Борьба за равновесие

Борьба за равновесие

 

Летом 1956 года в порту Папеэтэ на острове Таити строилось необычное судно — настолько необычное, что Тур Хейердал, увидев его, покачал головой и сказал, что ни за какие блага не доверил бы жизнь такой посудине.

Но мрачные предсказания не смущали строителей. Они верили в знания и опыт своего руководителя, мореплавателя, о котором рассказывали легенды, — Эрика де Бишопа.

Самого же де Бишопа замечание Тура Хейердала лишь больше утвердило в решимости осуществить свой замысел. Ведь он собирался как раз доказать, что норвежский ученый не прав, утверждая, будто начало связям между Полинезией и Южной Америкой положили выходцы из древнего Перу. Двадцатилетнее изучение вопроса привело француза де Бишопа к заключению, что полинезийцы первыми приплыли на материк. Этот вывод был не нов. Эрик де Бишоп наметил маршрут, по которому древние мореплаватели могли попасть в Южную Америку, и решил пройти этим путем.

«Сейчас стало чуть не модным — и нелепым! — спортом подражать вашему плаванию, — говорил де Бишоп участнику плавания на «Кон-Тики» Бенгту Даниельссону, — и я не удивляюсь тому, что все пожимают плечами и спрашивают, каков смысл моей экспедиции. Между тем передо мной стоит не менее серьезная научная цель, чем стояла перед Туром Хейердалом десять лет назад. Вся разница в том, что я собираюсь доказать прямо противоположную теорию.

Вот, посмотри на карту. Откуда бы ни начинали плавание полинезийцы, направляясь в Америку, они обязательно спускались примерно до 40° южной широты, где господствуют сильные западные ветры. У берегов Южной Америки они попадали в течение Гумбольдта, которое «подвозило» их до Перу. А оттуда путешественники могли вернуться Полинезию, подгоняемые восточными пассатами, как это показала ваша экспедиция на «Кон-Тики». Но мне возражают, что на 40° южной широты слишком холодно, что там бушуют слишком сильные штормы, чтобы полинезийцы могли перенести такое плавание. Вот я и решил сам провести эксперимент и показать, что южный маршрут — единственно возможный».

Правда, полинезийцы выходили в океан на лодках — двойных или с балансиром, а де Бишоп строил бамбуковый плот. Ученый был убежден, что в древности парусные плоты применялись по всему Тихому океану, от Китая до нынешнего Перу. Поэтому де Бишоп оснастил свой плот парусами китайского образца и килевыми досками перуанского типа.

Эрик де Бишоп начал «осваивать» Тихий океан еще в 30-х годах; на «Каимилоа» — двойной лодке длиной в одиннадцать метров — он вместе со своим другом Татибуэ за полгода прошел от Гавайских островов через Тихий океан, Торресов пролив, Индийский океан, обогнул мыс Доброй Надежды и завершил беспримерное плавание в Танжере! Уже тогда отважного француза называли безумцем. Ведь не все же видели плакат, который де Бишоп повесил в Гонолулу возле «верфи», где строилась «Каимилоа»: «Не тратьте понапрасну сил, пытаясь убедить нас, что мы сумасшедшие: мы сами это знаем».

8 ноября 1956 года плот «Таити Нуи-I» вышел из Папеэтэ.

Первая часть пути прошла благополучно. Уже на 35-й параллели плот подхватили западные ветры, которые почти два месяца влекли его в желанном направлении. Но после 115 западной долготы начались неприятности. Сначала разразился шторм, затем ветер погнал плот назад... В начале апреля снова подул попутный ветер, но плот, не выдержав поединка с волнами, начал разваливаться. Одновременно Эрик де Бишоп (как-никак ему было почти 70 лет) захворал, а тут еще в довершение всего разразился ураган. Стало ясно: «Таити Нуи-l» не дойдет до берега.

Мореплавателям удалось связаться с чилийским радиолюбителем, и 24 мая к плоту подошел крейсер «Бакедано». Так на двухсотый день плавания путешественники покинули «Таити Нуи-1».

Казалось бы, смелый опыт французского ученого кончился крахом. Но Эрик де Бишоп не падал духом. Ведь бамбуковый плот прошел свыше 4 тысяч миль, и только редкий по силе шторм (такого не было в этих водах за последние 50 лет) помешал мореходам достичь Вальпараисо.

Бишоп решил продолжать свой эксперимент, а для этого вернуться на Таити... на плоту!

Об экспедициях де Бишопа рассказывается в книге Бенгта Даниельссона «Судьбе наперекор», изданной в Стокгольме в октябре 1959 года. Эта книга представляет собой запись бесхитростного рассказа Алена Брюна, который был главным помощником де Бишопа в его плаваниях.

Глава, которую мы печатаем в этом номере, повествует о трудностях, выпавших на долю экипажа «Таити Нуи-II» в последнем плавании 1958 года

Ален Брюн, от лица которого ведется рассказ.

 

Чем сильнее погружался плот (а он погружался со зловещей быстротой!), тем хуже слушался он руля и тем больше терял остойчивость.

Наши отчаянные попытки повернуть на юго-запад, к населенным островам, потерпели неудачу, и мы по-прежнему шли курсом ССЗ. Однако я решительно возражал против того, чтобы предоставить плоту дрейфовать по течению... В ночь на 17 июля сломался руль, и нас развернуло бортом к волне. Мы едва удерживались на крыше каюты: плот резко накренился и грозил опрокинуться в любую минуту. Пришлось, создавая противовес, всем перебираться по крыше к наветренному борту. Но этого оказалось недостаточно; тогда я стал перетаскивать снаряжение и провиант; тем временем мои товарищи висели на краю, играя роль живого балласта. Нелегко было толкать ящики «в гору», но в конце концов плот принял нормальное положение.

Теперь надо было немедленно повернуть его на прежний курс. Несколько часов бились мы, пока не заставили нос плота смотреть на запад. Затем пришлось, не теряя ни минуты, снова перетаскивать вещи, чтобы не получился крен на другой борт. Но и на этом наши заботы не кончились: остаток ночи чинили руль и усиленно маневрировали веслом и уцелевшими килевыми досками, не давая плоту повернуть оверштаг.

Наконец руль был починен, установлен на место, и плот стал остойчивее.

Мы условились во избежание новых бед внимательнее нести вахту. Жан и Ханс трудились добросовестно, но Хуанито все небрежнее относился к своим обязанностям. Казалось, он, как и плот, вот-вот окончательно утратит равновесие.

Во время своей вахты Хуанито трижды позволял плоту развернуться на девяносто градусов, хотя вполне мог помешать этому. Трижды мы чуть не свалились в море. Понятно, мы разозлились и отчитали Хуанито. Тогда он повторил старую выходку: наотрез отказался нести вахту. Глупое упрямство нашего enfant terrible всем надоело. Жан, Ханс и я решили в дальнейшем держаться так, словно Хуанито не существует, и поделили все вахты между собой. Увы, на этот раз к старой драме прибавился новый акт: Хуанито объявил, что построит лодку и уплывет на ней. Куда уплывет, оставалось неясным, но он с большим красноречием расписывал будущее суденышко и самонадеянно утверждал, что оно будет развивать скорость не меньше четырех узлов!

Представьте себе мое возмущение, когда я увидел, что Жан и Ханс (впрочем, они ведь и сами предлагали нечто такое, когда нас пронесло мимо Маркизских островов) одобрительно слушают разглагольствования Хуанито и чуть ли не принимают его проект всерьез.

Мы с Эриком предвидели появление подобных планов и давно пришли к выводу, что только в одном случае есть смысл построить небольшой спасательный плот и отважиться на гонку со смертью: если мы окажемся очень близко от какого-нибудь острова и, разумеется, с наветренной стороны

Сейчас слишком рано оставлять плот — ведь до ближайшего клочка земли, острова Каролины, не меньше 300 морских миль и с каждым днем нас относит все дальше. Настало время объяснить это остальным.

Я надеялся на свою дипломатию (ведь я не отвергал их планы, а предлагал выждать более подходящего момента). Увы! Они остались глухи к моим доводам. Пришлось потревожить Эрика. Но он чувствовал себя совсем плохо и ограничился словами: — Поступайте, как хотите. Я останусь здесь, на «Таити Нуи-II». Я тоже решительно заявил, что не покину плот; таким образом, мятежной тройке пришлось бы обходиться без штурмана. После этого Жан и Ханс образумились, но Хуанито только еще больше озлобился. Некоторое время он сидел на углу крыши, погруженный в мрачные размышления, потом вдруг встал и вызывающе объявил, что выбросит за борт весь провиант и питьевую воду, «чтобы разом положить конец нашим мучениям».

Конечно, он не посмел выполнить свою угрозу, однако было ясно, что за ним надо следить в оба.

Ночь прошла тревожно, я никак не мог уснуть. Зато Хуанито спал как убитый и на следующий день вел себя гораздо спокойнее. Он с виноватым видом следил, как мы работаем, а на третий день не выдержал — спустился с крыши и предложил свою помощь. Я кивнул, и Хуанито энергично взялся за дело.

Увы, рвения хватило ненадолго. Уже на следующий день Хуанито взбунтовался, на этот раз из-за рациона. Если бы он пожаловался на скудность и однообразие пищи вообще, я бы не удивился. Если бы он пожаловался на невыносимую жажду и потребовал больше воды, я бы понял его еще скорее: наша дистилляционная установка сломалась, и мы уже несколько дней тщетно пытались починить ее. Но требовать меду, от которого только сильнее хочется пить, — это же нелепо! Просто Хуанито хотел досадить больному Эрику, которому мед и сгущенное молоко были необходимы, поскольку он ничего больше не мог есть.

Я было приготовился отчитать Хуанито за низость; вдруг Жан и Ханс примкнули к нему и потребовали поделить оставшиеся банки меда поровну между всеми. Думаю, что и тут дело было не столько в меде, сколько в более или менее осознанном протесте против Эрика, которого они считали повинным в наших злоключениях.

Я без слов достал три банки и отдал им. Правда, уже через несколько часов я пожалел о своей слабости и убедился, сколь опасно становиться на путь уступок. На плоту разыгралась новая драма, и снова в главной роли выступил Хуанито.

Только что он жаловался на маленькие рационы, а когда Жан приготовил обед и подал свежую рыбу и макароны, вдруг отказался есть! Нам этот каприз ничем не грозил, и мы лишь пожали плечами. Тогда Хуанито схватил топор и, не говоря ни слова, перерубил веревки, которыми были привязаны к борту эвкалиптовые бушприты. Мы, точно сговорившись, смотрели в другую сторону, изображая полное равнодушие, но сами лихорадочно думали, как поступить. Наконец я обратился к Жану:
— Послушай, Жан, если тебе не трудно, смастери еще одно весло. Пусть будет запасное, вдруг наше сломается.

Жан сразу смекнул, в чем дело, и спустился с крыши на палубу.

— Молодец, Хуанито, это как раз то, что надо, — решительно сказал он и нагнулся к жердям.
— Не смей трогать, слышишь! — угрожающе прошипел Хуанито, наступая на Жана.

Голос Хуанито дрожал от подавляемой ярости. Эрик с—трудом повернулся и строго посмотрел на него. Хуанито словно прорвало:
— Вы как хотите, а я сделаю себе лодку... Я не могу больше... слышите... мы сдохнем от жажды... а я жить хочу, жить... понимаете... а все из-за тебя... из-за тебя... — Дрожащей рукой он показывал на Эрика.

Тут я не выдержал. Пусть даже у Хуанито временно помутился рассудок — мы не можем без конца ублажать его! Вне себя от гнева я заорал:
— Замолчи сейчас же, не то худо будет! Думаешь, один ты жить хочешь?! Все мы мечтаем выйти живыми из этой переделки. Но для этого надо держаться заодно. Кто уплывет в одиночку — тому конец!

Вмешался Эрик и терпеливо, с предельным тактом попытался вразумить Хуанито. Куда там! Хуанито не хотел и слушать. Размахивая топором, он извергал страшные угрозы. Потом умолк и скрылся в каюте. Мы немедленно устроили совет. Эрик снова проявил удивительную решимость и волю; сразу после совещания он составил весьма красноречивый протокол, который я привожу дословно:

В открытом море, на борту «Таити Нуд-II»

«Сегодня, 21 июля 1958 года, в 14.00 по местному времени, когда наши координаты были 6°46' южной широты и 147°36' западной долготы, я пригласил моего заместителя Алена Брюна, а также Жана Пелисье и Ханса Фишера на совещание, чтобы принять решение по следующему важному вопросу:
Хуанито Буэгуэньо только что объявил, что он «решил построить себе плот и уплыть».

Когда я попытался разъяснить ему, что он не может делать все, что ему вздумается, не считаясь с благополучием и безопасностью остальных членов экипажа, он стал грозить топором, который держал в руках, и закричал, что не позволит никому помешать ему строить плот».

Таковы основные факты.
Обсудив этот вопрос, мы единогласно постановили:
1. Предоставить Хуанито Буэгуэньо строить себе плот, при условии, что он при этом не уменьшит и без того сильно пониженную плавучесть «Таити Нуи-П».

2. Заставить, без колебания и жалости, нашего бывшего товарища — захочет он того или нет — пересесть на свой плот, как только он будет готов, и покинуть нас, снабдив его причитающейся ему долей воды и провианта.

Я зачитал настоящий протокол Хуанито Буэгуэньо, чтобы он не оставался в неведении относительно нашего решения.

Составлено на борту, в двух экземплярах. Э. де Бишоп, капитан».

После этого Эрик, совершенно обессиленный, снова погрузился в дремоту, а мы как ни в чем не бывало занялись своими делами, но время от времени озабоченно поглядывали на левый борт. Там Хуанито, счастливо улыбаясь, приколачивал доски к двум палкам метровой длины. Сделав весла, он смастерил из эвкалиптовых жердей треугольную раму. Видимо, он отказался от первоначального грандиозного плана построить лодку, способную делать четыре узла в час, и решил соорудить плот. Что ж, и на том спасибо: если бы он упорствовал, нам пришлось бы применить силу, охраняя «Таити Нуи-II» от разгрома...

Хуанито действовал быстро и сноровисто, но от этого его суденышко не становилось мореходнее. Игрушка для ребятишек, кататься в тихой лагуне... А ведь до ближайшего острова сотни морских миль, и добираться к нему на таком сооружении, да еще с подветренной стороны, было равносильно самоубийству.

Мне очень хотелось подбежать к Хуанито и встряхнуть его, чтобы х он осознал, наконец, безрассудство своего поведения. Но в глубине души я знал, что самое лучшее для всех нас — отпустить Хуанито. Если его прежние выходки — отказ нести вахту и готовить обед — были сравнительно безобидными, то теперь Хуанито стал просто опасным.

Я подавил, как ни жестоко это было, свои товарищеские чувства и предоставил ему поступать по-своему. А Хуанито был явно доволен своим творчеством. Поздно вечером он забрался на крышу и лег на обычном месте. Несколько минут спустя он уже спал.

Меня поражали его безответственность и непостоянство. Пожалуй, он был всего опаснее для самого себя; но мы все-таки условились приглядывать за ним. Наконец я уснул. Мне снился страшный сон: какие-то смуглые бандиты издевательски смеялись, когда я умолял дать мне хоть глоток воды. Один из мучителей стал трясти меня, громко крича. Я тщетно силился вырваться, и прошла целая вечность, пока я не сообразил, что это Ханс будит меня. Он что-то горячо говорил, но я ничего не мог понять спросонок. Внезапно я вспомнил вчерашнее происшествие — и сразу очнулся. Что еще придумал Хуанито? Я быстро оглянулся вокруг: он лежал на своем месте и, судя по ровному, спокойному дыханию, крепко спал.

— Ты ничего не замечаешь? — сказал Ханс и вытянул руку. Я последовал его примеру. На ладони появились влажные пятна...

Еще, еще... Сомнения нет: случилось долгожданное чудо! Впервые с тех пор, как мы вышли из Кальяо, хлынул настоящий ливень! Я вскочил, собираясь расстелить все паруса, чтобы не пропало ни капли драгоценной влаги, но Ханс остановил меня и, хитровато улыбаясь, указал на большую парусиновую воронку, подвешенную у края крыши. Под воронкой стояла кастрюля. Ханс был вправе гордиться своей расторопностью, и я не поскупился на похвалу.

Втроем мы живо собрали все пустые бочки, кастрюли и бутылки. Первая кастрюля уже наполнилась. Жан зачерпнул кружку и подал Эрику. Тот медленно, благоговейно опустошил ее и взволнованно сказал:
— Благодарю за величайшее и чистейшее наслаждение в моей жизни. Но мы не обладали такой выдержкой и реагировали куда более бурно.

Я окинул чуть ли не все лицо в кастрюлю и одним духом проглотил несколько литров. Казалось, вода расходится по всему иссохшему телу. Руки и ноги странно отяжелели, в голове помутилось, точно и мозг напитался водой. Я лег поудобнее в окружении многочисленных сосудов с водой и вдруг увидел, что Хуанито сидит на корточках рядом и пьет из бутылки. Заметив мой взгляд, он поставил бутылку, виновато улыбнулся и тихо произнес:
— Ты понял? Это бог послал дождь, чтобы не дать мне совершить большую глупость, которая могла погубить меня. Дождь — это знамение: бог хочет, чтобы я жил.

Немного погодя Хуанито обратился к Эрику и с раскаянием в голосе попросил извинения за свое недостойное поведение. Мы были, конечно, счастливы, что кризис завершился благополучно, и все ему простили.

Дождь прекратился перед самым рассветом. Все сосуды были наполнены, и запасы питьевой воды увеличились с 15 до 175 литров. Но дождь принес не только благо. Все вещи, узлы и свертки, сложенные на крыше каюты, намокли и стали намного тяжелее. Добавьте к этому вес питьевой воды — 175 килограммов. Короче говоря, перегруженный плот качался на волнах, точно маятник. А тут еще внезапно стих ветер, и плот перестал слушаться руля. Он развернулся боком к волне и накренился так сильно, что с левого борта показались над водой бревна основы.

Мы поспешили свеситься с крыши, создавая противовес, — плот резко накренился в противоположную сторону, и нам пришлось немедленно карабкаться обратно.

— Подумать только, что есть спортсмены, которые каждое воскресенье проделывают подобные упражнения на своих яхтах и видят в этом удовольствие! — воскликнул Ханс, когда мы в третий или четвертый раз ползли по крыше.

Положение было в высшей степени безрадостное. Лишь одно меня утешало — неделей раньше мы вырубили отверстие в углу крыши и приспособили ложе Эрика так, что он лежал, словно в тесном ящике. Если бы не наша предусмотрительность, Эрик давно скатился бы с крыши и утонул.

Впрочем, у меня быстро прошла охота думать о том, что могло бы произойти. Гораздо важнее было найти выход из затруднительного положения, в котором мы очутились. Веслом разворачивать плот на прежний курс было бессмысленно: ветер пропал, а без него мы не смогли бы удерживать плот в нужном положении. Поэтому еще с полчаса мы продолжали заниматься «утренней гимнастикой»; наконец меня осенило. Плот сильно кренился из-за того, что затоплена каюта, — вода своей огромной массой усиливала качание. Напрашивалось логическое решение: убрать стены каюты, предоставить волнам полный простор. Правда, без переборок каркас, на котором держится крыша, станет слабее, а ведь мы находились на крыше. Но что делать? Уж коли выбирать между быстрым концом и долгими мучениями, то я предпочитал первое. Мне казалось, что и остальные должны разделять это воззрение. Но друзья отнеслись к моему предложению без всякого энтузиазма. Правда, и активного протеста тоже не последовало, а мне большего и не надо было.

Итак, я вооружился злополучным топором, который предусмотрительно припрятал в разгар безумия Хуанито, и спустился с крыши. Стены каюты состояли, к счастью, из тонких мазонитовых плит. В обычных условиях я, разумеется, сокрушил бы их без труда. Однако условия на борту «Таити Нуи-II» давно перестали быть обычными, и едва я прорубил дыру в одной стене, как пришлось поспешно перебираться к другой: плот накренился, и меня чуть не смыло за борт.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я стал читать приветственные надписи, которые наши доброжелатели в Конститусьоне начертали на стенах каюты, когда плот еще только строился. Большинство надписей — даже призыв скорее погибнуть геройской смертью, чем отступить, — нимало не воодушевили меня. Но тут я прочел написанные красным мелом слова: «Счастливчики, вам предстоит такой чудесный поход!» — и мигом разнес всю переборку.

Плот сразу стал намного остойчивее, можно было прекратить акробатические упражнения. А через несколько часов мы приободрились еще больше: подул северо-восточный ветер, который позволил нам взять курс на остров Восток.

Ветер сделал плот остойчивей. Но не успели мы обрадоваться, как глухой стук, сопровождаемый звоном разной тональности, дал нам понять, что волны, беспрепятственно перекатываясь по каюте, уносят остатки снаряжения. Мы могли бы, хоть это и рискованно среди ночи, нырнуть в каюту и спасти наиболее ценные предметы. Но куда их поставить? Пришлось сделать вид, будто ничего не происходит...

Наступило утро. Ураганный ветер, грозивший затопить нашу хрупкую платформу, заставил убрать паруса, и сразу качка стала сильнее. А тут еще опять пошел дождь. На этот раз мы уже не кричали от радости.

День за днем, ночь за ночью продолжалась штормовая погода. Дождь лил почти без остановки. Мы шли без руля и без ветрил, и могучие волны делали, что хотели, с плотом — вернее, с жалкими остатками плота. Наши силы медленно иссякали, а с ними и воля к жизни.

Теперь, вспоминая те ужасные дни, я склонен думать, что нас спасла качка: если бы мы не согревались вынужденным движением по крыше, не миновать нам воспаления легких. Для Эрика мы ухитрились соорудить палатку, но все-таки то и дело приходилось выжимать его одежду.

27 июля мы решили, что приходит конец. С утра было пасмурно завывающий ветер беспощадно хлестал обнаженные дрожащие тела Только обсохнешь — как снова начинается дождь, и промокаешь до нитки.. Высокие волны лизали края крыши и время от времени обдавали нас для разнообразия солеными каскадами. Все угрюмо молчали; вдруг раздался голос Ханса: он сообщил нам, что по возвращении в Чили переменит специальность — займется сельским хозяйством, и мечтательно добавил:
— Представляете, какое это будет наслаждение: взять в руки добрую пригоршню земли...

Ханс нередко разгонял нашу мрачность юмористическими замечаниями; от него сплошь и рядом можно было услышать реплики, из которых явствовало, что он считает наше плавание чем-то вроде туристского похода, предусматривающего испытание участников в различного рода лишениях. Однажды Ханс совершенно серьезно пожаловался на то, что жизнь на борту проходит чересчур однообразно — словно в этом заключалась наша главная беда! А вообще я уважал Ханса за его неунывающий нрав. Неплохо бы и остальным быть такими.

Стемнело... И вскоре стало так холодно, что мы, несмотря на усталость, карабкались вперегонки по крыше, когда плот кренился. Говоря «мы», я исключаю не только больного Эрика, но и Хуанито — он, как ни странно, превосходно спал! Мы оставили его в покое, тем более, что он опять начал чудить.

С тех пор как плот стал тонуть, прошло два месяца, но впервые над нами по-настоящему нависла смертельная опасность. Я до того устал, что ощущал не страх, а скорее облегчение при мысли о том, что скоро погружусь навсегда в теплое мягкое море...

Наступило утро, на востоке родился рассвет. К моему невыразимому удивлению, не только я, но и все мои товарищи были живы. Волны угомонились, и плот кренился не так угрожающе; но все же мы боялись уснуть, хотя безумно хотели спать. Вдруг Жан, не говоря ни слова, сполз с крыши и исчез. Я до того отупел, что отнесся к его исчезновению совершенно безучастно. Но вот Жан показался снова — с газовой плиткой в руках. Пристыженный, я помог ему влезть и установить ее в ящик — для защиты от ветра, затем отыскал пачку сырых макарон. Вопреки нашим опасениям плитка действовала, и вскоре каждый получил по большой тарелке макарон.

Каким-то чудом смерть в последний миг отступила. Но сколько продлится отсрочка? Больше мы не выдержим: следующий шторм опрокинет плот. Чтобы спастись, — а после сытного завтрака я обрел волю к жизни,— надо что-то предпринимать. Что? Я взывал к товарищам, надеясь услышать гениальное предложение, но они лишь молча смотрели в пространство. Оставался Эрик. Он был в сознании и сам поманил меня к себе.

— Надо во что бы то ни стало увеличить остойчивость плота... — начал он твердо.
Я прервал его нетерпеливым жестом. Совет, конечно, превосходный, но мы и так уже все сделали.
— Я долго думал, стараясь представить себе, как поступил бы. на нашем месте полинезиец, — невозмутимо продолжал Эрик. — И нашел решение. Полинезиец попытался бы сделать балансир.

Разумеется, Эрик был прав. Большие лодки, на двадцать человек, полинезийцы уравновешивают одним тонким поплавком. Нам даже стало обидно, что мы сами не додумались до столь простого решения. Однако досадовать было некогда, и мы энергично взялись за дело, похвалив себя за то, что предусмотрительно привязали срубленные мачты вдоль плота.

Хуанито и Ханс образовали противовес (на большее они не годились — первый потому, что опять спал, второй из-за своей полной непригодности к морскому делу), а мы с Жаном прикрепили с наветренной стороны, под прямым углом к оси плота, две мачты. Оставалось найти подходящий поплавок. Полинезийцы делают балансиры из легкого хлебного дерева, но у нас его, к сожалению, не было, и мы привязали к эвкалиптовой жерди пустые бутылки. Получился превосходный поплавок.

Под вечер опять посвежело, но теперь качка была намного слабее, и нам лишь изредка приходилось перемещаться на крыше. По очереди удалось поспать. И утром 29 июля мы чувствовали себя почти нормально. Кстати, И погода наладилась. Настроение поднималось вперегонки с солнцем. Быстро подсыхали постели и одежда; мы лежали на крыше и наслаждались благодатным теплом.

Даже Хуанито оттаял настолько, что помог нарезать концы, когда мы решили получше укрепить балансир, от которого зависела теперь наша жизнь.

В полдень я смог — впервые за много дней — определить наше положение. Одного взгляда на карту оказалось достаточно, чтобы убедиться: с 25 июля нас отнесло на ЗСЗ, то есть прочь от островов Восток, Каролины и Флинта. Теперь прямо по курсу находился остров Старбак. Однако до него оставалось еще около 400 морских миль, а мы по горькому опыту знали, сколь капризен ветер, и потому не очень-то надеялись попасть туда. Впрочем, в тот миг всех гораздо больше занимала золотая макрель, которую Жан будто бы заметил в кильватере в обществе нашей неутомимой спутницы — бурой акулы. Он схватил подводное ружье, прыгнул в воду и первым же выстрелом пронзил добычу.

Но радость не вечна, особенно если плывешь на развалине. Зная это, мы почти не удивились, когда Эрик сообщил, что за время последнего шторма плот погрузился еще сантиметров на десять. У каждого из нас была своя метка, по которой он следил за осадкой плота, и мы быстро убедились в правоте Эрика. Да, нам удалось сделать плот остойчивее. Да, у нас оставалось воды и провианта на целый месяц. Но что толку в этом, если наше судно пойдет ко дну?

Единственный способ облегчить плот — выбросить за борт возможно больше груза. Мысль простая, но как ее осуществить? Мы уже утопили немало снаряжения; оставшиеся вещи казались нам совершенно необходимыми. Настало, однако, время пересмотреть свои запросы...

Мы окинули взором плот. На крыше — постели, сосуды с питьевой водой, остатки провианта. На корме в сети» подвешенной к двум столбам, качались пять чемоданов с личным имуществом. В каюте висели под потолком океанские приборы и фотоаппараты; где-то под водой стояли на палубе тяжелые ящики Жана с пробами морской воды и планктона. Наконец тяжелый, якорь с цепью.

Восемь ящиков с пробами — главный результат шестимесячных научных изысканий Жана. Может быть, он не станет так огорчаться, если мы начнем с чего-нибудь другого? Сказано — сделано! Бульк — якорь пошел на дно. Бульк —- цепь отправилась следом. Бедняга Жан, настал час ему приносить жертву... Погрустив с минуту, он развязал веревки, крепившие ближайший ящик. Опасаясь, что Жан пожалеет о своем героическом решении, мы поспешили освободить плот от остальных ящиков.

Закончив эту операцию, мы с гордым сознанием выполненного долга вскарабкались на крышу. Увы, результат ничтожный! Увидев нас, Эрик без слов указал на рацию и мотор, затем красноречиво кивнул в сторону моря.

В тот же вечер мы заправили движок последними тремя литрами бензина и пустили его. И что же вы думаете: стрелки приборов ожили — впервые после испытания в Кальяо! Дрожа от волнения, я схватил микрофон и стал вызывать:
— SOS, SOS, SOS. Здесь «Таити Нуи-II». Мы тонем! SOS, SOS, SOS...

Для верности мы повторили отчаянный призыв несколько раз, и после двух десятиминутных сеансов остановили мотор, с тем чтобы через два дня снова включиться в эфир. Но вот и третий день прошел, кончился весь бензин, а ответа нет...

Движок и радиоаппарат отправлены за борт. Теперь на плоту не осталась ничего лишнего, разве что наши чемоданы да мы сами.

Продолжение следует

Сокращенный перевод со шведского Л. Жданова

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ