О. Игнатьев. Скрипка барабанщика

01 сентября 1960 года, 00:00

Ножка стула, описав дугу, попала в середину зеркального окна. Осколки стекла градом посыпались вниз.
— Ты что, Освальдо, так непочтительно врываешься в дом своих родственников? — весело прокричал здоровенный негр в желтой рубашке навыпуск, поднимая с земли вторую ножку, чтобы проделать подобную же операцию.

Кругом шум и гомон. Курчавый парнишка лет девятнадцати, скорее угадав, чем услышав обращенные к нему слова, угрюмо огрызнулся.
— Послушай, Панчо, брось свои дурацкие шутки. Не то я побью не только окна, но и тебя.

Продолжения диалога не состоялось: под напором толпы рухнула входная дверь особняка, и, подхваченные потоком людей, Освальдо и негр скрылись внутри здания — резиденции венесуэльского диктатора Переса Хименеса.

Впрочем, необходимо уточнить — не диктатора, а бывшего диктатора, так как 23 января 1958 года за несколько часов до описанного события Перес Хйменес бежал из Венесуэлы и власть перешла к «Патриотической хунте». Улицы Каракаса патрулировали вооруженные отряды студентов. Ярко пылал дом, в котором помещалась редакция вечерней газеты «Эль Эральдо», поддерживавшей Хименеса. Повстанцы брали штурмом тюрьму «Обиспо». Ожесточенная перестрелка доносилась из Катиа — северной части столицы.

После разгрома особняка Освальдо и Панчо направились к площади Морелос. Многие годы люди старались обходить это место стороной. Здесь находился штаб венесуэльской охранки. О зверствах, творимых в ее казематах, рассказывали самые мрачные истории. Кто попадал в лапы к венесуэльским гестаповцам, не выходил живым (Любопытно отметить, что раньше дом на площади Морелос принадлежал североамериканской нефтяной фирме «Креол петролеум компани», затем североамериканцы передали его венесуэльскому гестапо, и, надо признать, палачи с площади Морелос верно служили своим хозяевам — североамериканским нефтяным монополиям и их ставленнику диктатору Пересу Хименесу. — Прим. автора.).

Подходы к площади были запружены народом. Но пространство перед зданием пустовало. Всякого, пытавшегося приблизиться к дому, встречал шквал ружейного и пулеметного огня.

— Возьмем приступом, — слышалось из толпы. — Вперед, всех не перебьют!
Панчо, посоветовавшись с другом, пришел к какому-то решению. Он осмотрелся вокруг и, взобравшись на валявшуюся у обочины тележку лоточника, закричал: «Грузи в машину толовые шашки... Сейчас мы им дадим жару!»

Неподалеку только что захватили склад тринитротолуоловых шашек, и карманы повстанцев были набиты ими. Машин же, брошенных владельцами, стояло на улицах сколько угодно. Минут через десять новенький «плимут» был полон взрывчатки!

Но кто сумеет подогнать машину к дому, из которого ведется убийственный огонь? Панчо сел за руль и завел мотор. Освальдо с зажженной сигаретой в зубах пристроился рядом, протянул с заднего сиденья бикфордов шнур к себе на колени. Негр развернул машину, рассчитывая, включив заднюю скорость и дав полный газ, промчаться через простреливаемую зону. При лобовой атаке фигуры пассажиров, видные сквозь ветровое стекло, явились бы хорошей мишенью для противника, а при «езде наоборот» смельчаков до какой-то степени закрывал кузов.

Приложив горящую сигарету к концу запального шнура, юноша дал команду: «Трогай!»

Взревев мотором, «плимут» выскочил на открытое пространство. Вот пройдено тридцать, сорок, пятьдесят метров, и только тогда охранники, раскусив замысел друзей, открыли огонь по машине. Но было уже поздно. Автомобиль вплотную подлетел к дому. В ту же секунду, распахнув обе дверцы, юноши быстрее молнии бросились под арку здания, из которого по ним продолжали вести огонь. Под аркой была мертвая зона, недоступная для обстрела. На другой стороне площади, за укрытиями, сотни людей с тревогой наблюдали за действиями отважных. А Панчо и Освальдо, прижимаясь к асфальту, ползли вдоль цоколя дома все дальше и дальше от машины. Тоненькая струйка дыма по-прежнему лениво ползла из открытой дверцы «плимута». Последние секунды. Страшный взрыв потряс воздух, черные клубы заволокли площадь. Громовое «вива!» было как бы эхом взрыва, и человеческая лавина хлынула вперед.

Почти четверть передней стены обрушилась от взрывной волны, в образовавшийся пролом устремились патриоты. Не прошло и получаса, как все было кончено. Последний оплот сторонников тирании Переса Хименеса пал. И последней ее жертвой был в тот день негр Панчо.

Освальдо опустился на колени у тела друга. Скупая слеза медленно скатилась по щеке и упала на окровавленную рубашку...
Погибшим были отданы воинские почести. Когда над братской могилой отгремел траурный залп, к Освальдо подошел один из участников штурма.

— Ты хорошо знал Панчо?
— Да, — ответил Освальдо.
— У него есть родители?
— Нет, а что тебе нужно?
— Вот его бумажник, записная книжка, мундштук. Может быть, передашь родственникам.

И парень протянул Освальдо завернутые в носовой платок вещи.
«Вот все, что осталось от Панчо, — подумал Освальдо. — Никогда, никогда не будет у меня такого друга. И как я мог обижаться на его шутки, когда он называл меня племянником диктатора».

...Освальдо исполнилось девять лет, когда мать привела его в лавку к зеленщику. Здесь малыш проработал два года у овощемойки. За это время некий подполковник Перес Хименес дважды, в 1947 и 1948 годах, организовал заговоры против избранного народом правительства Ромуло Гальегоса. Затем Перес Хименес с благословения нефтяных магнатов США был назначен министром обороны и членом военной хунты Соединенных Штатов Венесуэлы (Таково было полное название Венесуэлы вплоть до 1958 года. Знаменательно, что одним из первых декретов революционной хунты, пришедшей к власти в результате народного восстания против диктатуры Хименеса, было решено изменить название страны и впредь называть ее не «Соединенные Штаты Венесуэлы», а «Республика Венесуэла».).

Через пять лет, заглянув на бензозаправочную станцию недалеко от улицы Солис, вы увидели бы худенького парнишку, деловито заправлявшего бензином автомашины. Освальдо жил тогда в маленькой халупе на окраине Каракаса, у своего друга негра Панчо Монте, брат которого приютил осиротевшего паренька. Мать Освальдо погибла в один из ноябрьских дней 1952 года от шальной пули полицейского. Трагедия произошла как раз в то время, когда в результате фальсифицированных выборов Перес Хименес оккупировал пост президента Венесуэлы и полиция разгоняла демонстрацию протеста.

Как мы могли убедиться, судьбы и биографии Освальдо и Переса Хименеса не были похожи. Но по чистой случайности фамилия Освальдо тоже была Хименес, что и послужило причиной возникновения клички «Родственник».

— Эй, Родственник, как дела? — приветствовали его обычно при встрече.
— Пришлите ко мне Родственника, — говорил администратор театра, куда не так давно устроился Освальдо осветителем, и все знали, о ком идет речь.
Освальдо глубоко страдал от этого прозвища — ведь Перес Хименес был одним из виновников гибели матери.

Ненависть к существовавшему диктаторскому режиму и сблизила, казалось, совсем не похожих юношей Освальдо Хименеса и Панчо Монте. Хименес — замкнутый, вечно погруженный в свои мысли, и Панчо — весельчак, острослов, желанный гость в любой компании.

Правда, товарищей связывала еще любовь к музыке. Ведь Панчо играл на кларнете в оркестре муниципального театра, а Освальдо, хотя и числился осветителем, чувствовал настолько сильное влечение к миру мелодий, что не пропускал ни одной возможности присутствовать на выступлении местного оркестра. Природа наделила его чрезвычайно музыкальным слухом. Это было замечено; на одной из репетиций ему в виде пробы доверили большой оркестровый барабан. Потом, когда место барабанщика освободилось, а администрация театра не подумала пригласить профессионала, никто не удивился, увидев на очередном концерте Освальдо, гордо восседающего за инструментом, Казалось, он старался не дышать, по-видимому думая, что так сможет умерить биение сердца.

Освальдо прекрасно понимал свое место в оркестре. Сидя за барабаном, он в мечтах видел себя с другим инструментом в руках. Освальдо страстно хотел играть на скрипке. Сначала очень смутное, неясное, как первое, легчайшее дуновение ветерка, за которым значительно позже последуют мощные порывы бури, это стремление, с каждым днем становясь сильнее и настойчивее, наконец, целиком овладело всем существом юноши.

Молодой музыкант стал еще молчаливее, и если раньше его никто не мог назвать разговорчивым, то теперь он мог пробыть с вами целый день и вообще не вымолвить ни слова. Оркестранты не то что не любили Освальдо, а просто относились к нему, как к какой-то детали оркестра. И лишь одна черта характера Освальдо вызывала у окружающих неприятное чувство, повод для насмешек — необычайная скупость, сравнимая разве что с гобсековской. Музыканты заметили это довольно скоро после прихода юноши в оркестр и частенько поговаривали, что знай они про такое дело раньше, не видать бы Освальдо барабанных палочек как своих ушей.

Он брался за любую сверхурочную работу: подметал зал, раскладывал ноты, протирал окна — только бы положить в карман лишний боливар.

Когда у кого-либо из музыкантов случалось несчастье и товарищи делали сборы в пользу пострадавшего, то к Освальдо не только не обращались за помощью, но даже не сообщали ему о происшествии.

Единственный, кто дружил с Освальдо, был Панчо. Долгие часы по вечерам в домике негра горел свет — друзья вели задушевные беседы. Вернее, говорил Панчо, а Освальдо слушал. Лишь иногда задавал вопрос и изредка возражал. Панчо не удавалось убедить друга только в одном — важности организованной политической борьбы против диктатуры Переса Хименеса.

— Моя цель, — говорил Освальдо, — участвовать в свержении Хименеса, а потом время покажет. Я не собираюсь вступать в какую-либо партию. Разве это поможет мне стать скрипачом?

— Глупец ты, — возражал Панчо, — если спихнем Хименеса и не установим порядок, то придет другой диктатор и все пойдет по-старому.

В последнее время Панчо бывал дома очень мало. Поговаривали, что юноша имеет какое-то отношение к организации «Хувентуд Венесолана». Случалось, в дни, свободные от репетиций и концертов, Панчо возвращался лишь поздно ночью, иногда с двумя-тремя товарищами, из которых ни один не был знаком Освальдо. Они приносили какие-то свертки, ящики. Раз Освальдо нечаянно обнаружил под крыльцом дома пакет, в котором оказались сотни листовок, призывающих крепить «Патриотическую хунту» и готовиться к решительным боям с диктаторским режимом. Освальдо было обидно, что друг не посвящает его в свои дела, но он долго не решался поговорить с Панчо.

Случай представился через несколько дней после Нового года. Освальдо возвратился из театра около часу ночи. Панчо еще не было. Пришел он под утро. Сквозь тонкую перегородку слышно было, как негр возится на кухне.
— Панчо! — позвал Освальдо.
— Ты не спишь еще?
— Нет. Мне нужно с тобой поговорить.
— Иди сюда.

Маленькое окно, выходившее на улицу, было завешено старым одеялом, штук пять пустых ящиков из-под апельсинов стояли недалеко от входа, а сам Панчо занимался необычным для столь раннего часа делом — подметал пол, усеянный стружками и кусками промасленной бумаги.

— Я хотел бы, — начал Освальдо, — посоветоваться с тобой по одному личному вопросу.
— Совсем, совсем личному? — спросил, улыбаясь, Панчо.
— Просто подумал, может, я смогу быть чем-нибудь полезен?
— Но ты же не любишь политику?

...Этот разговор произошел за несколько дней до штурма на площади Морелос. Теперь мечта воплотилась в действительность. Диктатура пала. Народ победил. Но нет больше Панчо, нет веселого Панчо — друга Освальдо Хименеса.

Освальдо чувствует огромную усталость. Он присаживается на ступеньку какого-то дома, вынимает из кармана бумажник друга, долго и задумчиво смотрит на него. На мостовую падает записная книжечка. Освальдо машинально раскрывает картонную обложку. На листках торопливые пометки карандашом «П.С-1; Ч.Н-2; О.Х-1.
— Разве человек не ошибается. Что я, не такой, как все? — отпарировал Освальдо.
— Смотри, Освальдо, — Панчо многозначительно поднял указательный палец, — хорошенько подумай, прежде чем связывать себя одной веревочкой с нами. Дела предстоят серьезные. Нужно быть готовым ко всему. Ты, конечно, понимаешь, что я здесь не апельсины распаковывал? Горячие деньки не за горами.

Вероятно, заметки Панчо — кому какое роздано оружие. На следующей странице всего два слова: «Напротив редакции». Что бы это могло означать? Ах да! Напротив редакции газеты «Эль Насиональ» подпольный штаб «Хувентуд Венесолана».

Через час в штабе можно было встретить Освальдо Хименеса. В Венесуэле одним комсомольцем стало больше.

Прошло несколько месяцев. Работа в организации целиком захватила Освальдо. Сегодня нужно выступить на митинге нефтяников. Завтра с утра быть на собрании студентов, а ночью писать статью для молодежного листка. Нельзя забывать и об оркестре.

«Я хочу стать музыкантом, ты не хочешь быть безработным, он добивается пенсии для матери. Сотни тысяч людей, сотни тысяч желаний, и все их можно выразить двумя словами — светлое будущее», — так рассуждал Освальдо.

У Освальдо сейчас уже не было времени для сверхурочной работы. В июле на улицах Каракаса вновь прозвучали винтовочные выстрелы. Заговорщики выступили против республики. И снова народ вышел защищать только что завоеванную свободу. Освальдо со своими друзьями был в самых опасных местах. Когда же город вернулся к обычной жизни, в муниципальном театре появилось привычное глазу объявление: «Сегодня состоится очередная репетиция оркестра».

Репетиция подходила к концу, когда к дирижеру подошел секретарь местного профсоюза и попросил слова.
— Друзья, — обратился он к присутствующим, — Совет профсоюзов Венесуэлы проводит сбор средств для оказания помощи семьям тех, кто погиб, защищая республику. Я думаю, мы не останемся в стороне.

Дирижер положил на пульт двадцать боливаров, за ним — первая скрипка, виолончелист, пианист, ударник один за другим клали на дирижерский пульт кто сколько мог. Все, кроме Освальдо. Он стоял у своего барабана бледный, опустив низко голову. И когда последний музыкант отошел на свое место, все взоры были направлены на Освальдо. Наступила гнетущая тишина.

— Я— У меня нет денег. Сейчас нет, — почти шепотом произнес он.
Первая скрипка — всеми уважаемый человек — поднялся со своего стула.
— Вам, — тихо, но твердо сказал он, — лучше уйти, господин Освальдо Хименес.

По-прежнему, не поднимая глаз от пола, Освальдо медленно вышел вон. И никто больше не произнес ни слова Репетиция продолжалась еще около получаса, но музыканты играли настолько скверно, что дирижер, выразив сомнение, можно ли будет завтра выступать перед публикой, назначил на следующее утро дополнительную репетицию.

Оркестранты уже собирали инструменты и тушили свет у пюпитров, когда в зал вошел незнакомый им человек и обратился к дирижеру:
— Могу я видеть музыканта Освальдо?
— С сегодняшнего дня он здесь больше не работает, — ответил маэстро, завязывая папку с нотами.— А зачем он вам?
— Видите ли, — пояснил посетитель, — я пришел по поручению Совета профсоюзов. Вчера группа молодежи внесла в фонд помощи семьям погибших около тысячи боливаров. Они сказали, что большую часть суммы внес их товарищ, музыкант Освальдо, который собирал эти деньги около двух лет, мечтая купить себе скрипку. Совет поручил мне поблагодарить его.

— Спасибо, — ответил дирижер, — мы сделаем это сами от вашего имени, если позволите.
Посетитель ушел, а музыканты задержались еще на некоторое время. О чем они говорили, никто не знает, и я не знаю, потому что неудобно подслушивать чужие разговоры.

На другой день, когда прозвучал последний аккорд оркестра, в переполненном зале раздался гром оваций. Венесуэльцы понимают толк в музыке, недаром десятки зрителей устремились вперед, спеша поздравить дирижера с успехом. «Вы были бесподобны! Оркестр звучал изумительно!» — восклицали они и, без сомнения, несказанно удивились бы, узнав, что источником вдохновения для оркестрантов был скромно притулившийся в углу барабанщик, на инструменте которого весь вечер почему-то покоился футляр с новенькой скрипкой.

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 4360