Вместе с ветром

Вместе с ветром

Окончание. Начало см. в № 7.

Матвей все время давал позывные, но не получал ответа.

Над морем короткие радиоволны распространяются плохо, и связь с Москвой оборвалась. Немало тревожных часов пришлось пережить тем, кто следил за нашим полетом.

Море штормило. Мы видели пенящиеся волны, слышали тяжелый, похожий на громовые раскаты гул. Жутко и тревожно было на душе.

В детстве я читал трагический рассказ о гибели двух итальянских воздухоплавателей. Они рискнули перелететь через Средиземное море в Египет. Их шар попал в струю воздушных потоков, особенно сильных над морем. Воздух над морскими течениями, нагреваясь или охлаждаясь, приходит в бурное движение; возникают вихри и смерчи.

Аэронавты боролись с воздушными потоками, то сбрасывая грузы, то стравливая газ. Но стропы не выдержали больших перегрузок. Гондола оторвалась от шара и камнем понеслась к морю...

Однако над Каспием наш аэростат вел себя сравнительно спокойно. Как ни странно, помогал шторм. Ветер перемешивал воздух, и вертикальных потоков, опасных сейчас для нас, не возникало.

— Видите корабль? — воскликнул Гайгеров и показал вниз.
Мы свесили головы. Судно шло полным ходом, и от его форштевня в обе стороны разбегались волны, похожие на усы. Вид этого танкера подействовал на нас успокоительно. Значит, не одни мы здесь.

Часа через три на горизонте появилась фиолетовая полоска земли.
Она становилась все шире и шире. Наконец мы увидели песчаный берег. Краски менялись на глазах. Из фиолетовой полоски берег стал перекрашиваться в лиловый цвет, потом в зеленоватый и, наконец, в ярко-оранжевый, как мандариновая корочка. Пустыня!

Мы летели очень высоко над землей. На большой высоте происходят прямо-таки чудеса. Солнце так обжигает лицо, что через час-два оно становится коричневым, будто месяц отдыхал в Крыму. В то же время термометр показывает сорок-шестьдесят градусов ниже нуля. Если снять перчатку, то с одной стороны ладонь будет обжигать солнце, с другой — колючий мороз. Однажды в разгаре лета я по неопытности обморозил уши, отправившись на испытание аэростата без шлема. Думал, что в воздухе продержусь недолго. Аэростат поднялся высоко над облаками, а когда я стал снижаться, то вдруг увидел внизу желтые всплески молний. Лететь в грозу на аэростате все равно, что ходить с зажженным факелом вокруг пороховой бочки. Я решил переждать грозу и летал при сорокаградусном морозе несколько часов. Конечно, уши у меня распухли. А ведь дело-то было в июле...

Не только мороз чувствительно влияет на высоте на организм воздухоплавателя, но и кислородный голод. В 1862 году английский метеоролог Глейшер и его спутник Коксвель достигли огромной по тем временам высоты — 8 830 метров. Но этот полет едва не погубил отважный экипаж. Задыхаясь в разреженной атмосфере, Глейшер потерял сознание. А Коксвель, который обморозил руки, дополз до клапанной веревки, ухватился за нее зубами и выпустил из шара водород. В 1875 году воздухоплаватели Сивель и Кроче Спинелли погибли от недостатка кислорода на высоте 8 600 метров; их спутник Тиссандье спустился еле живым, в глубоком обмороке. Погиб в 1927 году и американец Грей, который стремился установить рекорд высоты.

Как же оградить экипаж от кислородного голодания? Над этой проблемой долго работал Огюст Пикар, которого мы знаем сейчас как изобретателя батискафа. В 20-х годах он увлекался воздухоплаванием. Пикар сконструировал алюминиевую гондолу с герметически закрывающимися люками. В гондоле специальные аппараты очищали воздух от углекислоты и добавляли кислород, поддерживая нормальное давление, как на подводных лодках.

В мае 1931 года он вместе со своим ассистентом Кипфером достиг в этой гондоле 16 тысяч метров. На такую высоту человек поднялся впервые в мире. Освежитель воздуха работал вполне исправно, и аэронавты не испытывали сначала никаких неудобств. Но сделанная из алюминия гондола стала сильно нагреваться лучами солнца. Снаружи гондолы термометр показывал минус 60 градусов, а внутри гондолы— 41 градус тепла. Пикар решил снижаться. Но тут он обнаружил, что клапан, стравливающий газ, не работает. Взлететь на огромную высоту оказалось гораздо легче, чем спуститься с нее. Пришлось дожидаться вечера. Пикар надеялся, что водород в оболочке охладится и аэростат начнет опускаться сам.

Весь день Пикара и Кипфера донимала жажда. Воды не было, и они слизывали изморозь со стенок гондолы.

С заходом солнца начался спуск. К счастью для аэронавтов, ветер унес их не в море, а в сторону Тирольских Альп. Упав чуть ли не на вершину горного хребта, гондола метров пятьдесят протащилась по твердому снегу и, наконец, остановилась. Так гондола спасла жизнь своему изобретателю. И в дальнейшем подобная конструкция помогала воздухоплавателям достигать больших высот.

Советские воздухоплаватели Г. Прокофьев, К. Годунов и Э. Бирнбаум в герметической гондоле стратостата «СССР-1» установили мировой рекорд, поднявшись на высоту 19 километров. А в 1934 году легендарный экипаж стратостата «Осоавиахим-1» — П. Федосеенко, А. Васенко, И. Усыскин — достиг 22 километров.

...У нас на аэростате вместо гондолы была ивовая корзина. Мы не поднимались выше 6 тысяч метров и старались как можно реже пользоваться кислородной маской, чтобы сберечь кислород.

Под нами тянулась выжженная пустыня с барханами. Едва заметная сизая дымка, прикрывающая раскаленные пески, не раз рисовала путешественникам заманчивые картины, означающие конец мучительного пути — тенистые оазисы, селения. И мы тоже увидели вдали дым костров, аул, пастухов-казахов, отары овец. Кажется, даже слышно было позвякиванье колокольчиков на шеях верблюдов. Но через несколько минут аул вдруг исчез. Это был мираж.

Тут Кирпичеву наконец-то удалось восстановить связь с Москвой. Нам сообщили направление воздушных масс по высотам, скорость ветра на нашем маршруте. Эти предположительные данные, составленные по наблюдениям десятков метеостанции страны Гайгеров сравнивая со своими измерениями, регистрировал ошибки и отклонения. А я, маневрируя, выбирал для полета самые выгодные условия.

Так мы пролетели над безжизненными плато Усть-Урт, потом, уже в темноте, над Аму-Дарьей...

Горящие каналы

Взошла луна, похожая на ярке» начищенное серебряное блюдо. Кирпичев, бросив взгляд на землю, вдруг сильно потянул меня за рукав:
— Смотри!
Я даже вздрогнул от странного, видения. Где-то далеко-далеко вспыхивал синеватый огонек; с большой скоростью он летел по земле, оставляя блестящий, как у ракетных снарядов, след. Но почему нет тогда грохота, почему тишина? Стрелы, пронизывающие тьму ночи, иногда скрещивались, переламывались, будто встречаясь с какой-то преградой, внезапно исчезали и возникали снова.

Глянув на наши изумленные лица, Гайгеров рассмеялся:
— Это же луна пускает зайчики.
Там, внизу, оросительные каналы!

И правда, каких только картин не увидишь с высоты при полете ночью! Вода в прямых искусственных каналах отражала лунный свет под определенным углом. Когда аэростат попадал в этот угол отражения, стрелы, казалось, вспыхивали, мчались в черноте ночи и исчезали. Ведь аэростат двигался над землей, постоянно меняя свое положение.

Потом каналы потухли: мы прошли Аму-Дарьинскую долину и очутились где-то в районе кызыл-кумских песков. Ветер нес аэростат так быстро, что здесь мы нагнали двигающийся на восток «холодный фронт». Так у синоптиков именуется зона, где охлажденный воздух подкатывается под теплый в виде вала, и оттого возникают сильные вертикальные потоки — теплый воздух устремляется вверх, создавая мощные нагромождения облаков.

Здесь мы еще раз оценили преимущества аэростата для исследования погоды. Аэростат шел в самой зоне фронта, и его приборы фиксировали все перемены температуры воздуха, движение воздушных потоков. До нас еще никто не проводил таких непосредственных исследований «холодного фронта». Мы наблюдали, какие облака создает «фронт», какие выпадают осадки. Аэростат то опускало вниз, и мы оказывались в ста метрах от земли, то уносило вверх, к шестикилометровой высоте.

Я хотел уравновесить шар, сбросив балласт, но Гайгеров остановил меня.
— Давай оставим аэростат без управления, — сказал он.

Скрепя сердце я согласился с ним. И мы очутились как бы между молотом и наковальней. Мы ощущали тяжелые удары воздушных потоков. Когда шар поднимался вверх, газ в оболочке охлаждался а аэростат стремительно падал. Холодный воздух за время падения успевал нагреться, и наш шар, столкнувшись с охлажденным от земли слоем, подскакивал, снова набирая высоту.

Это был первый в мире высотный ночной полет на воздушном шаре, и мы переносили его очень тяжело. Особенно Матвей Кирпичев. Представьте, что значит для новичка стремительное падение шара на несколько сот метров, когда, кажется, отрываются все внутренности, и вслед за этим — неожиданный взлет туда, где воздух сильно разрежен. Страдания Матвея можно было бы облегчить, если бы дать ему кислородную маску. Но мы знали: утром солнце поднимет аэростат еще выше — и экономили кислород.

Несколько часов изматывал нас такой полет. Матвей не проронил ни слова. Его лицо при свете тусклой лампочки казалось зеленым. Наконец Гайгеров не выдержал и сказал мне тихо:
— Спускайся! Не видишь, что ли, он умрет, но слова не скажет.

Я с сожалением дернул за клапанную веревку... Для нас каждый литр газа означал дополнительное время полета и лишние километры.

Аэростат снизился на три с лишним тысячи метров и очутился в густых облаках. Одежду сразу сковал слой наледи, а лицо покрылось холодными каплями. Вода замерзала на коже и колола тысячами игл.

— Слушай, Семен, — повернулся я к Гайгерову. — Мы идем недалеко от границы, как бы сориентироваться поточней.

— Боюсь, это невозможно, — проговорил он, — облачность почти до самой земли...
Мы оба поглядели на Кирпичева. Матвей понимал, что от его рации теперь зависит все. По пеленгам нескольких станций мы определили, что находимся над Джамбулской областью и медленно движемся на восток вдоль границы.

Наледь и снег упрямо тянули шар вниз. Мне приходилось все время сбрасывать балласт — последние мешочки песка. Потом в ход пошли израсходованные электрические батареи, баллон из-под кислорода, а еще через несколько часов — баллоны с замерзшей водой.

И еще один день...

Наступил рассвет — отвратительный серый рассвет. Земля и небо, лишенные ярких красок, походили на слабо проявленную фотографию. Пески и пески, редкие холмики, занесенные снегом. Мы согласились бы перенести бурю, ливень, грозу, мороз, только не эту гнетущую серость.

— Если так будет продолжаться и дальше, я стану неврастеником, — невесело проговорил Гайгеров.

Он, как и мы, сильно устал. Глаза покраснели от бессонницы и холода, осунулось и потемнело лицо. Отдыхал он меньше нас: наверное, час в сутки. Только Гайгеров, в котором удивительно сочетались выносливость спортсмена с подвижничеством ученого, мог выдерживать такую нагрузку. Он мужественно держался у своих приборов, висевших на стропах, как виноградные гроздья.

В полдень мы пересекли реку Или, которая течет с гор Тянь-Шаня и впадает в озеро Балхаш. Балласта уже не было, и мы решили садиться. Но все невольно медлили. Час... Еще час. Лишнее время — это рекорд. Наступил вечер. Все летим! Ночью думаю: «Нельзя злоупотреблять счастьем. Сажусь!..»

Посадка на аэростате, пожалуй, гораздо сложней, чем на самолете. Особенно ночью, когда не видно земли и высотомер не дает точных показаний. Можно вскрыть разрывное отверстие, которое служит для быстрого выпуска газа, на опасной высоте и разбиться.
— Как же в темноте ты определяешь высоту? — спросил Кирпичев.
— У деда есть испытанный способ, — рассмеялся Гайгеров. — Снимай парашют!
Все парашюты я привязал на конец шестиметровой веревки и выбросил этот груз на борт, потихоньку стравливая газ. Как только я почувствовал, что узел коснулся земли, изо всей силы дернул вожжу разрывного отверстия.

Гондола ударилась о землю, подпрыгнула, тряхнув нас, как необузданный конь, еще раз коснулась земли и, наконец, поползла вслед за падающей оболочкой. Только теперь мы услыхали вой ветра. Он свистел в ушах и швырял в лицо тучи мелких песчинок.

Мы вылезли из гондолы и почувствовали, как шатается земля. С большим трудом уложили оболочку, чтобы ее не унесло ветром, и упали на землю. Мы уснули, не успев даже как следует развернуть спальные мешки.

Меня разбудило не по-зимнему жаркое солнце. Приоткрыв глаза, я встретился... с глазами овцы. Вокруг нас стояла целая отара. Овцы рассматривали нас очень уж подозрительно. Только ягнята, храбро подобравшись к оболочке, слизывали с нее иней и пробовали на зуб крепость материи. Я стал будить своих друзей. Гайгеров упрямо мотал головой и не хотел просыпаться. Он знал, что теперь его работа закончена. В конце концов Семен возмутился моими настойчивыми толчками:
— Дай же поспать, негодный ты человек!
— Сеня, — шептал я ему зловеще, — если ты не проснешься, тебя сожрут овцы.
Семен рывком поднялся и удивленно спросил, кивнув на овец:
— Что за маскарад?
Овцы отпрянули, но мало-помалу любопытство одолевало страх. Теснясь, они снова стали приближаться. Пастуха не было. Как мы узнали позднее, тот принял нас за мертвых, бросил отару и побежал в аул. Колхозники рассказали нам, что спустились мы несколько восточнее озера Балхаш. Они помогли нам довезти до железнодорожной станции приборы и оболочку аэростата.

Так закончился наш полет. Он длился 84 часа. За это время аэростат прошел более 4 тысяч километров. Так был установлен мировой рекорд дальности и продолжительности полета.

Аэростаты когда-то дали толчок к овладению воздушным океаном.

Но есть ли у воздухоплавания будущее? Может быть, этот вопрос возникнет у читателя. Мне кажется, аэростату уготовлена долгая жизнь.

Пикар, полемизируя с противниками воздухоплавания, писал: «Некоторые говорят: «Свободный аэростат — игрушка ветров, какой цели он служит? Его место в сарае». Мы, воздухоплаватели, высоко ценим свободный аэростат. Кто обвинил бы швейную машину за то, что она не способна молоть кофе? Кто обвинил бы кофейную мельницу за то, что она не может шить? Всякая вещь, выполняющая свое назначение, хороша сама по себе».

Воздухоплавание оказывает большую помощь не только науке. Это и спорт смелых, отважных.

Когда-то аэростат поднимался на недосягаемые для самолетов высоты. Парашютисты, например, первые прыжки из стратосферы совершали с воздушного шара. Так, в августе 1945 года с того же аэростата «ВР-79», на котором мы летели в предгорья Тянь-Шаня, Наби Аминтаев совершил затяжной прыжок с высоты 10 400 метров. Он пролетел без парашюта около 10 тысяч метров и, пробив несколько ярусов облаков, раскрыл парашют вблизи земли.

Реактивные самолеты со временем побили высотные рекорды аэростатов. Но вот появился полиэтилен, и воздушные шары снова взяли реванш. Легкая, эластичная и чрезвычайно прочная оболочка, способная выдерживать большие перегрузки от расширяющегося с высотой газа, позволила воздухоплавателям достигнуть высоты в 36 километров!

Аэростат летит только до тех пор, пока в гондоле есть балласт, а в оболочке газ. Можно ли каким-либо способом усовершенствовать этот летательный аппарат? Можно. Помните, доктор Фергюссон из романа «Пять недель на воздушном шаре» говорил, что балласт может заменить легкий и мощный мотор? Сейчас такие моторы есть на любом поршневом самолете. Если установить авиационный мотор с винтом, благодаря которому можно подниматься и опускаться, аэростату совсем не потребуется ни балласта, ни дополнительных запасов газа. Думается, что в ближайшие годы новый аппарат — геликостат — будет построен. Он» откроет дорогу к новым мирным исследованиям, к новым рекордам.

Сергей Зиновцeв, заслуженный мастер спорта СССР

Литературная запись Е. Федоровского

 
# Вопрос-Ответ