Во времена его отца двое белых посетили племя мавайянов, а позже несколько человек поднялись по рекам Буна-вау и Ороко'орин; кое-кто из индейцев видел их.

По Буна-вау и Ороко'орин поднимались, конечно, топографы пограничной комиссии, а первые двое, о которых упомянул Мачира, могли быть только Фэрэби и Оджилви, путешествовавшие в этих краях в 1913 году. В области между Буна-вау и Ороко'орин, ныне покинутой людьми, Фэрэби и Оджилви видели парукуту, мапидианов и ваивэ, дальше на восток — те самые племена, которые Мачира охарактеризовал как некогда дружественные мавайянам.

И сюда, судя по всему, проникли эпидемии, истребив целые племена.

Но кто же такие сами мавайяны?

Уже в отчете пограничной комиссии говорилось: «Ничего не известно о маопитьянах («лягушках»), обнаруженных Шомбургком около ста лет назад... Можно предположить, что это племя вымерло».

Однако я считал весьма вероятным, что мавайяны и есть «маопитьяны». К сожалению, трудно было выяснить подробности. Важным средством установления родства племен служит сравнительная лингвистика, и на обратном пути я с помощью миссионеров сопоставил некоторые мавайянские наименования простейших понятий, таких, как «солнце», «рука», «глаз», с аналогичными понятиями из языка мапидианов, записанными Фэрэби. Оказалось, что языки идентичны, отсюда вытекала и идентичность племен. Конечно, очень придирчивый критик найдет основание сомневаться: подобно тому как парукуту ныне говорят на языке ваи-ваи и называют себя ваи-ваи, так и мавайяны могли в свое время поглотить мапидианов или быть поглощенными ими.

Столько племен исчезло в этой области — либо вымерло, либо ушло в другие места,— что почти невозможно определить происхождение оставшихся. Можно только с уверенностью утверждать, что мавайяны вобрали в себя остатки других племен, которые постепенно сокращались в числе и утрачивали способность существовать самостоятельно. А теперь и сами мавайяны вымирают: женщин мало, рождаемость низкая, все племя насчитывает тридцать-сорок человек. Мы встретились с последними из мавайянов.

Сейчас мавайяны отказались от обычая деформировать головы младенцам; мы не увидели среди детей ни одного со сплющенной головой, а из взрослых только Мачира и Маката прошли в детстве эту процедуру. Может быть, эти двое — единственные ныне живущие «лягушки»? Если так, то мы проникли в истоки одной из самых загадочных легенд Амазонки — легенды об индейцах, живущих под водой; скорее всего она и родилась из неверного толкования слов «индейцы-лягушки».

...Хозяева вынесли целые горы банановых листьев, между которыми лежала вкусная желтая банановая паста; мы принялись уписывать ее, выковыривая пальцами.

Появились еще листья с толстым, около восьми сантиметров, слоем тестообразной массы сероватого цвета, представляющей собой неразбавленное пиракарри, исходное вещество многих индейских блюд.

Затем подали миску с темно-серым сбитым кремом. За кремом последовали напитки различной консистенции и вкуса. Рецепт и тут несложен: пиракарри растирают и, разбавив водой, заставляют бродить еще два-три дня в закрытой посуде. После всего процеживают и получают прозрачную жидкость, обладающую немалой крепостью.

Только я отведал последнего из серии напитков, как мне вручили глиняную миску с пенящейся темно-коричневой жидкостью, густой, но освежающей.

— Эту готовят иначе, — объяснил Безил. — Женщины пекут толстые маниоковые лепешки, потом обжигают их дочерна с обеих сторон, после чего кладут в кувшин с водой. А сами споласкивают себе рот, набирают в него меда или сахарного тростника для сладости и пережевывают содержимое кувшина, выплевывая то, что получается, в другую посуду. Затем кипятят, взбалтывают, процеживают, добавляют еще воды и оставляют на пять дней для брожения. Этот напиток надо пить сразу, он быстро портится.

Пожалуй, трудно найти еще пример, когда бы из столь простого сырья приготовляли столько различных продуктов.

Если перечисленные напитки очень важны для индейцев как источник витаминов, то их соусы с большим количеством приправ и перца призваны восполнять недостаток мяса и рыбы. После удачной охоты (что бывает очень редко) индейцы наедаются до отвала, до одурения: свежее мясо нужно есть сразу, не то испортится; даже копченое хранится лишь несколько дней. В остальное время питаются преимущественно растительной пищей — маниоковыми лепешками, плодами, густыми напитками.

Мы пили, болтали, прохаживались по деревне, опять садились. Поблизости от нас сидел вождь, вырезывая флейту. Когда стемнело, он прошел к двери большого дома и сыграл короткую мелодию.

Немедленно из дома вышел Мачира, сопровождаемый другими мужчинами; в одной руке он держал погремушку, в другой — стрелу. Мужчины выстроились в шеренгу. Одна из женщин обошла их с чашей и поднесла каждому.

Начинались пляски; мы отошли в сторонку и уселись на колодах. Мачира, бормоча что-то, пошел по кругу, остальные мужчины последовали за ним. Они двигались боком, притопывая правой ногой, так что по всей шеренге пробегала ритмичная волна.
— Йуп! Йуп! — крикнул вдруг Мачира, когда прошли первый круг.
— Йип! Йуп Вуху! — отозвался возбужденный хор. Мужчины повернулись и продолжали пляску в обратном направлении.

Это был танец ревуна. Он длился около получаса и прекратился так же неожиданно, как начался. Снова женщина поднесла мужчинам чашу с напитком.

Затем пляска возобновилась, на этот раз с нашим участием. Танец был несложен, но я до того наелся, что еле двигался.

Когда мы, разгоряченные и запыхавшиеся, сделали перерыв, чтобы воздать должное напиткам, было уже совсем темно. Мрак рассеивало лишь пламя в очаге одного из домов; там лежали в гамаках и выглядывали наружу старухи и детишки.

Теперь в пляски включились и женщины; место виночерпия занял мужчина. Индианки образовали внутренний круг, и шеренги пошли навстречу друг другу. Громкие высокие голоса исполняли нечто вроде причитания, то сливаясь с голосами мужчин, то вторя им. Потом танцоры выстроились в колонну по трое, мужчины сзади, и начали новую пляску: несколько шагов вправо, покачивание, несколько шагов влево, снова покачивание; одновременно вся колонна медленно продвигалась вперед.

У меня были три лампы-вспышки, и мне хотелось снять пляски, но я знал, что при всем своем дружелюбии мавайяны будут сильно встревожены, если я дам вспышку без предупреждения. С величайшей осторожностью я передал танцорам через Безила, Фоньюве и Япумо, чтобы они не пугались.

В густой тьме лишь с большим трудом можно было различить очертания двигающихся фигур. Не без волнения нажал я спуск затвора.

Индейцы даже не вздрогнули, словно и не обратили внимания на вспышку. Передо мной возникла живописнейшая сцена; на фоне окружающей черноты вырисовывались крыши из пальмовых листьев и блестящие от пота ярко-красные тела. И ничего похожего на буйные оргии, о которых говорили миссионеры. Но чувствовалось, что все веселятся от души!

***

Утомленные вчерашним празднеством, мои люди никак не могли расстаться с гамаками. Было воскресенье, и я, правда скорее потому, что завтра нам предстояло выступать, объявил день отдыха.

Обычно дождливый сезон длится в Амазонии с конца ноября по май, но мы находились в гористом районе, где дожди начинаются раньше. Хотя было всего лишь 9 ноября, в воздухе прокатывались раскаты грома, тучи плыли совсем низко, где-то вдали шумели ливни. Мавайяны спешили закончить посадки.

Сильные ливни могли не только помешать нашей работе, но и отрезать нас от остального мира. Достаточно уровню воды в Буна-вау и Ороко'орин подняться на метр-полтора, чтобы страна мавайянов оказалась изолированной, как это и бывает на протяжении многих месяцев в году; а следы ила на листьях свидетельствовали, что низина западнее Грязных холмов затоплялась иногда потоками глубиной до трех метров. Мешкать с возвращением было никак нельзя.

Закончив разборку образцов древесины, я пошел в деревню, мирно дремавшую на солнце.

Юхме делал стрелы. Я сел подле него и стал наблюдать; он слыл среди мавайянов самым искусным мастером.

Юхме заранее заготовил несколько цветущих стеблей Gynerium — тонкие прямые цилиндры с мягкой сердцевиной, длиной от четырех с половиной до шести метров; эти злаки росли повсюду вокруг деревни. Верхушки с облачками серебристо-желтых колосков Юхме отсек, стебли высушил и разрезал на части длиной в полтора-два метра. Более тонкие стрелы предназначались для охоты на птиц и боя рыбы, а также для отравленных наконечников, массивные — для крупной дичи.

Просовывая концы заготовки в веревочную петлю, Юхме осторожным вращением сплющил и заострил их. После этого он аккуратно обмотал их вощеной нитью. Вставив в сердцевину с одной стороны тонкий конический наконечник из дерева, с другой — ушко, он закрепил их еще несколькими витками нити.

Приготовив несколько стрел, Юхме достал из плетеной коробочки перья. Отступая немного от концов черенка, он укрепил на нем попарно маленькие пушистые перья тукана — желтые и красные; это было украшение. Для оперения он использовал маховые перья гарпии и ара, крепко примотав их узорной нитью. В заключение, послюнявив большой и указательный пальцы, Юхме чуть скрутил концы этих перьев, чтобы стрела вращалась в полете и летела прямо в цель.

На «сборку» одной стрелы ушло около двадцати минут; если же учесть и время, необходимое для подготовки материала и частей, то в целом это отнимало примерно полдня. Стрелы немного отличались одна от другой деталями отделки. К тому же некоторые жужжали в полете, у других в середину был вложен камешек, как горошина в погремушке. Юхме потратил на стрелы гораздо больше труда, чем это было необходимо, особенно если учесть их хрупкость и краткость существования — ведь обычно стрела ломается после первого же выстрела. И тем не менее мастер предпочитал делать их именно так. Как и все предметы, изготовляемые мавайянами и ваи-ваи.

стрелы представляют собой одновременно произведения искусства.

Индейцы любят украшать свои изделия. Кисточки из перьев, бисер и горошинки помещаются всюду, где только можно: на луках и стрелах, корзинках, гребнях, гамаках, ситах и других предметах обихода. Украшают и себя: носы, уши, кисти рук, щиколотки; наряжают обезьян и собак, не жалея сил на изготовление безделушек.

Иное, более серьезное назначение имеют рисованные узоры, красные или черные, которыми покрывают любую деревянную поверхность. Часто они носят полуреалистический характер: индейцы изображают ягуаров, ленивцев, обезьян, белок, ящериц, лягушек, скорпионов характерными, легко узнаваемыми силуэтами. Но нередко узоры бывают геометрические, настолько абстрактные, что непосвященный человек не поймет их содержания. И, однако же, почти все они, даже самые замысловатые и условные, имеют свой смысл. Много, маленьких крестиков означают траву саванн, две спирали символизируют муху (точнее, ее глаза), треугольник — рыбий хвост, зигзагом изображается текущая вода, змея (если он утолщен с одного конца), ящерица (с крючками на обоих концах), а также молодом пальмовый лист (тогда он переплетается с другими зигзагами).

Фэрэби объяснил возникновение многих абстрактных узоров в искусстве ваи-ваи (современные орнаменты мавайянов почти все идентичны им), показав их связь с изготовлением плетений, узоры которых, в свою очередь, развились из реалистической живописи. Реалистические изображения сменялись абстрактными из-за того, что в плетеных изделиях кривые линии неизбежно переходят в ступенчатый орнамент. Это были первые шаги на пути к упрощению и стилизации.

Глядя на Юхме — теперь он плел корзиночку с узором, символизирующим скорпиона, — я подумал, что эта работа для него род умственной деятельности. Он весь ушел в свое дело, подобно шахматисту, и под его пальцами медленно возникал четкий рисунок из трех прямоугольников. Юхме отлично ориентировался во множестве тонких ленточек, торчавших из основы; чувствовалось, что он может создать любой узор, а не просто воспроизводит заученное.

Интересно будет проследить дальнейшую эволюцию творчества мавайянов; правда, итог обещает быть грустным. Скорее всего, их художественному ремеслу придет конец, потому что цивилизация и миссионеры подступили вплотную, а встреча с ними часто влечет за собой такое потрясение для мира представлений диких народов, что, во всяком случае на некоторое время, делает жизнерадостных, привлекательных людей мрачными, замкнутыми и недоверчивыми. Проходит не один десяток лет, прежде чем они снова оттаивают и выходят из состояния углубленного самосозерцания, но к тому времени старая культура уже забывается.

Трудно сказать, какая часть авангарда цивилизации приносит индейцам больше беды: сборщики балаты или старатели, торговцы или чиновники, ранчеро или миссионеры. Пожалуй, все-таки миссионеры, потому что, даже когда они обращаются со своей паствой как с человеческими существами, а не как с грешниками и нарушителями всех приличий, их конечной целью остается ниспровергнуть все, на чем зиждятся верования и самый образ жизни язычников. В прошлом миссионеры отыскивали предметы, которым поклонялись туземцы, уничтожали их и запрещали все обряды. Нынешние миссионеры действуют преимущественно экономическими методами. Они прививают индейцам новые потребности, превращают свои миссии в биржи труда и пытаются добиваться от паствы раболепия, после чего пускают в ход давление, чтобы создать то «идеальное» общество, которое им не удается организовать в цивилизованном мире. Уровень жизни местного населения (конечно, если измерять его денежными доходами или потреблением привозных товаров) растет, индейцы учатся читать и писать (но читать они могут только то, что дадут миссионеры), напяливают уродливые «пристойные» одежды. Одновременно индейцы расстаются со всеми радостями жизни. Их горизонт сужается, они видят себя ничтожными существами в непонятном им мире, развитие которого не в состоянии направлять. Будущее не сулит им никакой перспективы, они могут лишь образовать угнетенный класс тружеников.

Изолированность мавайянов может еще охранить их на какое-то время, но на них неизбежно повлияет судьба соседей — ваи-ваи, а ваи-ваи настолько малочисленны, что сейчас остается вопросом времени (очень короткого, особенно если здесь откроют месторождения полезных ископаемых), когда они будут вытеснены со своей древней земли без какого-либо возмещения, поскольку у индейцев нет никаких легальных прав на землю, и растворятся в пестром населении Британской Гвианы. И даже если они не будут поглощены, их ждет безрадостное существование при миссиях. Исчезнет одно из последних свидетельств того, что в Южной Америке — континенте угрюмых, угнетенных индейцев — некогда обитали жизнерадостные, веселые племена, такие же прекрасные и своеобразные, как жители гор Новой Гвинеи, полные веры в себя и свои творческие способности, счастливые, ведущие мирный гармоничный образ жизни, обладающие высокой моралью,— одним словом, люди, изучение которых помогло бы нам немало узнать о человечестве.

Такие мысли обуревали меня, когда я смотрел на старика Юхме и думал, какая судьба ждет его детей и внуков.

...Утром светило яркое, обнадеживающее солнце. Я шел в деревню, опечаленный предстоящим расставанием. Над домами поднимался к чистому небу голубой дымок, кругом цвели Passiflora и вьюнки, лучи позолотили каждый листок сахарного тростника, перца, маниока, калальу. Чистая, гладкая тропа, свежий прохладный воздух... Хорошо!

Я чувствовал, что буду вполне удовлетворен, если даже мои открытия исчерпаются тем, что я уже видел. В Гвиане нет «городов золота». Даже в ее необозримых лесах не приходится рассчитывать на сенсационные находки. Неудобство и однообразие длительных переходов вознаграждаются в очень малой степени, а если и обнаруживаешь что-то неожиданное, то это такие вещи, вокруг которых не поднимают шума,— я имею в виду приветливость индейцев, гостеприимство, сердечность, чудесные драгоценности из перьев, замечательные луки и стрелы. Я нашел деревню, населенную горсткой простых и добрых людей, вот и все. И, однако же, в собранных мною скромных предметах и в том, что я узнал от индейцев, заключалась для меня величайшая награда.

Вещи уложены, мы готовы выступить в путь; несколько человек уже вышли часом раньше. Но где же вождь, где Кваквэ?

Ответ больно поразил меня: они заболели, заболели также Фоимо и Икаро.

В это утро снова разразилась страшная эпидемия, снова загулял призрак, который сидел на моем плече на протяжении всей экспедиции.

У меня было очень мало лекарств, но я дал каждому по сильной дозе сульфатиазола и оставил еще таблетки, объяснив, как их принимать. Из-за нехватки продовольствия мы не могли дольше задерживаться.

Я не знал, положено ли здесь пожимать руки на прощание. Сами индейцы стояли неподвижно — может быть, они ждали, что я проявлю инициативу? Я помахал рукой, повернулся и покинул деревню, от души желая, чтобы поскорее пришел конец всем болезням на свете.

Сокращенный перевод Л. Жданова

Ключевые слова: индейцы Ю. Америки
ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ