На меридиане «Орлиного гнезда»

На меридиане «Орлиного гнезда»

Карта говорит: близ устья Чиркуо нет ни одной посадочной площадки...

Ударив облако, самолет вздрагивал. Гасло солнце. Хивинцев поглядывал на авиагоризонт. Фосфоресцирующая птица, своими движениями имитировавшая ваш полет, плыла по черному диску прибора. Только по ее положению мы могли теперь догадаться, где находится земля.

Потом наступала счастливая минута избавления от облачного плена. Сбросив с влажных крыльев последние клочки пара, самолет врывался в сияющий день. Капли сбегали со стекол.

...Придерживая штурвал коленями, Саша достал планшет и провел по целлулоиду прямую линию, соединившую Киренск, Ербогачен и уходящую еще выше, к реке Чиркуо.

— Спрашиваешь о Касьяненко? — сказал Хивинцев. — Вот по этой трассе он и пролетал.
Я заметил, что линия, отмеченная пилотом, совпадает со 108-м меридианом.

— Да, идем по меридиану, — подтвердил он и кивнул в сторону магнитного компаса, укрепленного прямо перед нами под ветровым стеклом. Картушка компаса глядела из плексигласового оконца продолговатым зрачком нуля.

— Курс — ноль градусов. Строго на север.
— Хорошо бы написать про этот меридиан, — сказал я. — Про то, что тут произошло.
Хивинцев пожал плечами.
— Не знаю, о чем тут? — сказал он. — Такое могло произойти на любом меридиане.
— Может быть, это и есть самое главное?
— Ну, может быть, — согласился пилот. — Только не надо, я тебе скажу, писать о храбрецах-одиночках. Журналисты любят писать о храбрецах-одиночках. Люди просто делали свое дело — вот и все. Много людей...

I

Утро. Тайга

«Где два оленя пройдут, там для эвенка дорога».
Эвенкийская народная пословица

Охотники шли краем мари. Березки на влажной, гнилой почве росли вкривь и вкось, кое-где на ветках бились сухие листья. Было тепло, так тепло, как никогда не бывало в эту пору на Тунгуске; и гуси еще не улетели... Охотники шли путем оленеводов, у самого болота. Их было двое. Невысокий коренастый эвенк изредка останавливался, чтобы выбрать кратчайший путь. Следовавший за ним долговязый русский парень обменивался с приятелем двумя-тремя словами, и снова они шли молча.

У сухого осинника, разделившего соседние болота узким перешейком, эвенк остановился и, опустившись на колено, стал разглядывать землю.

— Однако, Иннокентий, человек шел, — сказал он. — Ночью шел. Сильно спешил.

Иннокентий с высоты своего роста глядел на отпечатки ног. Вода, скопившаяся в следах, была еще мутна — свежие следы, ночные. Но и не утренние — чуть приметен белесый осадок.

— Может, кто из геологов? — спросил Иннокентий.
— Нет, парень, экспедиция в сапогах ходит, а человек в ичигах был.

Эвенк наморщил лоб, рассуждая вслух, кому это пришло в голову гулять ночью по болотам. Говорят: затерялся в лесу человек, что иголка в сене. Нет, в тайге человек не затеряется, здесь у каждого своя тропа, свое место.

— Разве Василий Прокопьич возвращался с реки Чиркуо? Рано ему. Данила Андреевич с ним в тайге, — не его след. Данила старый, мелко шагает... Афанасий Прокопьев на Чиркуо рыбу неводил. Он, однако, Афанасий! Сильно спешил.

Иннокентий нагнулся, поднял несколько веток, сломанных ичигами. Странно! Афанасий бывалый человек, он не стал бы поднимать треска: тайга не любит торопливых и шумливых. Да и зачем Афанасию идти через болото ночью?

— Афанасий плохую весть понес, — сказал эвенк.
Он взглянул на восток. За сопками, за дальним острым гребешком сосен светился холодный край солнца.
— Афанасий к Наканно подходит.

Человек вышел на берег Нижней Тунгуски. Ватник его был порван. Видно, человек выдержал долгий путь. Он помедлил, глядя на открывшийся поселок. Наканно — «Стоящее на обрыве» — примостилось на самом краю черного траппового берега, отвесно падающего к воде. Бревенчатые дома светились в лучах солнца. Все три цветные полосы — черный берег, желтый ряд домов и голубое небо — лежали в реке, и небо плескалось у ног человека.

Человек отыскал в траве легкую берестянку и спустил ее на воду. Через четверть часа он уже шел в гору по песчаной улице и, поднявшись к пятистенке с синей вывеской «Отделение связи», сильно постучал в дверь рукояткой охотничьего ножа.

— Это я, Афанасий, мне срочно, — сказал он.
Ему открыли. Радист, он же почтальон, он же начальник отделения, бухгалтер и кассир, подал бланк телеграммы. Афанасий вывел всего несколько корявых букв. Радист взглянул на голубой листок и торопливо застучал ключом.

— Скоро придет телеграмма? — спросил Афанасий.
— Через час будет в аэропорту, — ответил связист, продолжая выбивать дробь.
— Так я пойду обратно, — сказал охотник. — Рыбу я там бросил, на реке-то.

II

Утро. Аэродром

Дом Касьяненко стоит на берегу Лены, на «узгорке», и глядит своими четырьмя окнами на широкую реку, на песчаный остров, где, окруженный водой, примостился старинный деревянный город Киренск. Дом у Касьяненко большой и шумный, и в самой большой комнате сыновья Касьяненко играют в аэродром. Настоящий аэродром находится рядом. Днем и ночью над крышей проносятся самолеты. К реву их моторов привыкли, он служит своеобразным барометром. Если слышен гул — значит погода хорошая.

И распорядок в семье подчинен ритму аэродромной жизни. В семь тридцать, надев кожаную куртку, Касьяненко-старший отправляется к своим вертолетам, и жена провожает его до калитки.

— На сколько? — спрашивает жена.
— Кто знает? — отвечает муж. У него певучий украинский говор. — Може, на денек, може. на недельку.

В это утро Касьяненко сказал, что его ожидает обычный трассовый полет на север. Он шел на аэродром по вытоптанной сапогами дорожке, пересекшей взлетную полосу, и прислушивался к басовым голосам моторов, проверяемых механиками.

К этому полю, промятому вдоль и поперек колесами самолетов и все-таки упрямо зеленому, пропахшему густым ароматом разнотравья, со всех уголков Восточной Сибири тянулись невидимые нити воздушных дорог: от северного Байкала, от эвенкийских таежных селений, от бодайбинских золотых приисков, от многочисленных «оперативных точек» — временных посадочных площадок кочующих геологоразведочных партий. Самолет был главным и универсальным видом транспорта в этих таежных местах, ставших плацдармом мощного промышленного наступления, размах которого особенно ощущался с началом семилетки. И пока еще не были проложены на склонах сопок шоссейные дороги и стальные рельсы не просекли леса, авиация снабжала жителей этих мест всем необходимым.

Киренский аэропорт вырос буквально на глазах, и старожилам показалось пророческим название городка, заложенного в давние времена первыми землепроходцами-казаками. Эвенкийское слово «киренгна» легло в основу этого названия, и означало оно «орлиное гнездо». Трудно было бы подобрать более точное по своей образности имя для северного сибирского городка.

В порту начинался рабочий день. Диспетчеры и радисты, отдежурившие ночь у своих аппаратов, сдавали смену напарникам, и те, отточив карандаши, продолжали вести на миллиметровке графики полета «чужих», транзитных, машин, идущих через Киренек, и вписывали в план-сводку номера «своих» самолетов, за которыми они обязаны были следить вплоть до их возвращения домой. Летчики заглядывали в комнату, где метеорологи вершили «дела небесной канцелярии», и озабоченно справлялись насчет облачности и ветерка. В отделе перевозок, в «хозяйстве» Павла Ивановича Згирского, человека, выбравшего самую хлопотливую специальность в летном деле, то и дело щелкал репродуктор селекторной связи и аэродромные службы предъявляли новые и новые требования:
— Павел Иванович, прибыла этнографическая экспедиция из Академии наук, просят разбросать их по эвенкийским селам.

— Павел, срочно машину в северобайкальскую тайгу, к геологам. Там какой-то медведь разорил склад, ребята голодают.
— Поступила заявка от колхоза, надо перевезти корову.
— Павел Иванович, дорогой мой, вы меня загрузили цыплятами, а чем я их кормить буду? Достаньте хоть пшена, что ли...

Шоферы выводили свои бензовозы из гаражей, и механики снимали покрытые росой чехлы с самолетов, готовых отправиться в дальние рейсы к изыскателям, работавшим у створа будущей Усть-Илимской ГЭС, к слюдянщикам Мамского района, золотодобытчикам Бодайбо.

В этот утренний час заместитель начальника авиаподразделения Науменко завершал обычный обход портовых служб. Науменко был доволен результатами проверки: огромный и сложный механизм, называвшийся аэропортом, действовал слаженно и четко. Как всегда, Науменко задержался в диспетчерской — центре «нервной системы» порта. Диспетчер местных воздушных линий, пожилой усатый грузин — как и большинство диспетчеров, он был в свое время пилотом и перешел «на землю» после того, как медики запретили ему летать, — протянул начальнику сводку, в которой были отмечены рейсы и пункты назначения киренских машин.

— Куда идет «МИ-4»? — спросил Науменко.
— На север, к геологам, — ответил дежурный.

Северную трассу называли «нулевой», потому что она проходила почти строго по меридиану Киренска. Это была самая длинная из местных линий и, пожалуй, самая тяжелая, потому что летчику на протяжении семи-восьми сотен километров приходилось встречаться с самой разнообразной метеорологической обстановкой, да и, кроме того, «нулевой» маршрут не отличался удобными посадочными площадками.

— Летит Касьяненко?
— Он, — ответил диспетчер.
— Что ж... Доложите о прибытии.

— Значит, в дорогу?
— Да.
— Ну, будь здоров! Так запомни: подход к точке только с запада, со стороны Кривого озера. В центре поляны — лиственницы высотой до двадцати метров. Левее деревьев — ручей, скрытый травой.
— Добре. Ну, бувайте!

Касьяненко защелкивает планшет и берет барограф, мягко подпрыгивающий на пружинных подвесках. Скробов провожает его к полю, и он» идут нога в ногу: приземистый медлительный силач Касьяненко и сухощавый легкий Скробов — лучший пилот аэропорта. Почти все киренские «асы» проходили подготовку у Скробова. Касьяненко, перед тем как стать первым пилотом «МИ-4» тоже летал на легком «Яке», и нередко, как и сейчас, он заходит в управление, чтобы посоветоваться со своим первым учителем. И по традиции командир провожает своего бывшего ученика в трудные рейсы.

Скробов наблюдает, как Касьяненко не спеша взбирается по металлическим ступенькам в кабину вертолета, и вслед за ним так же неспешно и уверенно занимают свои места второй пилот Ясаков и механик Бахарев. Длинные широкие лопасти вертолета, прогнувшиеся под собственной тяжестью к земле, начинают, выпрямляясь, вращаться.

Трава под машиной ходит волнами. Словно поднятый мощным воздушным потоком, вертолет отделяется от земли. Испытывая силу и надежность, мотора, Касьяненко снова опускает машину; вертолет мягко приседает на четырех лапах — шасси — и снова взмывает в воздух. Вскоре облака» и сопки скрывают его.

Сигналы, летящие по радиоволнам, еще связывают вертолет с Киренском. Но через несколько часов эта связь прервется. Лишь спустя неделю, когда экипаж выполнит задание и машина ляжет на обратный курс, радист аэропорта услышит голос Касьяненко.

У Скробова звонит телефон: летчик слышит взволнованный голос Екатерины Ивановны Хохлачевой, дежурной медсестры отдела санитарной авиации:
— Василий Константинович, санитарные самолеты готовы к вылету?
— Как всегда. А что стряслось?
— Тяжелобольной в тайге, очень далеко отсюда.
— Координаты?
— Самые приблизительные. Река Чиркуо, километров двадцать от устья. В Наканно местные жители подскажут.

Скробов развертывает на столе рулон — карту. Пилоты и механики, гудевшие молодыми басами в комнате, смолкают, догадавшись по отрывкам разговора, что произошло «чепе».

...Район Нижней Тунгуски вдается в обширную и пустынную часть Восточной Сибири острым длинным языком. Вот здесь, на северной границе области, в зеленых лужах тайги синей лентой лежит Чиркуо, приток Вилюя.

Скробов — летчик минимума «один-один». Есть такое определение на летном языке. Это значит, что ему разрешается летать при высоте облачности в сто метров и видимости в один километр. Попросту говоря, самолет Скробова могут выпустить в любую погоду. Сколько раз он летал в северную тайгу на самые трудные задания? Сто, тысячу, десять тысяч? Скробову знакомы на северной трассе каждый кустик, каждая виска (Виска — ручей, протока). Песчаные берега рек, полого спускавшиеся к воде и утрамбованные силой течения, он ощупал колесами своего моноплана.

Он знает, что близ устья Чиркуо нет ни одной посадочной площадки. Берега реки здесь каменисты и обрывисты. Лишь одно светлое пятно в темно-зеленой тайге отметит глаз пилота. По своим размерам оно как будто могло бы послужить посадочной площадкой, но это марь. Скробов видел ее однажды с бреющего полета, когда летал сбрасывать продукты геологам: предательская твердость гладкой поляны, а присмотришься — темные припухлости кочек, упругие колебания высокой болотной травы и кое-где зайчик отраженного водой солнечного света. Приземлишься, не разгадав обмана, и хрустнут, ударившись о кочку, шасси, и тупой нос вставшего на дыбы «Яка» с шумом разбрызжет черную болотную воду.

Скробов решает: только вертолетом удастся спасти охотника. Иного выхода нет. Лишь вертолет может приземлиться, не касаясь земли. Для этой машины не страшно болото, воздух — ее надежная опора, пока в баках остается хоть декалитр горючего.

Скробов снимает трубку:
— Девушка, мне Науменко, срочно.
— В Киренске — ни одного вертолета, — отвечает Науменко, выслушав пилота. — Все ушли на точки.
Скробов бросает беглый взгляд на карту:
— Ближе других к устью реки Чиркуо точка, где находится экипаж Касьяненко.

Лучшая радистка порта, белокурая двадцатилетняя девушка с тонкими и нервными пальцами пианистки, пытается еще раз связаться с «МИ-4».
— Борт 31408, борт 31408! Как слышите прием?..
Но «МИ-4», отделенный от Киренска несколькими сотнями километров тайги, не отвечает.

III

Полдень. Тайга

Три дня и три ночи, одиноко лежа в чуме и слабея с каждым часом, старик прислушивался к звукам тайги, прислушивался к глухому, гаснущему стуку сердца. Голода не чувствовал, только очень хотелось пить. Собрав последние силы, он поворачивал онемевшее тело и, опершись о землю рукой, которая еще подчинялась ему, пил воду из котелка. После этого он долго отдыхал, дыша часто и хрипло. Три дня и три ночи назад ушел за помощью его друг, Данила Петров.

— Я скоро,— говорил Данила. — Лежи, Василь Прокопьич, не бойся: Данила Петров шибко ходит. Ой, шибко! Нюльга (Нюльга — дневной переход (эвенк.).) у меня будет большая. День и ночь буду идти. Четырех учиков3 возьму. Менять буду учиков-то.

Маленький проворный Данила уложил в мешок консервы, сахар, лепешки, патроны, туго затянул мешок веревкой.
— Собак тебе оставлю. Черную оставлю, Серого. Хорошие собаки.
Оленей стеречь будут, зверя отгонять. Я шибко пойду. Афанасия Прокопьева, рыбака, встречу. Афанасий в Наканно пойдет. Шибко ходит Афанасий. День будет идти, ночь будет идти — придет в Наканно. Даст телеграмму. Ты жди, Василь Прокопьич!

И Василий Прокопьич ждал. Тайга научила его великому искусству долготерпения. Он ждал, хотя не был уверен в том, что ему смогут помочь. На оленя больного не положишь... Самолету нужно сто шагов чистой, свободной от кустарников и пней дороги. А вблизи нет ни одной полянки. Только болота. Он не мог сказать этого Даниле, потому что язык не повиновался ему, и Данила ушел. Может, старый друг тоже понимал, что все усилия бесполезны, но он ушел, чтобы сделать то, что мог сделать.

...Сквозь дымовое отверстие в конусе чума видно, как плывут вверху белые высокие облака. В конце концов что изменится, если он останется здесь, в тайге, навсегда? И отец его, Баркауль, знаменитый мастер самострелов, остался в тайге, и дед его, и отец деда.

Будь он поближе к селу, его спасли бы доктора. В прошлом году, зимой, с ним тоже стряслась беда, и доктора спасли его. Самолет опустился на поляну неподалеку от места, где он лежал, уткнувшись лицом в снег, и там же, рядом с ним, стыл на ветру убитый им медведь. В тот день он впервые почувствовал в себе старость...

Он нашел в лесу берлогу — она белела в утренних сумерках могильным холмом. Не спеша оградил он лежку частоколом, чтобы хозяин тайги не мог выскочить неожиданно и броситься на охотника. Закончив работу, присел на ствол упавшей березки, нащупал в кармане трубку и сказал тихо, сам себе: «Однако, теперь закурим».

Охотник, после того как он забьет колья у входа в берлогу, обязательно должен сказать, что хочет закурить. Так делали отец и дед, так делал и он — и не потому, что слепо верил в святость обычаев: просто он знал, что одно упоминание о табаке, о трубочке, которую обычно выкуриваешь после тяжелой и нервной работы, успокаивает, и у таежника, взволнованного близостью зверя, становится глубже и спокойней дыхание, и руки становятся тверже, увереннее.

Но в тот раз он и впрямь решил закурить, да только табак никак не хотел сыпаться в трубочку, пальцы тряслись, и табак падал на утоптанный снег. Вот тут-то он понял, что встретился не с медведем, а со старостью и с ней предстоит выдержать борьбу.

У Василия Прокопьича была «тозовка» — малокалиберная винтовка. Он умел убивать медведей из малопульки и гордился этим; немногие охотники из Наканно ходили на «дедушку» с таким оружием. Охотник выстрелил в медведя, прицелившись так, чтобы попасть между маленьких злых глаз, чуть пониже того костяного нароста на лбу, который не пробивают пули даже крупного калибра. Василий Прокопьич неудачно выстрелил. Медведь бросился на него, и охотник ударил зверя пальмой. На этот раз прицел был верным, но старик не смог удержаться на ногах, и медведь уже в агонии смял его.

Самолет вывез Василия Прокопьича из тайги, а доктора искус но зашили раны; вот только припадать стал на ногу...

Две недели назад, когда он собрался в тайгу, родные не хотели пускать его. «Ты живешь хорошо. Среди твоих сыновей и внуков есть и охотники, и учителя, и врачи, — говорили ему. — Они будут кормить тебя и смотреть за тобой, ты проведешь старость в теплом доме, а по вечерам будешь смотреть в клубе кино».

Но тайга позвала его. И он ушел.
— Посмотрю маленько, как белка, — сказал он. — Надо подсказать молодым, где промышлять зимой. Молодые-то не все знают.

Он долго бродил по тайге, все присматривался. Видел грибы, наколотые белками на сухие острые сучки: рыжики и грузди висели низко, у земли. Значит, белка была проходной, значит, она очень спешила, и ей некогда было взбираться на вершины деревьев, чтобы устроить там постоянные кладовые, и она, повинуясь извечному инстинкту, торопливо оставляла на деревьях запасы, которые ей уже не понадобятся. Еще он заметил, что на земле, под кедрами и соснами, мало было шелухи от шишек. Белку гнало отсюда предчувствие зимнего голода, неурожай. Поздние весенние морозы убили нежный сосновый и кедровый цвет.

Долго, таясь за деревьями, следил он за смелыми прыжками ярко-рыжих пушистых зверьков и приметил направление, в котором шла кочевка. Белки шли на юг. Если бы не болезнь, через пять-шесть дней добрался бы он до Наканно и сказал охотникам, что им нужно просить у летчиков самолеты и бригадами перебираться на юг, к верховьям Тунгуски.

Но болезнь, предупреждавшая о себе сильной головной болью, свалила его одним ударом, когда он волок тяжелое бревно, чтобы устроить для оленей дымокур. У него подкосились ноги, будто кто стукнул сзади под колени, и перед глазами затрепетало красное полотнище...

И вот он лежит в чуме и видит над собой чистые высокие белые облака. Их тени заглядывают в чум и скользят по его лицу.

...Он не знает, что от таежника к таежнику, от радиста к радисту, от летчика к летчику тысячекилометровой эстафетой прошла весть о несчастье. Десятки людей, еще вчера ничего не знавшие о существовании охотника Василия Прокопьича Каплина, думают о том, как его спасти. Но как?

(Окончание следует)

В. Смирнов
Рисунки М. Клячко

 
# Вопрос-Ответ