По дорогам мира

01 февраля 1960 года, 00:00

На юг от автострады

Мы не имели об этом столь ясного представления, когда по приезде в Будапешт засели на острове Маргит над картами Юго-Восточной Европы, чтобы окончательно решить, куда двигаться дальше. Предстояло наверстать незапланированные три дня задержки в Будапеште, — сказали нам в белградском посольстве. — И хотя кратчайшей путь в Тирану идет через Крагуевац и Митровицу (избрав его, мы потеряли бы возможность полюбоваться Адриатикой), мы отправились по дороге Белград — Сараево — Мостар — Дубровник — Титоград.

— Вы правильно выбрали — сказали нам в белградском посольстве — Сразу заберетесь на Балканы!

Прямые сквозные шоссе, особенно если они содержатся в хорошем состоянии, хотя и льют бальзам на душу автомобилиста, лишают его общения с живыми людьми. Если, конечно, не считать водителей машин, проносящихся со скоростью ста двадцати километров в час по бетонированной «автостраде Тито», как ее здесь называют. Подлинную жизнь тщательно скрыли от глаз путешественника геодезисты, проложившие белую бетонную ленту так, что с нее исчезли деревни, ревущие ослы, базары, люди с граблями и косами, мальчишки-пастухи с небольшими стадами овец, церкви и трактиры.

— Мирек, пойди, пожалуйста, спроси, не сбились ли мы с пути?

Мы были в деревне Кузмин, километрах в трех после поворота с автострады на пыльную, ухабистую дорогу. Перед нами раскинулась широкая деревенская площадь, и нам почему-то представлялось, что на юг надо ехать через нее. Но дорожный указатель с мелкой надписью кириллицей «Биелина» неумолимо повелевал брать вправо. А на автомобильной карте в деревне Кузмин вообще не значится никакой развилки.

— Они говорят — десно, то есть направо. «Биелина, Зворник — десно!»

— В таком случае поедем десно.

Дорога вьется по слегка всхолмленной местности, обходит березовые рощицы; вдоль дороги тянется узкая тропинка для велосипедистов, местами изрытая глубокими ямами. Ямы — дело рук дорожника, который время от времени раскапывает тропинку, чтобы не возить издалека материал для ремонта дороги.

И все-таки здешним дорожникам надо отдать должное. То и дело мы проезжаем таблички с надписью «Путар, участок 18 — влево, участок 19 — вправо». Потом «Путар, участок 19 — влево, 20— вправо». И так далее, от города к городу, по всей стране. С той лишь разницей, что сербский «путар» в Далмации превращается в «цестара», в Македонии — в «патара». Всюду дорожники заботливо ухаживают за своими участками, зная, что от таблички до таблички дорога находится в их власти, что они за нее отвечают. Дорожники гордятся своей профессией и, чтобы каждый нашел их, ставят у дороги собственные указатели: «Путар 24 — 300 м».

Это значит: «Я, путевой обходчик участка 24, живу в трехстах метрах от дороги влево, загляни ко мне...»

В семнадцати километрах от Кузмина дорога вкатывается на старый узкий мост, о котором нам говорили еще в Белграде. Перед мостом — шлагбаум. Право проезда по этому мосту делят между собой автомобилисты и машинисты, а поскольку паровозы обладают превосходством в весе, они заявляют о своем приоритете не только свистками, но и массивным железнодорожным шлагбаумом. Вдобавок ко всему, это мост через реку Саву, которая образует границу Хорватии и Боснии. Такую достопримечательность мы, конечно, сфотографируем.

Решетка моста так и просится на пленку.

На синей машине подъехал Роберт; Иржи уже выскочил и бежит на противоположный конец моста, чтобы сделать снимок. Щелчок, знак рукой, машины подъезжают ближе, второй снимок — с машинами в кадре. Караульный у шлагбаума приветливо улыбается: «Добар ден, добар ден». Вдруг из будки выскакивает второй караульный, протирает заспанные глаза и бросается к нам:
— Вы сликали?
— Да, «сликали», ведь это очень красивый мост, такого мы еще не встречали.

Караульные некоторое время переругиваются, один «за», другой «против». Верх берет противник фотографирования. Он бежит закрывать шлагбаум, но соображает, что оставить нас просто на рельсах нельзя, и начинает браниться, чтобы хоть так излить свою злость на тех, кто разбудил его. После умиротворяющей сигареты караульный, представляющий умеренную сторону, добродушно машет рукой: мол, можете ехать. А «оппозиция» добросовестно записывает в замусоленную тетрадку номера машин.

— Поезжайте! — наконец казенно разрешает он. И подкручивает усы, вероятно, чтобы придать больший вес своему приказу.

Край вокруг зелен и красив, искрящееся солнце сияет над ним. Рядом с дорогой течет Дрина, прозрачностью и чистотой напоминающая Ваг под Татрами. «Гей, горе гай, доле гай...» — воспоминание разом превращается в песню.

Впереди показывается острие минарета. Первый минарет на нашем пути. Сколько времени будут сопровождать нас по дорогам мусульманского мира эти остро заточенные карандаши, пишущие на небосводе?

Мужчины в узких черных штанах, женщины, закрывающие нижнюю часть лица цветными платками, в подобранных широких шароварах, которые напоминают поношенные брюки-гольф или сильно вытянутые спортивные брюки. Городок Биелина. Это не только Босния, Балканы, но и преддверие Востока...

Зворник — всем выйти из машины!

За исключением крупных городов, заправиться бензином в Югославии — целое приключение. Бензораздаточных колонок нет. Бензин из бочек переливают в открытые десяти- или двадцатилитровые жестянки и уже из них в баки. При таком способе нельзя контролировать точность отпуска горючего, к тому же по пути от бочки к машине с пол-литра бензина расплещется. Но продавцов это не очень-то волнует. Незаметно также, чтобы водители грузовиков особенно близко принимали к сердцу наставление: «пушение забранено» — «курить запрещается».

На окраине Зворника мы заправили бензином наши «татры», но тут появляются два милиционера и предлагают нам пройти в комендатуру. Это где-то на другом конце города. Со всех сторон сбегаются люди — посмотреть, как милиционеры ведут двух иностранцев.

Отлично! Снова нас задерживают из-за этого моста! Усатый как следует раззвонил о нас по телефону. В таком случае надо идти, как говорится, «к мастеру, а не к подмастерью», иначе нам придется ехать по Югославии от стражника к стражнику.

— Будьте любезны, проведите нас к начальнику.
— Коменданта здесь нет.
— Хорошо, мы подождем.
Комендант пришел, терпеливо выслушал объяснения, просмотрел паспорта и журналистские удостоверения. Было видно, что он понимает нелепость «дела», но не может отступить, ибо служба есть служба.

— Что по тому мосту ходил Франц-Иосиф, вполне возможно. Мост-то действительно старый... Но все-таки это мост!
— Однако на границе нас не предупредили, что в Югославии нельзя снимать исторические места. Хоть бы повесили на мосту дощечку, что, мол, «сликать» запрещено.

— Вы правы, но пленку я у вас все равно отберу, это мой долг.
Затем с трудом составили протокол, пообещав обработать пленку в названном нами проявителе и вернуть оставшиеся кадры.
— Поймите, мы же порядочные люди и уважаем туристов всех стран.
Когда мы уже садились в машины, Иржи сказал:
— Жаль пленки, конечно, мы ее не увидим. Черт с ним, с мостом, но ведь там были и другие интересные снимки. Мирек, а разве ты тот мост не фотографировал?

— Фотографировал, и даже на цветной пленке. Но меня об этом не спрашивали. Я пошлю его Саве, ведь это же мост через Саву!

****

Никто из нас четверых, умывающихся сейчас, на рассвете, в хрустально-прозрачной воде Неретвы, никогда раньше не был в Югославии. Югославия для нас — чистый лист. Впрочем...

— Югославия — это одни пляжи, желтый песок, пальмы, синее, как на открытках, небо...
— ...отталкивающая для пейзажиста безвкусица. Но зато в Сплите горят над морем великолепнейшие звезды...
— ...а еще тут побывали учительницы-чешки, и, говорят, акулы так и норовили съесть хотя бы одну, чтобы на следующий туристский сезон Далмация стала еще привлекательнее...
— Вы забыли о Герцеговине, этой «сплошной равнине».

Посидел бы тот, кто это придумал, вчера за рулем вместо меня двести семьдесят километров! У меня до сих пор руки как мертвые.
Кто это сказал, что мы ничего не знаем о Югославии?..

***

Море от нас всего в каких-нибудь тридцати километрах по прямой. Согласно всем правилам рельефу следовало постепенно понижаться, потом, скажем в просветах между кипарисами, должен был бы открыться синий простор...

Но все не так. Неретва исчезла в ущелье, а дорога проворно лезет вверх, в иссушенную пустыню. Если человека из каменистой пустыни на границе ОАР и Ливии, завязав глаза, на сказочном ковре-самолете перенести сюда, он не найдет заметной разницы. Правда, кое-где тут проглядывает скудная растительность, задавленная голым, раскаленным солнцем добела камнем.

Через полчаса пути пустыня отступает, появляются виноградники, первые фиговые деревья с еще незрелыми, похожими на мелкие грушки плодами. И вот мы въезжаем в Меткович.

Просто не верится, как изменилось все вокруг. Дорога, петляя, бежит по узкой каменной стенке, торчащей посреди небольших полей, изборожденных сетью каналов. Видно, люди здесь стремятся урвать у природы каждую щепотку плодородной земли. С огромным трудом прокопаны водоотводные каналы, и жители добираются до полей на лодках, в лодках сушат сено, насаживая его на деревянные жерди причудливыми, похожими на сахарную голову охапками, чтобы зря не занимать ни пяди земли. А сам человек живет в каменных домиках, втиснутых между дорогой и скалами, разводит овощи на нескольких квадратных метрах почвы, которую наносил ведрами за каменную ограду. Свое жилище человек украшает бесчисленным множеством ярких цветов. Их развешивают в консервных банках и жестянках из-под бензина по краю крыши, сажают даже в трещины стен.

За Дальюлой дорога снова углубляется в горы. Море словно играет в прятки с нами: оно чувствуется в воздухе, да и, судя по карте, оно должно быть где-то под нами. И наконец
— Ребята, море! Первое море на нашем пути! Ольда, остановись вон за тем поворотом, необходимо сделать снимок.

Вон оно сверкает внизу под скалами. Небо над морем синее-синее, и мысленно прощаешь всем живописцам их «адриатическую» синеву, которую некогда считал безвкусицей. Однако две горные гряды, похожие на гигантских китов, держат море в клещах. Это полуостров Пелешац, и, значит, мы видим не море, а бухту Неретвы. Но все-таки это Адриатика!

Осколки далматинских впечатлений

Далмация — чудесный край. Вероятно, это оттого, что здешняя природа лишена вялой, «великосветской», оранжерейной красы; пляжи тут не устилают берега сплошной лентой: они скрыты створками каменных утесов, точно драгоценные жемчужины. А сверху над ними картина жестокой борьбы человека со скупой природой сменяется пестрой акварелью необозримых альпийских лугов. И снова ряды крохотных террасных полей, еще ниже — пейзаж со стройными кипарисами и раскидистыми туями, который, неизвестно почему, называют «библейским». И, наконец, неисчерпаемое разнообразие видов лазурного моря и бухт, невольно вызывающих мечтательные вздохи: «Эх, вот бы нам домой одну такую, совсем маленькую, с двадцатью метрами песчаного пляжа...»

А за местечком Слано попадаешь в фантастический край. Человек натаскал откуда-то плодородной почвы и засыпал ею круглые впадины, напоминающие лунные кратеры, предварительно очистив их от камней. Тонны этих камней перетащил он на собственном горбу, чтобы сложить из них высокие стенки. И вот всюду пролезающие овцы могут только сверху взирать на сочную зелень этих «лунных» полей: она принадлежит человеку. Он засеял искусственные садики Семирамиды кукурузой и луком, а овцам оставил окрестную сушь. И они ищут среди камня полусухие былинки...

Еще в Белграде один наш чешский друг, вручая пару страничек машинописного текста, сказал:
— Может, вам это пригодится. Я тут припомнил для вас кое-какие достопримечательности по маршруту. Не забудьте остановиться в Илидже и попробовать «пастрмке» — форель. Ее там великолепно готовят на масле.

Да простят нас: форели мы в Югославии не отведали. Пришлось наверстывать время, потерянное при задержке «по причине моста Франца-Иосифа», поэтому мы не попали ни к истокам реки Босны, ни в Илиджу. Не смогли мы также воспользоваться добрым советом и в отношении Дубровника. В записях рядом с его названием было написано: «Нуль метров над уровнем моря, 19 тысяч жителей, интересного с точки зрения фотографирования — на три дня, прочих достопримечательностей — не менее чем на неделю».

Когда мы въехали в оживленный Дубровник, до захода солнца оставалось часа два с половиной. Животы подвело, так как мы с утра ничего не ели. Мясной суп, жареная морская рыба, по глотку красного вина — обед и ужин разом, наскоро написали открытку домой — и снова в путь!

— Если у нас нет возможности снимать тут три дня, то лучше вообще не снимать. Завтра мы должны быть на албанской границе, там нас ждут Ярослав Новотный и уйма дел. Сегодня можно проехать еще несколько километров в запас.

— Согласно карте в Купари лагерь для автотуристов!

Под платанами «Маленького рая» (так преподносит его реклама) современные кочевники разбили свои пестрые шатры. Рядом — «стойбище» бензиновых ослов, коней и верблюдов: От мотоциклов и малюток «рено» до «олимпий», способных тянуть целое жилище на колесах. Туристы — французы, немцы, англичане, бельгиец и голландка — разглядывают наши «татры-805», которые не поместились на стоянке и остались прямо на асфальте, в двух метрах от волн Адриатического моря.

— Это вполне «совершеннолетняя» машина, — признают они. — А в этих прицепах вы живете?
— Нет, там у нас курятник, чтобы ежедневно иметь свежие яйца.
Туристы завидуют:
— Понятно, отличная мысль. Какое комфортабельное путешествие!

Бока Которская

Свою «Белую гору» Сербия пережила на 231 год раньше, чем наша страна (Авторы имеют в вицу сражение на Белой горе под Прагой в 1620 году, когда в результате поражения чешских войск, боровшихся за независимость свози страны, Чехия на 300 лет потеряла политическую самостоятельность и превратилась в австрийскую провинцию Богемию.). В Сербии владычество иноземных завоевателей продолжалось без малого пятьсот лет. С того рокового 1389 года, когда османский султан разбил на Косовом поле войско сербского князя Лазаря, турки формально начали господствовать и над Черногорией. Но фактически они никогда не стали правителями черногорцев.

Границу Черногории мы пересекли недалеко от Груды, а вскоре незаметно проникли в знаменитую Боку Которскую. Чтобы долго не интриговать читателя, скажем сразу: Бока (Бока — во многих славянских языках (чешском, сербском и др.) залив, бухта.) Которская — это удивительный водный лабиринт; идеальная, со всех сторон огороженная высокими горами бухта, узеньким выходом соединенная с морем. Бесчисленны были попытки завоевать ее: иллирийцы, римляне, византийцы, греки, турки, венецианцы, австрийцы. Этим последним оккупантам пришлось в Боке Ко-торской несладко в январе 1918 года, накануне свержения австрийской монархии, когда здесь вспыхнуло известное Которское восстание матросов.

От городка Херцег-Нови, где мы впервые столкнулись с Бокой, до города Котора сорок шесть километров. Но это лишь половина расстояния вдоль бухты: все ее побережье тянется на добрых сто километров. Чтобы сэкономить время вечно спешащим автомобилистам, особенно водителям грузовых машин, равнодушным к красотам здешней природы, между Каменари и противоположным берегом Боки устроен перевоз.

Мы тоже чуть было не соблазнились краткостью дороги. Но... Достаем из ящичка рулетку, измеряем машину с прицепом — 770 сантиметров. А паром, сооруженный из двух весьма ненадежных лодок, имеет в длину от края до края 775 сантиметров. Правда, мы выиграем километров двадцать-тридцать... А если паром накренится? Бензин дешевый, какой-нибудь час нас тоже не выручит. Решение помогли принять местные шоферы: «Нам некогда ждать, пока вы надумаете!» Грузовик с закрытым брезентовым кузовом уже стоит на пароме, за ним въезжает легковая машина. Следующего рейса мы ждать не станем.

— И не ждите, — произносит кто-то за нашей спиной по-чешски. — Дорога по берегу бухты хорошая и интересная.

Земляк. Родом из моравской деревушки:
— Из Тршебича я. Только уж очень давно это было. В Черногорию я попал почти полвека назад, в двенадцатом году.

В подобных ситуациях времени хватает как раз на биографию, изложенную телеграфным стилем. Сначала мясник и колбасник, потом матрос: «Сами знаете, желание побродить по свету, а молодости море по колено; потом долгие годы работы здесь в арсенале. И вернулся бы домой, если... — голос старого Ржиги дрогнул, — если бы не потерял тут сына, в этих самых местах».

Он показывает на удаляющийся паром:
— Сын был механиком на такой же посудине.
Однажды началась гроза, и его убило молнией...

Выезжаем из Каменари, разговаривать не хочется. Неужели эта бухта способна убивать? Этакая веселая и невинная девочка в нарядном платьице, с большим синим бантом. Сверху на нее гордо смотрят горы, пухлые облачка шаловливо играют с ней в прятки. А девочка-франтиха словно переодевается, в каждой излучине ловко меняя свои наряды. Вот она уже в длинном вечернем платье; полными пригоршнями раскидывает по глади ослепительно сияющие жемчужины, как бы приглашая: «Пойдите со мной в хоровод, стройные богатыри гор...»

Но иногда девочку охватывает печаль, и она плачет, плачет навзрыд. От Рисана, самого дальнего уголка бухты, до Црквице всего лишь несколько километров, а Црквице — место, известное всем метеорологам. «4 600 миллиметров осадков в год»,— сухо сообщает статистика об этом самом мокром месте в Европе.

Проезжаем Пераст. Узкая асфальтовая дорога извивается змеей, и не будь у нас на коленях карты, мы не смогли бы ориентироваться в этой карусели. Стрелка компаса крутится, восток то справа, то слева. Но что творится вокруг! По бирюзовой глади Боки словно подплыли два островка, на одном церквушка...

— А другой еще не занят, — говорит Роберт, когда мы остановились и достали фотоаппараты.— Тут можно было бы построить санаторий. А по возвращении из путешествия я бы с удовольствием поработал в неврологическом отделении. Вот где лечить-то!

Наш «проект» словно подтвердила маленькая деревня, притулившаяся на левом берегу. Она называлась Доброта.

Двадцать пятый поворот

У нас захватило дух, когда мы взглянули наверх. Ехали мы, ехали, приковав взоры к воде, и вдруг очутились в ловушке. Конец бухты, конец сказки Котора.

Когда-то в фильме о Средней Азии мы видели охоту на горных диких козлов. Охотники окружили стадо и загнали его на высокую скалу. И все-таки половина животных уходит от преследователей: козлы отважно бросаются в глубину, отталкиваясь ногами от скал.

Нас неведомые «преследователи» загнали в тупик на краю бухты. Загородили путь к отступлению — и давайте, козлы, наверх, в горы! Туда, на крутые скалы, где какой-то феодал понастроил крепостных стен, как будто эти кручи сами по себе недостаточная защита! Голова начинает кружиться, когда взглянешь в лицо надменным горам, когда увидишь каменные барьеры дороги и примешься считать ее виражи, вырубленные в отвесной стене. Последние повороты где-то на вершине скрываются в облаках. Мы объехали полсвета, но подобного не встречали даже в Кордильерах. Как будут вести себя наши «татры-805»?

Наполняем бензобаки до краев (с каким-то торжественным чувством, словно собираемся на великую битву), Ольда проверяет тормоза. Они обязательно понадобятся нам, как только мы вскарабкаемся наверх. Но до того времени главное слово предоставлено моторам.

В самом деле, удивительно, что об этой черногорской дороге так мало знают в Европе. Хорошо известны высокогорные трассы в швейцарских и австрийских Альпах. Но дорога, взбирающаяся из Котора на Ловчен, за несколько километров поднимается на тысячу метров.

— Здесь, на карте, возле самой дороги высотная отметка. Только никак не разберу, единица это или семерка. Не то 1 149 метров, не то 1 749.

Не успели мы и опомниться, как уже были в четырехстах метрах над Котором. Найти бы теперь местечко пошире, чтобы заснять Боку с птичьего полета. Улиточный след, по которому мы кружили всего час назад, теряется в туманной дали, горы расплываются, словно их задернули кисеей. На склонах, в которых вырублена дорога, тысячи маленьких стенок, плотин и галереи, сложенных из нескрепленного камня. Эти стенки свободно пропускают сквозь щели бурные потоки дождевой воды, отнимая у них губительную силу и не позволяя смыть в пропасть исполинские плоды человеческих рук. Тремя сотнями метров выше защитные стенки получили подмогу: здесь на пути стремительных потоков стоят одинокие сосны и туи, прочно укрепляя склоны своими узловатыми корнями.

Глубоко под нами, видимо в Троице, с небольшого аэродрома взлетает самолет. Вот он уже оторвался от земли. Забавно смотреть на летящий самолет сверху. Моторы наших «татр-805» упрямо поют свою песенку; они уже испытанные бойцы. Мы лезем вверх со скоростью семнадцать-восемнадцать километров в час.

— Заметь, Ольда, повороты пронумерованы.
Сейчас идет двадцать второй. Остановись на минутку, мы сделаем снимок.

Здесь работают три каменщика-черногорца, обтесывая известняковые плиты и сооружая из них защитную стенку.

Нет, они не хотят, чтобы их фотографировали, поворачиваются к нам спиной, а старый с негодованием протестует. И все же мы подружились: те услышали, что мы говорим на близком для них языке, что наши слова о том, какую важную работу они делают тут, звучат убежденно, что это не просто лесть. Сколько жизней сберегли их мозолистые руки, скольким шоферам придали уверенности эти каменные барьеры...

— Делаем, что умеем, — скромно говорит старый Блажо Вулович, — ведь в этом нет никакого чуда, посмотрите-ка.

Плиты — одна к одной, цемент в стыках скрепляет их в сплошную стенку, слегка наклоненную к проезжей части. После поворота стенка несплошная, плиты установлены с небольшими интервалами. Кое-где на них нанесены косые черные полосы, предупреждающие, чтобы шофер не заезжал так далеко.

— Немного выше обратите внимание на двадцать пятый поворот, — говорит один из молодых каменщиков. — Это бывшая граница между Австро-Венгрией и королевством Черногорией.

Слово «королевство» он выделяет особо: ведь это был островок независимости в море австрийского и турецкого порабощения.

На восемнадцатом километре от старта из Котора мы оказались в наивысшей точке перевала через Ловчен. Достаем из прицепов консервы и хлеб, чтобы пообедать на свежем горном воздухе и заодно предоставить моторам заслуженный отдых. Над нами возвышается вершина Ловчева, на ее склонах еще лежит снег.

— Слава богу, те тысяча семьсот метров, что отмечены на карте, относятся к Ловчену, — говорит Ольда. — А я уж думал, что эта дорога карабкается на самый верх.

Внизу смутно поблескивает гладь Боки, а над пропастями, выискивая добычу, парят горные орлы.

Иржи Ганзелка и Мирослав 3икмунд  / Фото авторов

Перевод С. Бабина и Р. Назарова

Просмотров: 4486