На меридиане «Орлиного гнезда»

01 мая 1960 года, 00:00



Окончание. См. № 4.

IV

Полдень. Ербогачен

На правом берегу Нижней Тунгуски, на песчаных холмах, в чистом и сухом сосняке, вырос поселок Ербогачен, центр эвенкийского района. Достопримечательность Ербогачена — маленький домишко с нахлобученной накось дощатой крышей. Здесь, по словам стариков, проживал некогда изыскатель Вячеслав Шишков, здесь он коротал долгие зимние ночи, когда по небу ходили «белые столбы», отзвуки полярного сияния. Местные жители, читая «Угрюм-реку», узнают в деревне Ербохомохле приметы старого Ербогачена...

Первый гидросамолет появился в этих местах в 1937 году. Пугая гусей, он плюхнулся в свинцовую, холодную воду Тунгуски и, покачавшись на волне, гордо причалил к берегу. Летчики поднимали в воздух смельчаков, и те, млея от чувства высоты, удивлялись тому, как велика и необозрима тайга и как безграничны возможности человека, покорившего сибирские расстояния.

Регулярные рейсы из Киренска в Ербогачен начались уже после войны, но аэродрома долгое время не было, и самолеты садились на луг, в нескольких километрах от села. С одним из таких «кукурузников» в Ербогачен прилетел долговязый и на редкость худой молодой человек в бушлате и мичманке. Через день председатель поселкового Совета на общем собрании представил начальника аэродрома Евгения Лаврентьевича Прошутинского, бывшего моряка.

— Значит, так, — сказал начальник, у которого не было ни подчиненных, ни аэродрома. — На сегодняшний день мы не имеем даже приличной посадочной площадки, но на завтрашний мы должны иметь авиационный порт, где пассажир мог бы отдохнуть, оформить билет и прочее. Поскольку средств у нас нет, то будем строить методом народной стройки.

Приезжий развернул перед собравшимися карту района. Деревни, изображенные на ней, были соединены красными линиями.

— Благодаря аэродрому Ербогачен станет транспортным центром, — пояснил Прошутинский. — Нам с вами не придется выпрашивать лошадку и тащиться в соседнее село, как это наблюдалось до последнего времени...

В следующее воскресенье двести человек вышли на строительство аэродрома. Они рубили деревья, и распорядитель работ Прошутинский подкладывал под пни желтые кубики аммонала. Лицо начальника будущего порта было обожжено и запорошено песком, разлетавшимся от взрывов. Он носился от одной группы рабочих к другой и хриплым голосом отдавал указания. Такой уж был человек неугомонный... Прошло несколько месяцев, и Прошутинский поднял над аэропортом флаг воздушной навигации.

В этот богатый событиями день Прошутинский отправляет в «почтовое кольцо» Сашу Хивинцева, командира звена легких машин. Пилот, приняв с очередного киренского самолета почту, развозит ее по кругу, пролетая над самыми отдаленными селами. «Кольцо» позволяет таежникам получать газеты в один день с иркутянами. Когда самолет Хивинцева отрывается от земли, наступает очередь второго «Яка». Пилот Валерий Плосков летит к геологам, на «оперативную точку», куда должен прибыть и вертолет Касьяненко.

Прошутинский поднимается на второй этаж к узлу командной связи, чтобы отправить машину. Сейчас произойдет обычный радиоразговор, ритуал прощания:
— Взлет разрешаю... Ваш взлет зафиксирован в одиннадцать часов тридцать две минуты.

Самолет выруливает к опушке соснового бора и поворачивается, бороздя задним колесом землю.
— Евгений Лаврентьевич! — радист метеостанции смотрит на Прошутинского снизу, из люка. — Срочная телеграмма.

«Немедленно свяжитесь с бортом 31408, находящимся оперативной точке, — читает Прошутинский. — Срочно отправьте борт для транспортировки тяжело больного охотника близ устья реки Чиркуо. Точные координаты местонахождения больного получить местных жителей».

Начальник аэродрома берет микрофон: — Плоское! Взлет задерживаю. Примешь срочную телеграмму.

Начальник порта сбегает по лестнице — она отвесна, как трап на корабле, — и, торопясь, заводит свой старенький «Иж», чтобы отвезти телеграмму пилоту.

— Ваш взлет зафиксирован в одиннадцать тридцать пять.
Прошутинский выключает передатчик и спускается к метеорологам. Начальник станции, молодой якут в темно-синем кителе, отрывается от карты, на которой цифрами и волнистыми линиями изобар обозначены зреющие дожди и ветры. Осень — пора неустойчивая.

— Что у нас на завтра?
— Теплый фронт от Красноярска подойдет к Брбогачену рано утром, ухудшение видимости, ветер до восьми баллов, временами дождь.

Прошутинский прикидывает: через два с половиной часа «Як» Плоскова прилетит на «оперативную точку», где находится вертолет Касьяненко. Приняв задание, вертолет отправится в Наканно — это два часа лета. Там заправка. Итак, Касьяненко сможет выйти из Наканно к устью Чиркуо в шестнадцать тридцать. Сумерки наступают в девятнадцать. Пожалуй, не успеет. Если же Касьяненко понадеется на утро, то его задержит непогода.

Прошутинский нервно крутит ручку телефона.

— Райздрав? Я насчет больного охотника. На всякий случай сообщите в Наканно, пусть медсестра выедет к охотнику на оленях.

V

Полдень. «Оперативная точка». Наканно

Геологи провожали вертолет, обступив его кольцом; придерживали войлочные шляпы с вуалью антимоскитной сетки.

Механик Бахарев плотно прикрыл металлическую дверь вертолета и, поднявшись по лесенке в кабину, примостился позади летчиков на свое шаткое сиденье — ремень, протянутый от стойки к стойке. Как на качелях.

Касьяненко, командир машины, уже запустил мотор и включил трансмиссию; стоял оглушающий треск. Бахарев надел наушники и приладил к шее, у подбородка, легкий ларингофон в чехле.

Он видел только широкую спину командира, которую обтягивала лоснящаяся кожаная куртка. Касьяненко чуть двинул плечом, потянув рукоятку общего шага винта. Механик ощутил, как возросла тяжесть его тела. Вертолет начал подъем.

В выпуклом плексигласовом окне кабины Бахарев увидел зеленые палатки геологов. Вертолет набирал высоту и увеличивал скорость. Второй пилот Ясаков, пригнувшись, следил за приборами. Его русые волосы, выбившиеся из-под ободка наушников, стояли торчком. Солнце золотило их. Касьяненко выводил машину к Тунгуске. — Успеем, Володя? — слова Бахарева по проводам побежали в наушники первого пилота.

— Посмотрим, — ответил Касьяненко.
Он не любил поспешных выводов.
— Главное — заправка, — сказал Ясаков. — Час ухлопаем. Каждое ведерочко процеди!

Механик поудобнее устроился на своем покачивающемся сиденье. Бахарев любил летать с Касьяненко: прекрасный пилот. Может быть, чересчур сдержан. Ни лишнего движения, ни лишнего слова. Вечно в командировках. По дому скучает. Никому и никогда он об этом не говорит, но Бахарев знает командира. Как только Касьяненко начнет мурлыкать свою любимую «Бодайбинку», значит заскучал. Лежат они где-нибудь у геологов в палатках и вдруг слышат: «А наутро быстрые олени унесут тебя в неведомую даль; уезжала ты одна по Лене, увозила радость и печаль». Славная песня, сибирская, простая.

Вертолет ударился в облако, потом, чуть накренившись, подхваченный нисходящим потоком воздуха, стал терять высоту. Касьяненко осторожно выровнял машину.
— Бахарев! Ты что, уснул?

Под вертолетом поблескивала холодная Тунгуска. Погода ухудшалась. Стройные шеренги облаков стремительно атаковали вертолет. От них тянулись сизые клочья. Когда машина проходила под облаками, в кабине ощущалось их холодное, влажное дыхание.

Стрелка летных часов показывала четыре часа. Касьяненко повел вертолет на снижение. За невысоким темным хребтом — Наканно.

В доме у заведующего красным чумом Лени Монахова гости — Миша Путугир, двадцатисемилетний преподаватель школы-интерната, и медсестра сельской больницы Валя Березина, круглолицая, застенчивая: скажет слово, и щеки пунцовеют.

Хозяин угощает приятелей крепким чаем, уликтой — сушеным протертым мясом лося, приправленным медвежьим салом. Голубичное сало, самое ароматное и нежное. Монахов сам стрелял зверя, и чудесным, редким оказался зверь — любителем голубики. Кедровый и муравьиный медведи — те хуже, знаток это понимает.

— Хорошая уликта, — хвалит хозяина Миша.— Очень хорошая. Мы эту уликту с собой в дорогу возьмем. Она что консервы.

— Отчего не взять? — соглашается Леонид.
Он, как и его друг, избегает разговоров о нелегком путешествии в тайгу. Что толку в обсуждениях? Надо пройти — и все тут.

Но Валя Березина живет в Наканно без году неделю, она не знает местных обычаев и традиций, сдержанность собеседников ей непонятна, кроме того, ее слишком тревожит мысль о дальней дороге, безлюдной тайге.

— Хоть бы вертолет прилетел... — говорит она, конфузясь. — Я ведь на оленях никогда не ездила.

— Ты оленя не бойся, — успокаивает учитель. — Олень смирный. Аптечку-то собрала?
— Собрала.
— Ничего, дед у меня крепкий, — говорит заведующий красным чумом. — Правильный старик.

Где-то далеко за Тунгуской возникает неясный гул. Он усиливается, и стекла окон отвечают ему дребезжащим отзвуком. Все трое — и хозяин и гости — не раз летали на «Яках» и «Антонах», но этот стрекочущий,— громкий и назойливый звук не похож на гудение их моторов. Путугир бросается к окну. Тень огромной машины проносится по улице.

— Вертолет! — кричит Михаил. — Бегом на поле!

Бахарев увидел у вертолета восторженную, галдящую толпу ребятишек. Воспитанники северного интерната глядели на механика десятками пар черных любопытных глаз.

— Вот тебе помощники, — крикнул сверху, из кабины, Касьяненко. — Будут бензин носить.

Оставив второго пилота и механика у машины, Касьяненко отправился на метеостанцию. Заведующую станцией Фаркову командир застал на площадке, у флюгерной мачты.

Флюгарка, жестяная доска, была сдвинута ветром к цифре «пять». Пять баллов.

— Вон Дага, — Фаркова указала на дальнюю сопку, торчащую из тайги, словно нос тонущего корабля. — Уже в дымке. Тут телеграмма для вас из Ербогачена была. Теплый фронт подходит.

Касьяненко огляделся. Низкие облака плыли над поселком. Тусклое солнце освещало дощатые крыши; ветер срывал дымки из труб и нес их за Тунгуску, рассеивая в воздухе. Теплом, уютом веяло от этих крыш и труб. Остаться?

Его никто не осудит, если он решит отложить полет. Погода ухудшалась, светлого времени оставалось мало, а ночная посадка здесь невозможна. Скажут, он правильно решил. Летчики оценят его рассудительность. Но никогда они не пожмут его руку с такой сердечностью, радушием, как раньше, когда они приветствовали своего «Касьяныча», возвращавшегося из очередной командировки в таежные тылы.

Оставшись, он не нарушил бы ни инструкций, ни предписаний, советующих быть расчетливым и осторожным, но он нарушил бы неписаный и святой закон взаимопомощи. Во имя этого закона утлые суда, получив сигнал «SOS», в бурю и метель идут спасать погибающих, хотя никто не гарантирует им удачу и собственное спасение, во имя этого закона человек бросается в горящий дом, чтобы вынести из него больного...

Ясаков и Бахарев ждали его у вертолета. Механик вытирал ветошью залитые бензином руки. Лицо его блестело от пота.

Касьяненко оглядел любопытных, собравшихся у машины.

— Кто из вас знает, где больной охотник?
Рослый смуглый парень протиснулся сквозь толпу:
— Заведующий красным чумом Монахов.
— Мне бы кого постарше, — сказал командир.— Не прогулка.
— Это его дедушка, больной-то, — подсказали из толпы. — Василию Прокопьичу Ленька-то, однако, родной внук. Пускай старается для деда, товарищ летчик.

— Ладно, залезай, парень, — сказал Касьяненко.

Леонид лег на пол и приник глазами к плексигласовому окну в люльке, выступающей в днище вертолета. Он видел траву, желтую, уже прибитую морозами, потом трава стала уходить от него, и вот это уже не трава, а березки, растущие у посадочной площадки, и через несколько секунд все Наканно поместилось в окне.

Лес качнулся, встал косым гребнем — вертолет, поворачивая, ложился на курс, и внизу поплыли сопки, озера, болота; упавшие, разбросанные, как спички, березки; какие-то реки с замысловатыми мегами (Мег — речной мыс (местное).). Исчезли знакомые приметы — за ломанные деревья, расщепленные стволы сосен, зеленоватые, причудливые, неповторимые в своем облике нагромождения камней на берегах рек. Монахов не узнавал исхоженной им тайги. Под ним была тайга мертвая, лишенная звуков, запахов, лишенная движения, лишенная ощутимого на земле тока жизни — он не понимал ее, он глядел на нее с удивлением. Ему никогда не приходилось, как геологам или летчикам, изучать землю по карте, и теперь ее обобщенное, точно нарисованное по масштабу изображение никак не совмещалось с его представлением о тропинках, деревьях, сопках, ручьях, из которых и слагалась тайга.

Леонид похолодел от ужаса, думая о предстоящем разговоре с летчиками, когда они станут спрашивать его, где следует приземлиться. Один раз мелькнуло перед ним озеро, показавшееся знакомым. Голубую поверхность разрезали две чуть заметные, сходившиеся под углом линии — вероятно, ондатра плыла; точно, на том озере, которое он знал, были ондатры... Да ведь многие озера здесь были богаты ондатрами!

Если бы они шли по земле, он смог бы привести летчиков точно к тому месту, где лежал его дед, но сейчас он был совершенно растерян, он даже не знал, движутся ли они на север, к Чиркуо, на запад, к Илимпее, или на юг, к Кочеме.

...Бахарев спустился из пилотской кабины, тронул за плечо, прокричал, приникнув к самому уху:
— Верховья Чиркуо. Узнаешь?

Вертолет болтало. Потоки воздуха, спотыкаясь на сопках, то подбрасывали машину вверх, то, стекая в долины, старались прижать ее к земле.

VI

Вечер. Тайга. Ербогачен. Киренск

К вечеру Василию Прокопьичу показалось, что он чувствует себя лучше. Он смог чуть-чуть привстать, опершись на правую руку. Голод почему-то не беспокоил его, вот только сердце...

Брезент, светившийся изнутри бледным желтым светом, поблек — лиственницы уже заслонили чум от солнца. Старик страшился приближающейся ночи, чуял: она может стать для него последней.

Серый, лежавший клубком у входа в чум, вдруг вскочил и заворчал. Должно быть, сохатый побрел к реке пить. Через минуту и старик услышал неясный гул. Он шел сверху, с неба, и старик понял, что это самолет.

Он сделал попытку привстать, но не смог. Серый лаял на небо — заливисто, звонко, как лают собаки, когда хотят привлечь внимание человека. Шум усилился, и тут старик со страхом подумал о том, что неопытный летчик примет поросшее травой болото за ровное поле и попробует сесть, и тогда...

Шум винта стал удаляться. «Нет, хороший летчик», — решил старик. Ему как-то не пришло в голову, что летчик попросту мог не заметить оленей и чума; он всегда считал, что сверху в тайге можно различить каждое дерево, каждый кустик — ведь чем выше, тем лучше видно.

Измученный вконец пробирался Афанасий Прокопьев из Наканно к реке Чиркуо, туда, где он оставил свои сети, и лодку, и выловленную рыбу, которую не успел засолить. Рыбак сквозь тонкий, просвечивающий березничек увидел стальную стрекозу. Противоборствуя ветру, как-то боком пролетела она под облаками, и долго еще Афанасий слышал треск мотора, махал вслед ушанкой. Значит, дошла телеграмма, летят за Василием Прокопьичем — хорошо это, однако.

Ербогаченский «Як» заходил на посадку... Через десять минут Саша Хивинцев поднимался в мезонинчик, с легкой руки начальника порта получивший название «радиорубки».

— Прошелся по кольцу, — доложил пилот Прошутинскому. — Все в порядке. Что Касьяненко?

— Не слыхать, — ответил Прошутинский.
— Слушай, Женя, пошли меня завтра в Наканно. Посмотрю, как и что.

— Пассажиров нет, — мрачно ответил начальник порта.
— Найду пассажиров, коммерческая душа, — сказал Хивинцев. — Родичей своих посажу и заставлю деньги платить...

— Не трави душу, Саша, — сказал бывший моряк. — Погоды завтра не будет, понял?

Дежурные метеорологи отмечали наступление фронта, охватывающего бассейн Нижней Тунгуски с флангов. Радисты сообщили, что Киренский порт закрыт ввиду низкой облачности и осадков.

Пилоты, собравшиеся для тренировочных ночных полетов, разошлись по домам. Скробов отпустил ребят: дождь. Тихо стало в дежурке; слышен за окнами стук капель. Зазвонил телефон. Скробов узнал голос дежурной санавиации.

— Ничего нового, Екатерина Ивановна. Да вы не беспокойтесь. А я и не думаю волноваться. Просто так засиделся...

Заместитель командира киренского летного подразделения Науменко спустился в диспетчерскую, насыщенную, как всегда, гулом радиоголосов. Белые нити, бегающие на зеленых, круглых экранах локаторов, отмечали движение машин, которые проходили над Киренском к аэропортам, еще не охваченным непогодой. Из окон диспетчерской, сквозь частую сетку дождя, видна была блестящая, пустынная посадочная полоса.

Науменко склонился над столом диспетчера местных воздушных линий. В бланке полетов стояли отметки о прибытии самолетов в порты, и лишь против цифры 31408 была незаполненная графа.

— От «МИ-4» нет сообщений?
— Нет.
— Если до утра не получите известий, вышлите Чебакова или Скробова на поиски.

Науменко отошел к следующему столу. Он хотел думать, что с вертолетом ничего не случилось. В подразделении гордились тем, что у них «элемент риска сведен к нулю». И все-таки... Даже если не прекратится дождь, лучшие летчики вылетят в тайгу на помощь.

VII

Вечер. Тайга

Как-то воскресным днем — было это еще до перехода к вертолетчикам — Касьяненко вместе со Скробовым отправились из аэродромного поселка в Киренск. Плыли через Лену на пароме. Пыльная улица с дощатыми тротуарами привела к старому саду — парки здесь, в Сибири, называют садами... Тополя с морщинистой корой бросали жесткие листья на светлые песчаные дорожки. Касьяненко подошел к обелиску, светлевшему у ограды, прочел выгравированное на медной дощечке: «Вечная память героям авиации, погибшим на славном посту за овладение Севером».

Сидели на скамейке в парке у обелиска; Скробов рассказывал о пилоте Алеше Юдаеве и механике Алеше Захарове, двадцатилетних ребятах, вылетевших в Наканно и заблудившихся в облаках. На их стареньком «По-2» не было ни рации, ни радиокомпаса, ни авиагоризонта; доверившись чутью, они старательно маневрировали в слое облаков и, наконец пробив его, вышли на реку и полетели к ее верховьям в надежде встретить жилье. Они ошиблись, приняв зимнюю Илимпею с ее безлюдными берегами за Нижнюю Тунгуску. Кончился бензин. У ребят был с собой бортпаек: буханка хлеба и три банки консервов. И еще ракетный пистолет. Две недели выбирались из тайги. Их нашли весной: механик и пилот лежали обнявшись — видно, согревали друг друга в своей последней ночевке на снегу.

Они оставили записку: «С воздуха зимняя Илимпея сильно напоминает Тунгуску: необходимо тщательное уточнение ориентиров».

«Их промах понятен, — сказал тогда Скробов. — Они были первыми. Но если бы сейчас кто-нибудь повторил их ошибку, я бы считал это оскорблением памяти о них. Знание Севера оплачено слишком дорогой ценой...»

И вот Касьяненко стоит у своего вертолета на берегу реки, которая, как уверяет карта, называется Чиркуо. Он с укором смотрит на заведующего красным чумом — Леонид опустил голову, нервно сжимает кулаки.

Неподалеку, за ольховником, журчит на каменистых отмелях река; оттуда несет холодом, сыростью. В противоположной стороне, на склоне пологой сопочки, — сосняк. Вершина сопки освещена солнцем, она — единственное яркое, радостное пятно в сгущающихся сумеречных тонах.

— Да ты уверен, что старик здесь? — спрашивает Касьяненко.
— Непонятно сверху-то, — глухо отвечает Монахов. — Ошибся, вот и сели...

— То-то я смотрю — снижаемся, а оленей не видать, — вставляет механик. — Ведь говорили, что при старике олени. Они хорошо приметны — точно шахматная доска, черные и белые.
— Товарищ Касьяненко! — голос у Леонида дрожит. — Разрешите, я сбегаю на берег, погляжу...
— Ладно, парень.

Касьяненко бросает на землю планшет, и трое друзей присаживаются на корточки. У командира нет никаких сомнений, что перед ними Чиркуо. У иных рек нет таких характерных излучин в виде цифры «два», которую они видели перед тем, как пойти на снижение. Касьяненко рисует на целлулоиде планшета окружность. Где-то в этом районе находится больной. «На одном из притоков Чиркуо близ устья». У этих притоков нет названий, бесполезно руководствоваться картой. На проводника надежды, кажется, нет: вконец растерялся. Остается одно — осмотреть устья всех притоков. Их в этой окружности восемь. Стало быть, потребуется от десяти до восьмидесяти минут. Можно успеть.

Ясаков кивает головой: что ж, расчет верен.

На минуту все трое прислушиваются к тайге. Ветер несет с сопки, поросшей сосняком, глухой шум, точно морской прибой. Желтый с полосатой спинкой пробегает по траве бурундук — спешит к закату убраться в теплую нору. Откуда-то с озерка, скрытого за лесом, доносятся тревожные крики диких гусей. Осень. Безлюдье.

Бахарев неожиданно смеется и толкает локтем Касьяненко:
— Слышь, Касьяныч, представь картину: назначают тебя на «ТУ», и ты при галстучке, в пиджачке идешь по салону, а вокруг — стюардессы и семьдесят чистеньких пассажиров.

— Не трещи, выхлопная труба, — насмешливо обрывает механика Ясаков.

Но Бахарев доволен. Обстановка разрядилась.

Леонид шел по слежавшейся плотной гальке, не обращая внимания на воду, лизавшую новые туфли, — ичиги не успел надеть, спеша к вертолету. Теперь, когда он чувствовал под собой землю, к нему вернулась уверенность. Чиркуо больше не была голубой лентой, брошенной на таежный ковер. Перед ним бежала река со своим неповторимым цветом, особым, понятным ему запахом, характерным плеском, и очертания ее берегов уже казались ему знакомыми, в памяти постепенно и все более отчетливо проявлялись виденные когда-то картины. И точно — вот у этих трех камней, треугольником вдающихся в воду, он проплывал на своей лодке в прошлом году, и здесь, в двухстах метрах выше по течению, он удил хариусов. Еще выше, в километре от трех камней, — виска, соединяющая озеро с Чиркуо. Леонид прислушался к гомону гусей — да, там и озеро, а за ним, у небольшой безымянной речушки, должен стоять чум деда. Афанасий так и говорил: «повыше озерца». Видно, они пролетели над чумом, не заметив его. Скорей к летчикам!

Касьяненко ведет вертолёт над рекой. Вода еще светла, но в тайге, на склонах сопок, путаются, густеют тени. Альтиметр показывает стометровую высоту.

— Только бы парень на этот раз не напутал, — говорит Ясаков. — Поднимись повыше, осмотрим весь район.

Командир осторожно подтягивает рукоятку шаг-газа, и земля начинает удаляться. Горизонт открывает все новые и новые шири. Гусиное озеро, подернутое крупными морщинами ряби, за ним, за березовым пролеском, трава, точно сыпью, покрыта кочками. Болото.

И тут, неподалеку от болота, на лесной полянке, Касьяненко замечает странные черно-белые пятна, подобные тем, какие ставят на аэродромах для обозначения взлетных полос.
— Бахарев, погляди! Механик протискивается к окну.
— Олени, убей меня гром, олени!

Вертолет скользит к поляне. Касьяненко видит оленей, конусообразный чум, двух лаек... Людей нет. Поляна слишком мала для того, чтобы приземлиться близ чума, и пилот описывает большой круг над болотом. Посадка — это самый тонкий и ответственный маневр в летном искусстве.

— Будем зависать, Альберт, — говорит командир Ясакову. — Присматривай подходы. Черт бы побрал ветер!

Касьяненко обдумывает, как зайти на посадку. С юго-западной, подветренной стороны, у озера чистая, не тронутая рябью вода. В этом углу ветер, сорвавшись с берега, не успевает поднять волну. Значит, заходить надо с северо-востока, против ветра. Пилот гасит скорость вертолета. Машина идет над кустарником к самому краю болота: там вроде участок с высокими крепкими кочками.

«МИ-4», ревя пущенным на полные обороты мотором, повисает в десяти метрах над болотом и медленно, почти по прямой, снижается. В метре от земли Касьяненко останавливает машину, уравновесив ее тяжесть силой вращения винта. Для командира наступает самая трудная работа: надо удержать вертолет на одной высоте. Касьяненко выбирает ориентир — ольху, своей вершиной приходящуюся как раз под среднюю планку окна, и заставляет вертолет висеть так, чтобы ольха не меняла положения в окне. Теперь он должен справиться с ольхой, и только.

Все остальное сделают ребята. Смастерят носилки и осторожно, по кочкам, перенесут больного. Вот и все.

Потом они взлетят и сядут в Наканно.

Потом вернутся в Киренск. И когда их спросят, как прошел рейс, скажут: ничего, слетали. Или с усмешкой упомянут о рублях, которыми бухгалтерия измеряет налетанные километры...

Конечно, на рубли им начхать. Просто не хочется разглагольствовать о том, что составляет дело всей их жизни. Они никому не скажут, что чувствовали, решившись на этот полет. Может быть, вспомнят об озере, покрытом крупной рябью, или о флюгарке, показывавшей пять баллов. Пусть тот, кто умеет догадываться, поймет.

Касьяненко включает сирену, и Бахарев, открыв дверцу, прыгает из висящего вертолета на мягкую кочку. Ольха хочет покинуть свое место под планкой окна и уходит вниз, но Касьяненко чуть приметным движением руки заставляет ее вернуться. Командир поглощен борьбой с непослушным деревцем, он не замечает двух лаек, выбежавших из леса к болоту...

Радист местного отделения связи, склонившись над аппаратом, выбил две телеграммы: одну в Киренск, в управление, вторую в Ербогачен, заведующей райздравом. Через час диспетчер местных линий сделает отметку о прибытии борта 31408 в Наканно. А еще через несколько дней о содержании телеграмм узнают все, кто находится в тайге, — и Данила Петров, и Афанасий Прокопьев, и все промысловики, пользующиеся эстафетной охотничьей почтой.

Хивинцев вылетел в Наканно, когда тайга уже была припудрена чистой порошей. Озера матово поблескивали серебряным тонким ледком. Хивинцев вез в Наканно виноград, прибывший из Китая.

В районе начался отлов ондатр на озерах, и встречающих оказалось мало. К «Яку», притормозившему на мерзлой крепкой земле, подошли три геолога, с запозданием вышедшие из тайги, и старик эвенк в больничном халате, смуглый, молчаливый и торжественный.

Старик протянул Хивинцеву узкую жесткую ладонь и спросил, не видел ли пилот командира по фамилии Касьяненко.

— Касьяныч летает далеко, — весело ответил Хивинцев.
Старик не спеша раскурил потрескавшуюся трубку.

— Подарок ему хочу сделать, — сказал он. — Если увидишь Касьяненко, скажи: Василии Прокопьич в гости ждет.

Геологи почтительно слушали разговор летчика с охотником. Один из них, двадцатилетний бородатый парень, спросил:
— Касьяненко? Это тот, который вывозил нас с пожара?
— Может, и он, — сказал Хивинцев.

В. Смирнов

Просмотров: 4521