Николай Драчинский. Африка! Африка!

01 сентября 1960 года, 00:00

 

Адян договорился с машиной

Несколько строений и круглых хижин, три больших, собранных из гофрированного железа пакгауза на берегу Белого Нила, в пяти километрах от Малакаля. Это опытная рисоводческая станция. Вокруг квадраты рисовых полей, обнесенные оградой из колючей проволоки. В какой-то мере это защита от домашних животных. Но главным образом колючая ограда предохраняет Лосевы от диких обитателей саванны. Случается, по ночам из реки выходит семейство бегемотов порезвиться на берегу. Неогражденное поле наутро имеет такой вид, будто по нему в сомкнутом строю прошел дивизион тяжелых танков. Жрут бегемоты много, но вытаптывают в десятки раз больше.

Создание в Малакале опытной рисоводческой станции — один из первых шагов правительства республики по развитию экономики провинции Верхний Нил. Станция должна отобрать наилучшие для местных условий сорта и разработать агротехнику. Уже первые посевы риса на полях станции дали прекрасные результаты. Разумеется, впереди много трудностей. Рис, чрезвычайно урожайная и доходная культура, требует вначале серьезных затрат на создание плантаций, а кредиты в стране весьма ограниченны. Кроме того, нет машин, а главное — подготовленных кадров, и не только специалистов-агрономов, механиков, но и рядовых сельскохозяйственных рабочих. Поэтому здесь, на станции, выращивается не только рис, здесь рождаются первые представители рабочего класса из местных племен.

Возле металлического сарая грохотала машина. Она приводилась в движение трактором, возле которого хлопотал механик Юсеф, красивый черный араб из Хартума. Шапочка с огромным козырьком укрывала его лицо от солнца.

Шиллук Адян сидел на корточках у агрегата и, орудуя масленкой, сосредоточенно смазывал нижние подшипники. Мне показалось, что юноша работает с увлечением человека, познавшего свое хозяйское превосходство над всеми этими шумящими колесами, передачами и рычагами. Здесь же трудились два его товарища. У одного из них, кроме бус, висел на шее маленький крестик.

Моим переводчиком на станции был молодой шиллук Аюл. Он окончил школу и заведовал здесь складами. Я попросил его узнать у Адяна, нравится ли ему работа и как долго он собирается здесь служить.

— Адян говорит, что хочет здесь работать. Он хочет научиться все делать так, как механик эффенди Юсеф.

Уже от себя Аюл рассказал, что в прошлое воскресенье Адян ходил в свою деревню. Накануне он получил первые заработанные деньги. В городе юноша купил себе новые парусиновые тапочки, металлическую цепочку на шею и принес семье подарки: бусы, соль и кусок пенькового шнура. Вся деревушка приходила посмотреть на Адяна и его подарки. Многие юноши говорили, что тоже хотят работать в городе. Но работу найти не просто.

В самом городе живет немало шиллуков и людей из других племен. Многие служат у купцов и чиновников, работают посыльными, уборщиками или сторожами в немногочисленных правительственных учреждениях. Они уже давно потеряли связи с племенем, приняли христианскую или мусульманскую религию. Если один из членов семьи служит, другие ведут небольшое домашнее хозяйство здесь же, в городе. После изгнания колонизаторов нилоты получили более широкий доступ и к службе в правительственных учреждениях и к различному предпринимательству. Все больше становится среди них людей грамотных, по-новому глядящих на окружающий мир. Этот медленный процесс идет все нарастающими темпами в стране, которая еще вчера была заброшенной колонией империалистов, а ее южные области — пожалуй, одними из самых отсталых районов на земле.

Аюл отлучился, чтобы взвесить мешки с рисом, которые подносили к складу рабочие-шиллуки, а возвратившись, пояснил:
— Это все временные рабочие. Они приходят немного заработать и возвращаются в свои деревни. Но есть немало и таких, которые хотели бы работать постоянно, как Адян и его родственники.

Во время войны, — рассказывал Аюл, — многие здешние люди служили в колониальных войсках. Возвратившись из армии, они хотели получить работу в городе. Но почти всем пришлось снова отправиться в свои деревни.

Кроме того, британские чиновники вели с ними борьбу, — заключил Аюл.
— Почему?
— Люди побывали в других городах, увидели другую жизнь. Они уже не хотели жить по-старому. Некоторые даже не уважали рета. А чиновники считали, что они «разлагают туземцев».

Этот разговор я вспомнил спустя два дня, познакомившись в саванне с одним таким бывшим солдатом.

Преступление Ачела

Приезжие люди сказали Родуану, что вчера видели двух львов около дороги на Адвонг. Мне очень хотелось увидеть «царя зверей», а еще больше сфотографировать его в естественной обстановке. Зная, что львы без особой нужды не очень скоро меняют место жительства, мы решили поехать туда после полудня. Родуан пришел без ружья.

— Где ваше ружье, эффенди Родуан?
— Так лучше.
— Почему? А если...
— Не беспокойтесь. Львы не выносят запаха бензина, — не то шутя, не то серьезно ответил Родуан, и мы поехали.

Но уже через час мой друг горько сожалел, что не захватил оружия. На опушке мелколесья мы увидели стадо газелей. Машина приближалась с подветренной стороны и была уже довольно близко, прежде чем животные нас почуяли. Как по команде, они повернули головы в нашу сторону, а через мгновение обратились в бегство.

Лишь один вожак остался на месте. Он стоял боком и, гордо повернув голову с великолепными, загнутыми назад рогами, не двигаясь, смотрел на приближавшуюся машину. Он благородно и смело принимал опасность на себя, пока его стадо улепетывало в открытую степь. Но вот и он грациозно подпрыгнул, развернулся в воздухе и вихрем полетел вслед.

Стадо неслось по высокой траве клином, как птицы. Я смотрел на этих изящных животных, на красивые их тела, на легкие стремительные прыжки, исполненные грации, и понял, почему все восточные поэты, начиная с автора «Песни песней», сравнивали своих возлюбленных с газелями.

Мы еще несколько раз встречали газелей, видели также крупную антилопу бейзу с длинными, острыми и совершенно прямыми рогами. Из очень крепких метровых рогов бейзы нилоты делают отличные наконечники для копий.

Царь зверей так и не пожелал нам показаться. Проездив несколько часов по несносной жаре, запыленные, изнемогающие от жажды, мы возвращались назад. А тут еще поломка автомобиля задержала нас на раскаленной дороге на добрый час. От сухой изнуряющей жары сверлило в голове, противно и непривычно болел нос. Мы забыли захватить с собой воды и были жестоко наказаны за эту небрежность.

Вот впереди показались острые крыши какой-то деревушки. Как и все здешние селения, она стояла не на дороге, а километрах в двух от нее. Трава была невысокая, местность довольно ровная, и шофер смело повернул в степь. Вскоре мы остановились около двух тукулей, стоявших на отшибе. Один из них был ветхий, старый, а другой новый. Он отличался несколько большими размерами и какой-то особенной аккуратностью постройки. Круглые его стены были в рост человека, крыша увенчана ступенчатым конусом из соломы. Бросалось в глаза застекленное оконце — редкость в этих местах.

Высоким надтреснутым голосом залаяла собака. На зов Родуана вышел молодой сухощавый шиллук и после короткого разговора с Родуаном принес в жестяной банке из-под консервов мутной рыжеватой воды. Отхлебнув сильно пахнущую болотом жидкость, я шутя спросил Родуана:
— А не отправлюсь я на тот свет от этой влаги?
Неожиданно шиллук ответил мне по-английски:
— Не следует пить много. Вы можете заболеть.
— Но вы пьете эту воду?
— У нас нет другой. Мы привыкли, — шиллук засмеялся, и я увидел, что нижние зубы у него были целы. И вообще было в нем нечто такое, что как-то выделяло его среди других деревенских нилотов. Он носил обычную матерчатую повязку. На лбу ряд бугорков — знак шиллукского племени, рельефная татуировка на левом плече. Но, кроме массивной двойной цепочки на шее, у него не было никаких украшений: он не носил ни перьев в волосах, ни многочисленных колец на руках и ногах, ни громоздких серег, которые мужчины часто вдевают в верхнюю часть уха. И все-таки главное его отличие было в манере держаться, в прямом, пытливом взгляде глубоких черных глаз.

— Вы из Германии? — спросил меня шиллук и этим вопросом немало удивил Родуана. Дело в том, что в дальних нилотских деревнях обычно не знают разницы между белыми, а английских чиновников обычно называли турками по воспоминаниям об оттоманцах — первых охотниках за рабами в этой стране.

— Из России? — удивился шиллук, услышав ответ. — Там очень холодно!
— Откуда вы знаете?
— Сержант Сэм рассказывал.

Мы присели на землю под колючей молодой пальмой и продолжали беседу. Из-за тукуля то и дело выглядывали два мальчика, но приблизиться побоялись, несмотря на приглашения отца. К нам подошел старик. Услышав беседу на непонятном для него языке, что-то спросил и снова скрылся в хижине. После Родуан сказал мне, что старик спрашивал, нет ли у нас соли.

Нашего собеседника звали Ачел. Его покойный отец получил однажды от миссионера лоскут ткани и наконечник для копья, но в обмен обязался отдать своего сына в миссионерскую школу. Там Ачел жил три года, изучал английский язык. Однажды в школу приехал английский чиновник. Он отобрал несколько старших учеников (среди них был Ачел) и объявил, что они мобилизуются в африканский корпус. Новобранцев доставили в Малакаль, там погрузили на баржи и повезли по Белому Нилу в Хартум. Так Ачел стал солдатом колониальных войск.

В то время в Европе началась война. Вскоре она пришла и в Африку. Из Эфиопии и Сомали итальянские части вторглись в Судан, они заняли крупный город Кассалу на Голубом Ниле и некоторые другие населенные пункты вдоль эфиопской границы. А спустя полтора года, когда главные силы держав «оси» были прикованы к советско-германскому фронту, союзники вытеснили фашистские части из северо-восточной Африки. Суданские формирования вместе с другими силами союзников были переброшены на север, где Роммель рвался к Нилу вдоль побережья Средиземного моря.

Ачел служил во вспомогательной части. Солдаты этой части главным образом строили дороги и доставляли грузы. Он побывал в некоторых больших городах, встречался со многими людьми, присматривался к другой, не знакомой ему жизни. И разноликий мир, доселе скрытый от него синим горизонтом саванны, произвел на шиллука странное, противоречивое, но сильное впечатление. Возможно, когда у нилотов будет своя литература, этот процесс станет темой для проницательного художника.

В сумбурном хороводе новых впечатлений Ачелу помогал разобраться его командир сержант Сэм Лонгмен — рабочий из Бирмингема. От него впервые услышал Ачел о том, что белые люди тоже не одинаковы, что одни из них присваивают себе работу других, что между ними идет борьба.

Подразделение Ачела находилось в Джибути, когда у всех на устах было слово «Сталинград». Там он услышал от сержанта о далекой стране, о ее снегах и о том, что люди там решили устроить свою жизнь по-другому. Ачел и сейчас не представляет, как это они сделали, но знает, что не так, как в других странах.

После войны, возвращаясь домой, Ачел и его сослуживцы некоторое время не могли попасть в Хартум, так как бастовали железнодорожники, требовавшие улучшения условий труда. В Хартуме он увидел большую демонстрацию. Толпы людей шли по улицам и хором кричали: «Колонизаторы, убирайтесь вон! Да здравствует независимость Судана!» Полицейские на лошадях врывались в толпу и били демонстрантов бамбуковыми хлыстами.

Ачел привез домой подарки и небольшую сумму денег, скопленных за время службы. Он был уже другим человеком и не хотел жить так, как жили его родственники. Ачел отправился в Малакаль в надежде найти какую-нибудь работу.

Но ему не повезло. Первое время он перебивался случайными заработками: носил грузы на пристани, служил на побегушках у местных негоциантов, месил глину на строительстве нового дома, рубил дрова для пароходов. Многие дни просиживал Ачел на пристани или на рынке, ожидая, что кто-нибудь его позовет. Случайного мизерного заработка не хватало на пропитание. Он растратил большую часть своих сбережений и вернулся в деревню. Молодой, сильный, деятельный, он решил построить новую хижину. Трудился со всем семейством, и к началу дождей тукуль был готов. Тот самый, возле которого мы сидели, — просторный, высокий, с окном. Ачел даже соорудил в нем для себя самодельную кровать. На людях он всегда появлялся в коротких штанах — шортах, оставшихся от военной службы, и часто носил рубашку. Односельчане смеялись: Ачел стал турком!

Нередко вокруг Ачела плотным кружком собирались шиллуки, особенно молодежь, и слушали его рассказы. В самых интересных местах люди причмокивали языками: «це-це-це-це-це», — а иногда выражали недоверие.

— Ты большой враль, Ачел, но послушать тебя интересно, — говорил один старик, когда солдат рассказывал о больших, многоэтажных домах. — Зачем же нужны такие тукули, чтобы люди жили один над другим? Ведь разумный человек поставит жилище рядом, а не будет сооружать его над головой другого.

Порой Ачел заводил речь о том, что чужие люди хозяйничают на их земле, давят налогами, а ничего не делают, чтобы люди жили лучше. Нехорошо отзывался о рете и говорил, что шиллуки сами должны выбирать вождем достойного человека, который будет заботиться о всех. А если он окажется плохим, то его нужно сместить и выбрать другого. Однажды Ачел отказался принести жертву для таинства «вызывания дождя», назвав все это чепухой, чем и восстановил окончательно против себя местного вождя и жреца-шамана.

Как-то раз Ачел копал землю нодом и разминал ее руками, подготавливая для посева дурры, когда с дороги свернула машина и подъехала прямо к нему. Из автомобиля вышел британский колониальный чиновник двое полицейских с ружьями.

— Это еще что? — чиновник ткнул тростью в шорты Ачела. — Сними сейчас же, и чтобы впредь ходил голый, как все!
— Вы не имеете права...

— Что-о? — взъярился чиновник и стегнул шиллука хлыстом по лицу. Раз. Другой.
Ачел как стоял с нодом, так и кинулся на белого, но удар приклада повалил его на землю.

В городе комиссар объявил Ачелу, что только в связи с тем, что он является кавалером британской военной медали, смертная казнь заменяется тюремным заключением.

Из тюрьмы Ачел вышел тогда, когда британского комиссара уже не было. В честь провозглашения республики была объявлена амнистия.

...Ачел говорил медленно, с трудом подбирая чужие слова, которыми уже давно не пользовался. Иногда обращался за помощью к Родуану. Ребятишки, преодолев свой страх, приблизились и стояли на одной ноге, как два черных журавля. Высоко в нёбе, густом и чистом, колеблющимся клином летели на север большие птицы арнук. Я почему-то вспомнил, что неподалеку, в провинции Дарфур, нашли птичку, окольцованную в Ленинграде.

Родуан заторопился домой. На прощание я спросил Ачела, что он думает о будущем.
— Не знаю, — ответил шиллук. — После освобождения прошло еще очень мало времени. Но должны быть перемены.

Подумав, Ачел убежденно добавил:
— Обязательно будут.

Смерть бегемота

Тихое хрустальное утро. После душной тропической ночи кажется свежо, хотя термометр показывает двадцать семь градусов. Пароход глухо посапывает, огромное колесо весело шлепает лопатками по воде, оставляя на реке длинный след с пузырьками и белыми жилками.

Наш пароход, по-арабски он называется бобур, очень похож на плавучую деревню: поют петухи, блеют козы. Они предназначены для пропитания в пути. Но не только. Некоторые животные принадлежат пассажирам и путешествуют вместе с ними.

Сходство с деревней придают и четыре баржи, которые тащит пароход. Две из них он толкает впереди себя, а две пришвартованы лагом с правого и левого борта. Это высокие, двухъярусные суда с плоскими крышами, которые приходятся как раз вровень с нашей палубой: перешагнув через борт, можно разгуливать по крыше.

Баржи не имеют стен, и видно все, что на них происходит. На них путешествуют молодые суданцы. Все они студенты средней школы для детей Юга и сейчас возвращаются домой на каникулы.

Прямо из воды поднимаются зонты папируса, чем-то похожего на исполинский укроп, за ними, уже на сухом берегу, растет высокий тростник, который по-арабски называется «бу». Прямо на воде лежат длинные стебли ум-суфа. Они корнями уцепились за твердый берег и распластались горизонтально на реке, подняв из воды метровые верхушки.

Лишь иногда впереди бесшумно покажутся из воды гиппопотамы. Через несколько минут они обязательно снова появятся за кормой и будут смотреть вслед пароходу, выставив на поверхность лишь свои огромные выпученные глаза, ноздри и маленькие ушки.

Я умывался, когда услышал крики итальянца Филиппо, моего старого знакомого, с которым я случайно встретился на пароходе:
— Колиа! Скорее, скорее сюда!

Вытираясь на ходу, я поспешил к итальянцу. Он стоял на другой стороне палубы и показывал на берег. Там человек пятьдесят голых нилотов тащили из воды что-то огромное, черное и, как мне вначале показалось, бесформенное.
— Что они делают?
— Гиппопотама убили! Пароход поравнялся с просекой в стене прибрежной растительности, и теперь хорошо была видна исполинская черная туша, утыканная копьями и гарпунами, как подушка булавками. Вдруг раздался глухой, как из бочки, рев, и черная громада конвульсивно встрепенулась. Люди с криками кинулись прочь, но великан снова замер, очевидно навсегда.

Я побежал в каюту за фотоаппаратом, но, когда вернулся, высокие заросли папируса уже скрыли всю группу охотников.

— Неужели они убили этого гиганта своими копьями? — спрашивал Филиппо.

Мы спустились на нижнюю палубу и увидели там маленького учителя из Bay. Он тоже наблюдал сцену и охотно рассказал нам о том, как нилоты охотятся на бегемотов. Оказывается, принцип охоты у всех южных племен одинаков и отличается только мелкими деталями.

На промысел выходит обязательно большая группа в несколько десятков человек с тяжелыми копьями и специальными гарпунами. На бегемота стараются напасть на берегу, куда он выходит попастись. Охотники подбегают к огромному зверю с разных сторон, кидают в него свои копья и гарпуны. Обычно благодушный великан впадает в дикую ярость. Он кидается из стороны в сторону, пытается напасть на охотников, но копья и крики вынуждают его искать спасения в реке.

Гарпуны насажены на длинные шесты. После удара гарпун крепко застревает в теле животного и легко снимается с древка. К нему привязан канат, заканчивающийся охапкой амбача. Когда гиппопотам уходит под воду, связки амбача, как поплавки, показывают, где он находится. Охотники начинают преследовать его в лодках. Нередко гиппопотам ударами снизу подбрасывает легкие каноэ на воздух, и охотники оказываются в воде, рискуя утонуть или угодить в пасть крокодилу. Но преследование не прекращается. Время от времени бегемот поднимается на поверхность, чтобы набрать воздуха, и тогда снова в него летят гарпуны и копья.

Обычно лишь на второй день преследования обескровленного, совсем слабого, а то и мертвого бегемота нилоты тащат к берегу гарпунными веревками. Этот финал борьбы мы и наблюдали с палубы парохода.

— На что идет добыча?
— Так ведь это две, две с половиной, а то и три тонны хорошего мяса и жира! Еды хватит охотникам надолго.
— И вкусно? — спросил Филиппо.
— Нам нравится, — рассмеялся учитель. — А язык гиппопотама даже европейские купцы и чиновники считают лакомством. Из зубов — они очень большие, белые и по крепости не уступают слоновой кости — туземцы делают украшения, из кожи изготовляют легкие и крепкие щиты.

Ситатунга! — неожиданно закричал учитель и указал вперед.
Там на илистом мысе стояло темно-бурое грациозное животное величиной с крупного теленка. Мгновение водяной козел смотрел в сторону парохода, затем неуклюже кинулся в воду, поднял тучу брызг и исчез.

Когда мы приблизились к мысу, там еще виднелись следы копыт ситатунги. Я пошел с аппаратом назад, вдоль палубы, стараясь держаться против того места, где скрылось животное. Долго стоял на корме и целился объективом в удаляющийся мысок, но козел так и не показался.

В этой части парохода в каютах и на палубных скамейках сидели только женщины. Они удивленно поглядывали на меня и закрывали лица черными платками. Учитель, стоявший вдалеке, рукой делал мне знаки вернуться.
— Туда нельзя ходить, — сказал он, когда я возвратился.
— Почему?
— Там женщины!
Увлекшись ситатунгой, я не сообразил, что на нашем пароходе, как в мусульманских домах, есть закрытая для мужчин женская половина, и опрометчиво чуть было не вторгся туда. Этим я дал Филиппо пищу для острословия на целый день.

(Окончание следует)

Рис. П. Павлинова

Просмотров: 5354