Ее зовут «Северянка»

01 февраля 1960 года, 00:00

Продолжение См. «Вокруг света» № 1.

Первое погружение заканчивалось. В иллюминаторах светлела вода. Капитан лодки Борис Волков поднял перископ.

— Штурман, когда рандеву? — опросил он через минуту.
— Мили через три, — ответил второй штурман Сергей Пацай.
Мы всплыли и очутились...

В плотном тумане

Его края отрезали у лодки нос и полкормы. Липким, глицериновым был воздух. В этом тумане особенно гулко стучал дизель. Звук опускался сверху, как гром.

Волков вышел на мостик и приказал давать протяжные гудки. Все, кто был наверху, вглядывались во мглу. С минуты на минуту мы ждали встречи с судном «Профессор Месяцев». Судно принадлежало Полярному научно-исследовательскому институту морского рыбного хозяйства и океанографии. И вместе с научными сотрудниками «Месяцева» мы должны были проводить дальнейшую работу.

— Стоп дизель!

Мотор выключили. Сразу стало слышно, как глубоко и шумно дышит море. Лодка закружила на месте.

— Капитан, — озабоченно сказал штурман. — Унесет нас, и не определимся мы в этом киселе...

Действительно, в такую погоду легко заблудиться. Пришлось на малых оборотах курсировать по прямоугольнику, оставляя в его центре точку намеченной встречи.

Волков глядел вперед и курил одну папироску за другой. Он и словом не обмолвился об опасности, которой подвергалась лодка. Туман сгущался, обнимая нас цепкими объятиями. Каждую минуту радист Марсель Гарипов вызывал судно и базу, которая должна следить за нами, но в наушниках слышался такой треск, будто кто-то в остервенении ломал сухие сучья. Радиолюбители-коротковолновики, возможно, помнят, что в течение нескольких дней с 8 июля наблюдалось непрохождение радиоволн из-за сильных магнитных бурь.

Ночью пошел дождь. Приходили с мостика вахтенные и, чертыхаясь, стягивали задубевшую от холода и воды одежду. В тревожном ожидании никто, кроме штурмана, не придал большого значения интересному событию: мы пересекли нулевой меридиан и очутились в западном полушарии.

Утром тоже шел дождь. Лодка по-прежнему «писала» зигзаги. И только вечером, наконец, радисту удалось связаться с судном и получить радиограмму. Капитан «Профессора Месяцева» сообщал, что судно в условленную ранее точку прийти не может. Он просил для рандеву новое Место — в 360 милях южнее.

Вахтенный на мостике, Лев Чернавин, скомандовал:
— Курс двести! Полный!
Дизель вздохнул всей грудью и толкнул лодку вперед. В лицо ударил тугой ветер.

Через несколько часов мы увидели чайку. Птица низко пронеслась над лодкой, круто развернулась и опустилась вблизи. Вскоре появились и другие чайки. Они с криками кружили над нами, камнем падали к воде, расчесывая седину волн широкими крыльями.
Мы шли...

Вдоль острова Ян-Майен

Внезапно туман исчез, и вдали постепенно обрисовалась похожая на кулич бледно-голубая шапка потухшего вулкана Беренберга. На 2 267 метров поднималась она над бушующими волнами. Когда-то из глубины океана вырвалось гигантское пламя, и из камней, лавы, пепла образовался гористый остров. Вулкан потом затих, и двухкилометровый в диаметре кратер заполнился ледником.

Остров открыл голландский капитан Ян-Майен в начале XVII века. Это место стало оживленным перекрестком в Северной Атлантике. Неподалеку моряки промышляли гренландского кита, буксировали туши к острову — естественному холодильнику, вытапливали сало на берегах и снова уходили а море.

Впоследствии кита выбили и остров почти забыли.

Ян-Майен не знает тепла, редко освещает его солнце. Здесь проходит фронт теплых и холодных течений. Соприкасаясь со студеным берегом, теплые воды охлаждаются, образуют густые и устойчивые туманы. Когда тумана нет, виден низинный берег, окаймленный траурной лентой черных как уголь песков.

Ян-Майен играет большую роль в рыбном промысле. Сельдь обитает в верхних, теплых слоях моря, здесь она находит свой корм — планктон. Для развития планктону нужны подходящие условия: определенная температура воды, соленость, достаточная освещенность. Летом в районе ян-майенского полярного фронта опресненные холодные воды смешиваются с водами теплых соленых течений. Здесь и создаются те условия, которые особенно благоприятны для развития всевозможных организмов животного и растительного мира. А туда, где их много, естественно, приходит сельдь для откорма. Течения перемещают планктон, и сельдь тоже все время кочует по морским просторам, совершает миграции.

Атлантическая сельдь нерестится у берегов Норвегии. Там же из икринок появляются личинки, похожие на прозрачных червячков с большой головой и глазами. И этих беспомощных мальков мощные течения сразу же уносят в далекое Баренцево море.

К началу лета здесь собираются массы молоди. Баренцево море можно назвать детским садом сельди.

Вначале молодь живет близ берегов или в заливах Кольского полуострова. К 5—6 годам сельдь достигает совершеннолетия и впервые идет на нерестилища к Норвегии. Она уже никогда не возвращается туда, где прошло ее детство. Отложив икру, сельдь уходит к Ян-Майену на откорм. К зиме, когда вода становится холодней, сельдь отправляется на юг, к Фарерским островам, а на следующий год снова идет по своим извечным путям — к Норвегии, а оттуда к Ян-Майену.

Но расписание, по которому движется сельдь, к сожалению рыбаков, не постоянно. Ведь один год не походит на другой. Если запаздывает весна, то позднее развивается планктон, позднее нерестится и совершает миграции сельдь.

Для прогноза точных маршрутов сельдяных косяков надо в комплексе изучить многие климатические, океанологические, биологические факторы. Вот почему у Ян-Майена Соколов, Федоров и Потайчук неустанно проводили разные измерения. «Северянка» шла под водой.

К полуночи 10 июля лодка пересекла 70-ю параллель, приближаясь к Исландии. День не принес ничего интересного. По-прежнему за тонкой обшивкой свистел ветер, по-прежнему вылезали мы через тесный люк на мостик и глядели на волны, рассекаемые острым килем. Все ждали утра, когда должна была произойти…

Встреча

— Солнце! Ребята, солнце! — кричал сверху вахтенный.

По скользкому трапику мы поднимались на мостик и жмурились от красных лучей. Солнце стояло по-зимнему низко и наверняка не грело. Но нам казалось, что тепло обжигает серые лица, проникает сквозь волглую меховую одежду.

— Счастливы люди, живущие под солнцем! — улыбнулся Сергей Пацай.

Как осенью был чист воздух. На фоне ярко очерченного горизонта виднелся короткий корпус корабля с высоко поднятым носом. Мы радостно срывали шапки, приветствуя своих товарищей здесь, в Норвежском море.

Не в пример нам, закутанным в промасленные канадки, они были только в одних ковбойках.

С визитом на корабль к Ивану Григорьевичу Юданову, начальнику научной экспедиции, отправились Соколов и Волков.

К концу дня они вернулись вместе с сотрудниками Полярного института ихтиологом Борисом Соловьевым и акустиком Альбертом Дегтяревым. Соловьев на вытянутых руках держал какую-то хрупкую вещь, завернутую в шарф.

За ужином он размотал сверток и поставил на стол стеклянную банку с сельдью собственного приготовления. Сельдь уничтожили моментально. Никто из нас не пробовал такой замечательной закуски, в меру посоленной и сдобренной разными специями. Она прямо таяла во рту. Инженеру-механику Юрию Иванову, хранителю водных припасов, пришлось потом выдать по лишнему стакану воды. Спать улеглись рано. Завтра начиналась...

Новая работа

С судна «Профессор Месяцев» выметывали дрифтерный порядок — сеть длиною в километр. В море она держалась на резиновых поплавках вертикально. Стая сельди натыкалась на сеть, рыба запутывалась в ячеях. Порядок обычно ставится на ночь, потому что в темноте рыба не видит сетей. Но что же делать в полярный день, который продолжается несколько месяцев?

Проблема летнего лова сельди дрифтерными сетями давно занимает и рыбаков и ученых. На судне «Профессор Месяцев» были сети, окрашенные в разные цвета: красный, синий, зеленый, коричневый. Лодка уходила в глубину, и мы пытались определить: какой же цвет сельдь различает хуже всего? Это была первая задача, стоящая перед нашей экспедицией.

Однако нам не везло. В иллюминаторах виднелись только рачки и мельчайшая растительная пыль. Море «цвело». Мы меняли районы, снова и снова погружались вблизи сетей, но везде прозрачность была так ничтожна, что в нескольких метрах все тонуло в плотной зеленовато-красной мгле.

Мы наблюдали, как сильно изменяло окраску моря это «цветение». Вода иногда становилась красной или зеленой, соломенно-желтой или коричневой в зависимости от преобладания того или иного организма.

Остракоды, ночесветки и другие рачки, которые водились в морской толще, придавали воде красноватый оттенок. Этот необычный цвет не раз озадачивал путешественников.

Гончаров, например, в книге «Фрегат «Паллада» рассказывал, что море у берегов Японии покрывалось красной икрой, словно толченым кирпичом. Надо полагать, писатель ошибался, принимая за красную икру ночесветку, похожую на розоватый шарик. А однажды в Атлантике с парохода заметили кроваво-красные полосы в несколько миль длиной. Среди них плавал кит. Моряки подумали, что кит ранен и истекает кровью. Когда же они зачерпнули из-за борта ведро воды, то увидели остракод. Кит просто-напросто питался ими.

И еще одно интересное явление наблюдали мы из иллюминаторов «Северянки» — фосфорических рачков. Рачки виднелись только на глубине, куда проникал очень слабый свет. На фоне темно-синей воды они походили на мерцающие фонарики. Когда проскальзывала мимо рыба, они вздрагивали и кружились.

Рачки, а заодно с ними некоторые медузы, гребневики, черви, ракообразные вызывают сильное свечение моря. Это бывает не только в глубине, но и на поверхности моря в темные ночи. Течениями светящиеся организмы выносятся наверх, и на воде появляются яркие сполохи. Но еще чаще свечение можно наблюдать с корабля, если смотреть на бурлящую за кормой воду. Фосфорические организмы, встревоженные винтами, поднимаются с глубины и долго кружат, пока, наконец, не опустятся вниз. Светятся и бактерии, которые, размножаясь в больших количествах, делают воду похожей на жидкий фосфор.

По светящемуся следу корабли во время похода соблюдают кильватерную колонну, рыбаки находят косяки рыб или дельфинов, летчики обнаруживали неприятельские суда. Демаскирующее значение этого явления впервые оценил Степан Осипович Макаров в 1877 году при ночной торпедной атаке турецкого флота в Батумской бухте. Он правильно предполагал, что нельзя к кораблям подойти незамеченным. Быстро идущий катер оставляет след, нетрудно уйти и от торпеды, которую тоже можно увидеть по светящейся дорожке.

Но для Сергея Потайчука и Станислава Федорова «светлячки» представляли другой интерес. Некоторыми такими рачками питалась сельдь, и наши неутомимые исследователи измеряли примерное их количество в различных районах.

Когда лодка поднималась в верхние слои, Потайчук через краник глубомера брал воду для гидрохимического анализа.

Благодаря приборам, сконструированным специально для подводных исследований, мы сравнительно быстро получали данные, которые нашим предшественникам давались нелегко.

Когда-то было очень трудно измерить, например, глубину моря. На дно опускали трос с подвешенной гирей. Эта «операция» отнимала много сил и времени. Фритьоф Нансен за трехлетний дрейф на «Фраме» сделал всего лишь 62 промера океана. Теперь эхолот позволил отказаться от этой утомительной работы. Он ежесекундно воспринимал отраженные от дна сигналы и чертил профиль дна со всеми скалами и хребтами.

Легко определялись и температура и соленость различных слоев моря. Это делалось при помощи электронного термосолемера. Датчики прибора устанавливались за бортом, и, когда океанолог включал питание, на экране светилась индикаторная полоса. Азимутальной ручкой он совмещал индикаторную линию с отсчетом, узнавая таким образом температуру и соленость воды. То же самое дублировал электротермосолемер.

Для определения прозрачности воды применялось простое и оригинальное приспособление. Перед верхним иллюминатором незадолго до погружения привязывался шкертик с укрепленными на нем через каждые 5 метров алюминиевыми трубками, напоминающими в воде селедок. Поплавок на конце веревки вырывался на поверхность и натягивал шкертик. По трубкам можно было отсчитать видимость. Если, например, различалось двадцать трубок, то видимость составляла 100 метров. К сожалению, за весь наш рейс нам не удалось увидеть больше четырех-пяти трубок…

Федоров тщетно пытался рассмотреть сети. Нам так и не пришлось увидеть из-за сильного цветения, как попадает в сети рыба.
Но зато в одно из погружений ученые неожиданно вплотную подошли к загадке, которая их давно волновала. Помню, как Сергей Потайчук, записывающий показания эхолотов, воскликнул:
— Наконец-то нам улыбнулось счастье!
Все, кто был в научном отсеке, оглянулись на него.
— В данную минуту мы находимся на глубине...
— Пятьдесят метров, — торопливо подсказал кто-то.
— Точно, — согласился Потайчук, — а чуть ниже Нас бродит месса косяков. Смотрите, как...

Эхолоты «пишут» сельдь

Да, эхолоты показывали косяки. Самописцы, эти умнейшие приборы, наносили на ленту расплывчатые точки и пятна. Точки и пятна перемещались, то собираясь вместе, то разбегаясь по глубине. Одно пятно на ленте по размерам не превышало копеечной монеты. Федоров, зная площадь исследуемого участка, подсчитал плотность скоплений рыбы. Сельдь шла, как показывала эхограмма, тесными стаями. Шла навстречу сетям и на той же глубине, на какую они были опущены в воду.

Альберт Дегтярев, находящийся в гидроакустической рубке центрального отсека, услышал тонкий вибрирующий свист.

— Это сельдь! — уверял он, прижимая плотнее наушники. — Рыба «разговаривает». Или предупреждает об опасности, или созывает косяки. Вы и не представляете, как прекрасно селедки понимают друг друга!

— Но у рыбы нет ушей?!
— И тем не менее она слышит. — Дегтярев включил магнитофон, чтобы записать на пленку «разговор» косяков. — Слышит, конечно, не ухом, какое есть у высших животных. Сельдь чувствует колебания воды, в том числе и на таких частотах, которые человеческим ухом не улавливаются.

Всем нам не терпелось опуститься к косякам и увидеть рыбу своими глазами. Лодка с большим наклоном пошла вглубь. Но где же косяки?

Эхолоты, до сего времени твердо показывающие сельдь, вдруг прекратили запись. Создавалось впечатление, будто рыба, испугавшись неведомого чудовища, шарахнулась в сторону. Или мы промахнулись и опустились ниже косяков?

Лодка поднялась на десяток метров к поверхности. И снова поплыли внизу косяки. Рыба словно играла с нами в прятки. Погрузились еще раз — прежний неутешительный результат.

— Надо всплывать, — сказал, наконец, Соколов. — Узнаем, как дела на «Месяцеве».

— А что на «Месяцеве»? — воскликнул Потайчук. — Там сейчас не знают, куда рыбу девать...

Засвистел в трубах сжатый воздух, выталкивая из балластных цистерн воду. Освобожденная от тяжелого груза, лодка быстро всплыла.

Рядом с лодкой плавал «Профессор Месяцев». Моряки глядели на нас и явно скучали.

— Они же вытащили сеть! Чего же бьют баклуши? — вскипел Потайчук и попросил сигнальщика узнать, сколько поймано рыбы. Сигнальщик встал на мостик во весь рост и флажками передал вопрос.

Матросы на судне дружно рассмеялись. Один из них, пользуясь кепкой вместо флажка, ответил:

— Двадцать восемь селедок

Если бы нам сказали: «Скоро море перевернется вверх дном», — мы охотнее поверили бы этому. Все данные, которые были в нашем распоряжении, единодушно указывали, что мы находимся в районе больших скоплений сельди. А в километровый порядок попало всего-навсего 28 праздношатающихся недоростков.

— Ничего не понимаю... — только и сказал Соколов.

Он попросил радиста связать его с Юдановым. Тот ответил, что и сам не знает, почему сельдь прошла мимо сетей. Приборы, установленные на судне, тоже регистрировали косяки, и моряки ожидали, что на этот раз улов затмит все рекорды.

А наш акустик Дегтярев... Человек, который в гидроакустике разбирался лучше, чем в собственной душе, словно потерянный прошел в свою рубку и заперся там.

Видно, гидроакустика сыграла с ним каверзную шутку. Впрочем, не он первый стал жертвой звукового хаоса морских глубин.

Море знает много подобных случаев. В годы войны в Северном подводном флоте служил старшина Барабас — человек редкого чутья на немецкие транспорты. По одному только звуку он точно определял курс, тип и расстояние до корабля. Лодка шла в атаку наверняка и успешно топила вражеские корабли.

Однажды Барабас услышал близкий шум винтов. Ему показалось, что шла целая эскадра. Капитан решил всплыть и, используя внезапность, напасть на вражеские суда. Застыли минеры у торпедных аппаратов, приготовились мотористы, чтобы сразу включить дизели. Лодка вынырнула из глубины и.» никаких кораблей не обнаружила.

Это был удар для старшины. Только много позднее удалось установить, причину неслыханной ошибки «бога гидроакустики» старшины Барабаса. Оказывается, косяки некоторых видов рыб издают звуки, похожие на шум работающих судовых винтов. Этих-то рыб и принял старшина за вражескую эскадру...

Гидроакустика открыла разнообразный мир звуков, наполняющих океанскую глубь. Хлопая жаберными крышками, скрежеща зубами, выпуская воздух из плавательного пузыря, рыба вызывает звуковые колебания. Как правило, они не воспринимаются человеческим ухом. Чтобы уловить их, нужны специальные приборы. Однако и человек в определенных случаях способен «услышать» по крайней мере некоторые из звуков, издаваемых рыбами. Так, у рыбаков Малайского архипелага есть специальные «рыбьи слухачи». На маленьком челноке они плавают среди лодок, время от времени погружаясь в воду. Если слухачи слышат шум, вызываемый косяком, то рыбаки по их команде выметывают сети и собирают хорошие уловы.

Разные рыбы по-своему «урчат», «каркают», «хрюкают» и даже «поют». В Средиземном и Черном морях, например, обитает крупная стайная рыба сциена. Издаваемые ею звуки довольно мелодичны. Возможно, Гомер слышал пение сциен, когда создавал миф о сладкогласных сиренах, манивших к себе скитальца Одиссея.

Гидроакустика — наука молодая. В изучении звукового мира морских глубин сделаны только первые шаги. Научной классификации звуков, издаваемых «населением» моря, еще нет. Но естественно, что в первую очередь гидроакустики стремятся научиться распознавать «голос» промысловых рыб. И Дегтярев был уверен, что уже научился понимать «язык» сельди.

Акустик был готов прозакладывать голову, что в расставленный порядок угодит немало косяков. Так подсказывали ему звуки моря. Но его надежды не оправдались.

— А может быть, сельдь опустилась ниже сетей? — спросил сам себя Федоров.

Потайчук только хмыкнул. От такой широченной сети не ушел бы и сам черт.

Соколов решил проанализировать показания эхолотов. Он достал для сравнения старый образец ленты. Тогда показания эхолотов оправдались: серебряный от сельди дрифтерный порядок едва вытянули на борт. Такие же точки и расплывчатые пятна... Косяки... Почему же тогда рыба угодила в сети, а на этот раз минула их? Может быть, косяки вел опытный вожак? Или сельдь, подобно летучей мыши, имеет ультразвуковую локацию и, почуяв ловушку, поворачивает обратно? Одно предположение нелепей другого... И все же... Вот профессор Н.Н. Зубов, например, считает, что некоторые рыбы ориентируются, пользуясь инфра- или ультразвуковыми колебаниями, и благодаря этому избегают орудий лова. А на Дальнем Востоке уверенно говорят о том, что белухи уходят, заслышав шум промыслового катера, и не боятся звука других, не опасных для них катеров. Но ведь сельдь, как давно проверено опытом, вовсе не обладает такими способностями!

Одним словом, никто не мог вырваться из заколдованного круга вопросов. Требовались новые погружения, новые, более детальные исследования. «Северянка» и «Профессор Месяцев» меняли районы, искали более прозрачную воду.

Снова и снова наша лодка опускалась на глубину. И ответ пришел, когда его совсем не ждали.

(Окончание следует)

Е. Федоровский, специальный корреспондент «Вокруг света»

Фото автора

Просмотров: 4388