Артур Лундквист. Вулканический континент

01 марта 1960 года, 00:00

Продолжение. Начало «Вокруг света» № 1—2.

Вулканы, индейцы

Экуадор следовало бы назвать Вулканией. Ни одна другая страна в полосе экватора не может похвастаться таким количеством вулканов.

Сколько бы ни светило горячее тропическое солнце, десять самых высоких вулканов всегда покрыты снегом и льдом. Вокруг них столпились меньшие вулканы и словно замерли от восхищения. Они закутываются в облака, на миг сбрасывают с себя их покров и снова надевают.

Над джунглями высится Сангай; из его кратера вырываются столбы пламени, ночью гора охвачена кроваво-красным заревом, пепел засыпает окрестности. Выше всех Чимборасо, он поднимается на шесть тысяч метров над уровнем моря, и кажется, будто подножие его где-то у самого Тихого океана. Котопахи немного ниже, но это один из высочайших действующих вулканов в мире.

Как правило, в этом краю вулканов царит полное безмолвие и тишина. Но иногда земля вздрагивает, словно от удара, тяжелого, глубокого и первобытно сильного: начинается землетрясение; людей охватывает ужас. Есть смельчаки, которые смеются над молнией и громом, но вряд ли кому придет охота смеяться во время землетрясения.

Анды с их вулканами — это мир индейцев. Молчаливые, с выражением терпеливого ожидания на лице, они обрабатывают землю по склонам вулканов, а селения их раскинулись у самого подножия этих опасных гор, будто сама опасность может служить им защитой.

У индейцев такой вид, словно они еще не совсем проснулись. От них веет какой-то отрешенностью от жизни. Они могут смеяться, но вы никогда не знаете, что означает этот смех. Он чем-то напоминает землетрясение.

Индейцы либо совершенно неподвижны, словно каменные изваяния, либо, наоборот, делаются вдруг быстрыми и порывистыми, и тогда они почти бегут со своей тяжелой ношей, словно птицы, взлетая в развевающихся одеялах вверх по склонам гор и обрывов.

Индейцы Анд живут очень обособленно. Они почти не поддаются влиянию извне и твердо придерживаются тех форм жизненного уклада, к которым с давних пор привыкли.

Где бы они ни жили, они всюду чувствуют себя чужими, не перуанцами или экуадорцами, а именно индейцами. Это народ Анд, дети высоких гор.

Имбабуро

Индейский рынок в Отавало — одно из интереснейших в Экуадоре зрелищ. Он бывает по субботам утром, и вот мы выезжаем в пятницу на автомобиле из Кито, направляясь в Отавало.

Въезжаем в широкую долину между горными хребтами. Куда ни бросишь взгляд, всюду колосится пшеница, пасутся стада. Крупные асиенды и скученные землисто-серые индейские селения.

По склонам клубится дым множества невидимых костров, кольцами поднимается выше и выше и, наконец, сливается с облаками. Шофер, полуиндеец из столицы, объясняет нам, что это старинный обряд вызывания дождя. Дым должен достигнуть облаков, тем самым как бы создается связь между землей и небом. Поэтому костры надо зажигать высоко в горах и так, чтобы было побольше дыма и поменьше пламени.

На индейских похоронах за гробом шла толпа бедняковМестность становится все более холмистой; земля здесь достаточно твердая и каменистая, чтобы отдать ее индейцам. Здесь растут картофель, кукуруза и желто-зеленые в полоску агавы.

А вот и вулкан Имбабуро, именем которого назван этот край. Это не мирно спящий вулкан, а скорее господин и владыка. Он отражается в тихом озере, раскинувшемся у его подножия.

Вулкан — это тоже поле, по склонам поднимаются аккуратные квадратики возделанной земли. Внизу лежат индейские селения: землей здесь владеют, как и в старину, сообща.

Озеро у подножия вулкана называется Сан Пабло; это необычно гладкое, словно подернутое дымкой зеркало, глубокое, таинственное и сказочное.

Заходим в индейскую хижину, низко осевшую под соломенной крышей. Хижина кишит какими-то маленькими зверьками: это морские свинки. Они сидят, бегают, кувыркаются, где только можно. Обитатели хижины очень осторожны: как бы не наступить на зверька. Дети играют с ними, как со щенятами.

Индейцы разводят этих животных, и в некоторых домах их сотни. Они живут среди людей, спят вместе с людьми, подбирают остатки пищи. Мясо морской свинки — излюбленное кушанье индейцев. Его едят на праздники, приносят в дни поминания умерших на могилы родных и близких. Приготовляют морскую свинку с картофелем, причем в котел ее кладут прямо с головой, шкурой и внутренностями. Это очень вкусное и изысканное блюдо.

Индейский рынок в Отавало

Утренняя заря еще прячется в облачной дымке, а на рынке в Отавало уже кипит жизнь. Со всех сторон сюда идут индейцы по двое или группами, почти каждый сгибается под тяжелой ношей. Вот целая процессия, которую возглавляют флейтисты и факельщики. Участники процессии несут изображения святых и знамена со священными символами из соломы или бумаги.

Отавальские индейцы происходят от древнего племени инков, хорошо помнят о своем былом величии и держатся с большим достоинством. Мужчины носят длинные косы, белые полотняные штаны до колен и шерстяные одеяла. Обычно они сидят дома и ткут, а женщины работают в поле. Косы только у мужчин, а женщины должны довольствоваться длинными свисающими на плечи волосами.

В Отавало есть два рынка: меньший находится в самом городе, а больший — за городом, на открытом месте, огороженном с двух сторон низкой каменной стеной. Торговцы располагаются здесь длинными рядами. В первых рядах продают шерстяные ткани и одеяла, затем — фетровые шляпы, глиняную посуду и кувшины. На одном конце рынка заключаются сделки по закупке шерсти, на другом стоят лотки с продуктами.

Несмотря на толчею, здесь довольно тихо, как, впрочем, всюду, где собираются индейцы. Кажется, будто вы внезапно оглохли или смотрите немой фильм. Индейцы долго торгуются, но при этом произносят лишь отдельные слова, да и то почти шепотом, напоминающим S, стрекотание кузнечиков в траве. Но чаще всего они стоят совершенно неподвижно, словно оцепенев, глядя на интересующий их товар. Потом внезапно покупают его или так же внезапно поворачиваются и идут дальше.

Торговцы снедью помешивают в горшках и разливают по металлическим кружкам грязновато-серый отвар, делят еду на порции и подают покупателям на газетных листах. Покупатели по очереди, не говоря ни слова, протягивают монету: торговцы, очевидно, заранее знают, что кому нужно, а может быть, товар определяется достоинством монеты.

Неожиданно начинается дождь; шерстяные ткани и фетровые шляпы покрываются каплями. Но никто не обращает на это внимания, торговля идет как ни в чем не бывало.

Вдруг раздается треск фейерверка, постепенно он приближается к рыночной площади. Стайка детей радостно устремляется туда. Лица индейцев, на которых минуту назад была написана глубокая меланхолия, светлеют. Треск слышится уже совсем близко и скоро переходит в целые серии громких взрывов.

Оказывается, на земле лежит лента, набитая порохом. Она тянется с окраины города через всю рыночную площадь и исчезает на главной улице. Лента горит медленно, одна за другой следуют багрово-красные вспышки, все вокруг окутывается ядовито-синим вонючим дымом. Индейцы стараются стать как можно ближе к ленте, так что порох воспламеняется у самых ног; они стоят совершенно неподвижно, но лица сияют необыкновенной радостью.

Мы прячемся от дождя в машину и продолжаем наблюдать рыночные сценки.

Вот молодая мать с грудным ребенком на спине наклонилась над расставленными на земле кувшинами, осматривает их, наконец берет один в руки и сосредоточенно проводит по нему пальцем. Потом достает кошелек и покупает этот кувшин. Но как она понесет и ребенка и огромный кувшин? Оказывается, это не проблема: она снимает ребенка со спины, сажает его в кувшин, так что видна только голова, обертывает кувшин куском материи, купленной раньше, и кладет себе на спину.

Когда наступает пора закрывать рынок, на площади появляется небольшая группа индейцев с медными трубами, позеленевшими от времени. Из труб изливается поток мычащих и булькающих звуков. Толпа на площади молчаливо смотрит на музыкантов. А дождь все моросит и моросит.

Кито — тихая столица

Кито — самая тихая и самая идиллическая из всех южноамериканских столиц. Хотя здесь живет более двухсот тысяч человек, кажется, что вы попали в небольшой провинциальный город. Пятьдесят семь церквей, узкие крутые улицы, почти полное отсутствие промышленных предприятий — вот облик Кито. До сих пор он производит впечатление старого колониального города.

Кито расположен в долине, у подножия древнего вулкана. Если в ясный солнечный день вы подниметесь на один из окрестных холмов, то увидите вздыбленные волнами хребты и вершины, покрытые огромными шапками снега. Когда наступает ночь, вершины белеют во мраке, словно матовые лампочки, распространяя бледный, призрачный свет, а раскинувшийся где-то внизу и озаренный сотнями огней город напоминает усеянный звездами небосвод, вдруг погрузившийся на дно сказочного озера.

Кито вырос на местности, сплошь иссеченной застывшими волнами гор, все улицы ведут либо круто вверх, либо вниз.

Вдоль улиц вытянулись в ряд небольшие магазины: в них торгуют представители многих наций, но «господствуют» индейцы. Они сплошь заполняют и торговую площадь и прилегающие к ней переулки; всюду мелькают их пестрые одеяния. Индейцы, живущие в городе, несколько более шумливы, чем их деревенские собратья, и все-таки вам кажется, будто наибольший шум здесь производят запахи и краски.

В обычные дни у вас создается впечатление, что больше всех церковь в Кито посещают индейцы. То и дело можно наблюдать, как они пробираются через тяжелые резные церковные двери с ребенком и ношей на спине. Забыв и о ребенке и о ноше, они погружаются в молитву.

Церковь для индейца — это настоящий оазис; здесь он отдыхает, окутанный ароматом курений и белых лилий, в блеске утраченного, но обещанного вновь великолепия. Женщины наклоняются и, причмокивая, целуют ступени лестницы. Исповедуются во весь голос, словно желая сообщить присутствующим о своих прегрешениях.

Четырнадцатое января, воскресенье. Моросит мелкий дождь.

Рано утром нас разбудил неистовый колокольный перезвон, который доносился со всех сторон: звонили во всех церквах города. Затем запели детские хоры, голоса звучали слабо, нежно и проникновенно, и трудно сказать, чего в них было больше — радости или грусти.

Целый день во всех церквах служат мессу за мессой, хотя и с перерывом на обед: одной молитвой сыт не будешь. Люди, одетые в черные плащи, с достоинством шествуют по улицам, невзирая на дождь. Здесь и белые и метисы, но все они сейчас испанцы и католики с головы до пят. Индейцы в красных одеялах и забавных, сидящих на самой макушке шляпах выделяются в толпе, словно крупные пятна крови. Они шлепают своими черными ногами по лужам, так что во все стороны взлетают фонтаны.

Перед заходом солнца снова звонят колокола. Идет последний дождь, окрашенный лиловыми сумерками, и, наконец, проясняется. Вспыхивают крупные золотисто-синие звезды, месяц плывет высоко над горизонтом. По площади, где все тонет в благоухании роз, гуляют влюбленные. В церквах снова трудятся священнослужители, чтобы выжать из воскресенья все, что только можно; храм сияет огнями, словно золотой ларец, а по стенам и полу колеблются тени.

В понедельник утром нам пришлось наблюдать индейские похороны: за гробом шла толпа бедняков. Но гроб был дорогой, с обивкой из фиолетового бархата. На нем лежало множество шуршащих бумажных цветов. Ближайшие родственники покойного были в самых ярких одеждах, какие только можно вообразить: на женщине, например, была синяя юбка, желтая кофта, красная шаль и зеленая фетровая шляпа (возможно, все это было взято у соседей).

Путешествие между вулканами

Мы едем по узкоколейной дороге из Кито в Гуаякиль. На прямых участках пути машинист пытается увеличить скорость, но вагон начинает подпрыгивать и раскачиваться из стороны в сторону, и приходится все время притормаживать.

Погода сегодня пасмурная, так что с вулканами нам не очень повезло. Облака обволакивают их вершины, словно густые черно-белые клубы дыма. Изредка в просвете промелькнет покрытый снегом гигантский конус и снова исчезнет. Наш вагон несется через узкие долины, вверх и вниз по горным склонам, между кукурузными полями и эвкалиптовыми рощами. Иногда он врезается в стелющиеся по земле облака, и тогда все окутывается непроницаемой пеленой.

Земля здесь большей частью покрыта толстым слоем пористого вулканического пепла, реки прорезают в нем глубокие русла. Деревьев мало. Лучше всего здесь растут кукуруза, картофель и трава на пастбищах, где пасутся крупный рогатый скот и овцы. Затем скот перегоняют на другие, прибрежные, пастбища, чтобы он отъелся на сочной траве саванн, после чего отправляют на бойни Гуаякиля.

Наш вагон петляет по речной долине, медленно опускаясь вниз. А внизу, в довольно опасном соседстве с вулканами, среди пышных садов расположился город Амбато.

Сделав несколько кругов вокруг города, мы осторожно въезжаем в долину и ныряем между домами. Поезд катит по улицам, как трамвай.

Амбато лежит у самого подножия Чимборасо. Наш вагон медленно карабкается вверх, делая широкие петли вокруг вулкана. Наконец мы взбираемся на пустынное paramo (Рагamo (исп.) — безлесное плоскогорье.) где зеленеют маленькие островки жесткой, как железо, травы да пасутся ламы. Ветер рябит воду в небольших озерках, над низкими соломенными хижинами клубится синий дымок, небо сияет ослепительной голубизной.

А вот и сам Чимборасо выглядывает из-за облаков.

Гора так отвесно поднимается вверх, что снег с трудом удерживается на ее склонах. Между узкими снежными полосами мрачно чернеют каменные глыбы.

Дальше склон опускается длинными волнами к Риобамбе. Там растут вишневые деревья, и, когда с Чимборасо дует холодный ветер, они низко сгибаются под его порывами. Этот ветер начинает дуть ровно в одиннадцать утра и несет с собой серовато-белые облака вулканического пепла. Наш вагон стоит на запасном пути, пропуская товарный поезд. Мы выходим подышать свежим воздухом и чувствуем, что вокруг идет борьба между жаркими солнечными лучами, согревающими землю, и ледяным дыханием гор. У вишни есть все основания подрумяниваться только с одной стороны, а с другой оставаться белой.

Дорога на побережье

Риобамба лежит в долине ровной и плоской: каменные стены, вулканическая пыль, дым из паровозных труб, деревья, усыпанные белыми и красными цветами.

В этом городе торгуют зерном, шьют шерстяную одежду и приготовляют спиртные напитки. Бродячие торговцы предлагают миниатюрные скульптуры и выдолбленные плоды с вырезанным внутри изображением какого-нибудь предмета.

Снова едем, теперь уже вниз, описывая спираль за спиралью вокруг Чимборасо. Кажется, что вулкан держит наш вагон на длинной цепи, словно собаку. А дорога тем временем спускается в узкую и длинную речную долину. Среди пшеничных полей стоят одинокие асиенды с красно-фиолетовыми крышами. Через узкие быстрые реки перекинуто множество небольших мостов.

Быстро меняется пейзаж.
Длинное мелкое озеро постепенно переходит в сильно заболоченный луг, весь поросший камышом. Здесь пасутся стада коров, овец, лошадей и мулов, иногда животные заходят в воду, и тогда виднеются только их спины. За ними присматривают пастухи — индейцы и индианки. Нередко они бредут по пояс в воде, чтобы не потерять стадо из виду.

Молодая мать несет на спине и ребенка и только что купленный кувшинОдни жнут камыш серпами и уносят его на спине большими вязанками, с которых струится вода. Другие ловят сетями рыбу. Дети ездят верхом на пасущихся животных.

И снова горы обступили долину. На крутых склонах, на головокружительной высоте индейцы пашут на быках или мулах. Пашня расположена почти отвесно, и кажется просто невероятным, что всходы не сползают вниз.

Ровные квадраты полей доходят до самой вершины. А там видна группа невзрачных хижин, крытых соломой; издали кажется, что это ласточкины гнезда.

Иногда склоны кажутся полосатыми, как зебра, иногда пятнистыми, как шкура леопарда, в коричневую и бледно-серую клетку. Индейцы же упорно одеваются в красное и издали похожи на маленьких красных насекомых, ползущих по крутому обрыву.

Разбросанные по всей долине луковые поля сразу же бросаются в глаза своим необычным синеватым цветом; вы словно слышите, как растут стебельки лука, ощущаете во рту его вкус.

Вдруг растительность почти исчезает, склоны гор становятся голыми, а земля — сухой и пыльной. Всюду песок да красные кактусы: это пустыня. Река кажется черной и тяжело извивается между камнями.

Потом нас окутывает туман, он как бы сглаживает все неровности местности. Густой желтый туман, словно пропитанный пылью. Мы двигаемся медленно, непрерывно давая гудки, будто корабль в тумане. Призрачными тенями мелькают за окном дома, деревья, люди.

Но вот начинается спуск, полоса тумана наверху превращается в огромное облако, которое плывет над горами. Мы едем под широким облачным сводом, в узенькой полоске солнечного света. У нас такое ощущение, будто мы вдруг очутились под водой.

Полотно железной дороги тянется по самому краю ущелья. Там глубокий провал, уходящий вниз уступ за уступом. Мы едем по узкой извивающейся ступеньке, постепенно спускаясь на дно бездны, где несет свои воды река. Кажется, никогда не будет конца этому спуску; каждую минуту перед нами открывается новое, еще более глубокое ущелье.

Когда становится совсем темно, горы вдруг отступают, и мы въезжаем в небольшой городок, дышащий зноем джунглей. Дома здесь на сваях, глубоко забитых в болотистую почву, стены из бамбука и плохо защищают от посторонних глаз. Когда внутри зажигают свет, на стенах возникает черно-белый узор силуэтов и теней.

У большинства жителей городка черная кожа: у населения побережья сильная примесь негритянской крови.

Дальше прямая как стрела дорога идет через джунгли и саванны.

Внезапно слышится неистовый звонок, предупреждающий об опасности, и в тот же миг нас ослепляет сильный луч прожектора, вонзившийся в вагон из темноты: навстречу по тому же пути идет поезд...

Наш машинист тормозит, гудит, останавливается, потом дает задний ход. Встречный поезд тоже останавливается. Оба машиниста соскакивают на землю и бегут навстречу друг другу. Однако вовсе не для того, чтобы драться или ругаться. Напротив, они бросаются друг другу в объятия и ведут себя, как добрые старые друзья. Какая приятная встреча на железнодорожном полотне, да еще ночью!

Мы переходим на другой путь. И снова мчимся в кромешной тьме. Какие-то склады, причалы, черная вода. Железная дорога поворачивает налево. И на самом горизонте на фоне ночного неба мы видим бледное сияние, как бы исходящее от огромной скрытой абажуром лампы. Сияние, привлекающее целые тучи насекомых. Со всех сторон летят они туда, к Гуаякилю — далекому ночнику равнины.

Тропический город Гуаякиль

Гуаякиль — крупнейший город Экуадора (триста тысяч жителей), порт, соединяющий страну с внешним миром, важный экономический центр.

Прямо на тротуарах лежат толстым слоем кофейные и какаовые бобы, подсушиваясь на солнцепеке. По ним медленно ходят негры и переворачивают бобы босыми ногами.

Гуаякиль лежит не у самого моря, а на реке Гуаяс, по берегам глубокого залива и широко разветвленной дельты. Песчаные наносы значительно затрудняют судоходство, и теперь запланировано строительство нового порта на одном из рукавов реки, свободном от наносов.

На Гуаяс гремят и скрежещут землечерпалки, теснятся всевозможные суда и баржи, ревут гудки, звенит судовой колокол.

По реке плывет множество всяких предметов: деревья и кустарники со змеями и всякими зверьками, целые острова из цветов, трупы животных с поедающими их коршунами и воронами, огромные стволы легкого как пробка бальзового дерева.

Гуаякиль сильно пострадал от пожаров, и в городе осталось мало старых домов. Здесь главным образом высокие многоэтажные здания, хорошие тротуары, решетчатые окна, в которых жужжат вентиляторы и холодильные установки.

Выше всех в Гуаякиле «живут» покойники: кладбище представляет собой амфитеатр, расположенный на склоне высокой горы: это огромный полукруг из белых крестов, резко выделяющихся на красной земле.

Самая обычная для Гуаякиля картина: по улицам идет мужчина, глядя прямо перед собой, и несет на плече детский гробик. Иногда он идет один, а иногда следом плетется изможденная женщина и несколько оборванных ребятишек.

Банановая драма

Экуадор принадлежит к числу слаборазвитых стран и испытывает немалые трудности в том, чтобы сбалансировать свой бюджет. Основными статьями экспорта являются бананы, какао и кофе. Бывают годы, когда больше всего вывозится какао. Но, как правило, на первом месте стоят бананы. Экуадор является крупнейшим в мире экспортером бананов, и Гуаякиль мыслит и чувствует бананами.

Матери шли с мачете в руках и требовали, чтобы для их детей была построена школаНаша встреча с Энрико Хилем Хильбертом была очень кстати. Хильберт — известный романист и в то же время руководитель профсоюза, так что он великолепно знает эту банановую страну.

Хильберт удивительно молодо выглядит, хотя в течение тридцати лет непрерывно участвовал в той литературной и социальной борьбе, которая происходила на побережье. У него длинные темные вьющиеся волосы, густые брови и полные губы: чувствуется примесь негритянской крови.

Он предлагает нам поехать на следующий день на банановые плантации.

И вот мы на одном из тех катеров, что непрерывно перевозят пассажиров с одного берега реки на другой. Наше судно имеет довольно жалкий вид; с бортов нас защищает от ветра оборванная мешковина, мотор так дрожит, что, кажется, вот-вот выскочит из промасленного капота; над ним стоит, согнувшись, машинист-негр. Катер благополучно избегает столкновения с плывущими по реке бревнами и разным хламом и быстро приближается к Дурану.

Дуран — это крупный перевалочный пункт, куда грузовики доставляют целые горы бананов.

На улицах стоят ларьки торговцев всякой снедью и фруктами. Многие утоляют голод, стоя у ларька. По улице медленно прохаживается щеголеватый полицейский. На нем патронные ленты и пистолеты, сапоги со шпорами, в руке плеть, на пальцах крупные рубиновые кольца, во рту сверкают острые белые зубы, а взгляд подобен удару кинжала. Где бы он ни появился, вокруг сразу становится тихо и пусто или все застывают на месте. Он наслаждается сознанием своей власти, упивается собственной злобой, как сильнодействующим ядом.
И вот мы в стране бананов. Сначала проезжаем район будущих плантаций, где лишь недавно выжигали лес; люди врубаются в землю среди обугленных пней и стволов, женщины, согнувшись в три погибели, сажают семена бананов, за спиной у них висят совершенно голые ребятишки. Еще несколько километров, и начинается сплошной банановый лес.

Дороги, врезающиеся в банановый лес, несколько хижин на деревянных столбиках, группа деревьев, дающих редкую узорную тень, пара спутанных лошадей, небольшой ларек. А вокруг целое море бананов.

Мы заходим в хижину. Почти пустые комнаты, на стенах висит немного одежды, в углу свернуты спальные циновки, на полу — грязная посуда. Иногда цветное изображение мадонны с укрепленными перед ним бумажными цветами.

На банановых плантациях господствует своего рода феодальная система. Землевладельцы сами хозяйства не ведут: сдают землю в аренду беднякам-издольщикам, которые возделывают бананы, какао, кофе или рис. Арендаторы могут уплатить арендную плату только продуктами своего труда, а цена на эти продукты устанавливается очень низкая. Как правило, большая часть урожая идет землевладельцу, а арендатору с семьей остается так мало, что он едва сводит концы с концами.

Положение на банановом рынке целиком и полностью зависит от американской компании «Юнайтед фрут», в руках которой весь банановый экспорт. «Юнайтед фрут» определяет качество бананов, и определяет так, как это выгодно ей, открывая широкие возможности для спекулятивных сделок и всяких темных махинаций. Бананы, которые оцениваются как «несортовые», настолько дешевы, что продавать их уже не имеет смысла, и их выбрасывают в реку. Бывали годы, когда компания браковала половину всего урожая бананов.

В прошлом году, когда из трех тысяч связок бананов было забраковано две тысячи пятьсот, арендаторы взялись за мачете и стали разыскивать хозяев, чтобы свести с ними счеты.

Арендаторы непрерывно борются с землевладельцами с помощью профсоюзов и кооперативов. Однако противоречия настолько обострились, что дело нередко доходит до кровопролития. Когда обстановка особенно накаляется, правительство посылает войска — разумеется, для защиты интересов землевладельцев. И тогда в банановых лесах трещат пулеметы. «Юнайтед фрут» экспортирует бананы, обильно политые кровью.

Землевладельцы делают все возможное для того, чтобы местное население оставалось неграмотным, и, когда нужна школа, не допросишься даже крошечного клочка земли. Недавно матери устроили здесь демонстрацию: они шли с мачете в руках и требовали, чтобы для их детей была построена школа.

В банановом районе нет никакого социального обеспечения. В период дождей здесь все залито водой, и район превращается в огромное болото. Однако у бедняков нет возможности уехать отсюда хотя бы на время, и они вынуждены жить среди москитов и змей. Неудивительно, что здесь на побережье самая высокая в мире детская смертность.

Экуадор — одна из самых маленьких стран в Южной Америке, и все-таки он глубже, сильнее, чем другие страны, расколот на две половины: горная часть и прибрежная не имеют между собой ничего общего. Разница в высоте составляет три-четыре тысячи метров, и их климатические условия прямо противоположны. В горах производятся лишь предметы самой первой необходимости, экономика развита плохо, нет промышленности, нет товаров, которые могли бы пойти на экспорт, многое нужно импортировать, чтобы удовлетворить хотя бы самые насущные потребности населения. На побережье, напротив, — изобилие тропических продуктов, большой экспорт, сверхжаркий (также и в политическом смысле) климат.

Горы — это край прохлады, тишины и молчания, здесь царят раздумье, покорность, невзыскательность, и все тонет в неподвижном безвременье, здесь нет ничего, кроме вулканов и зияющей пустоты, крестьян и их стад. Зато побережье — это страна, где все бурлит страстью, нетерпением, энергией, здесь всегда шумно, сюда устремляются все новые и новые потоки людей; здесь царит дороговизна, а воздух насыщен мятежом, который плавится в тропической жаре и с каплями пота стекает на землю.

Сокращенный перевод со шведского К. Телятникова

Рисунки Г. Филипповского

Просмотров: 5534